Текст книги "Физрук: на своей волне 6 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Ну-у… Я даже предположить не мог, что всё может сложиться именно так. Что обидчик пацана окажется не просто каким-то абстрактным алкашом-соседом, а моим же коллегой, учителем из школы. Да ещё и соседом по подъезду и по дому.

Это само по себе было неожиданно.

Но куда большей неожиданностью для меня стало осознание того, что этот самый Иосиф Львович, оказывается, и правда служил в десантных войсках. На Глобусе прямо сейчас была надета тельняшка. Застиранная, с растянутым воротом и пятнами неизвестного происхождения.

А на голове нашего географа был надет берет. И причём берет этот был не какой-нибудь «обычный»… Берет был краповый.

Вот тут я уже перестал просто удивляться. Я начал по-настоящему осмысливать увиденное.

Кто такие десантники, которые могли сдать норматив на краповый берет, я очень хорошо узнал ещё в своей прошлой жизни. Это были люди, прошедшие через ад, через отбор и ситуации, где слабые ломались, а сильные шли дальше, сцепив зубы.

Такие десантники – это были те самые ребята, которые творили, по сути, самые настоящие чудеса. Потому что иначе они просто не умели.

И если Иосиф Львович действительно сдал этот норматив, и этот краповый берет был заслуженным… То выходило, что школьный географ был одним из этих самых «фокусников тельняшки».

Но жизнь, судя по всему, потрепала его очень жёстко. И трепала долго. Так, что в какой-то момент он начал крепко пить по-настоящему, основательно и запойно.

Однако и это было ещё не всё. Было ещё кое-что, от чего у меня глаза снова полезли на лоб. Третьим моментом, который я заметил в этой квартире и который окончательно выбил меня из колеи, была фотография в рамке, висевшая на стене.

Я подошёл ближе и всмотрелся.

На фотографии была запечатлена группа десантников. Фоном на снимке были горы Северного Кавказа. И по тому, как была выстроена группа, по тому, кто стоял в центре, я сразу понял главное. Командиром этого отряда был сам географ.

Иосиф Львович… в звании лейтенанта.

Вот тут всё окончательно встало на свои места – и краповый берет, и тельняшка, и даже его пьяные выкрики про ВДВ. Ничего из этого не было выдумкой. Это было прошлое, которое мужик не смог пережить.

Я несколько секунд стоял на месте, словно меня кто-то прибил к полу, и одновременно пытался осмыслить то, что сейчас видел перед собой. Мозг упирался, буксовал, в голове у меня кое-что совершенно не укладывалось. Ну как вообще могут существовать в одном и том же человеке наш школьный географ и лейтенант ВДВ, сдавший норматив на краповый берет.

Для меня это были два противоположных полюса, две реальности, которые по определению не должны были пересекаться. Хмурый Иосиф Львович с перегаром и тяжелым взглядом и десант, служба, Кавказ… И вот сейчас эти две реальности сошлись в одной точке – прямо передо мной.

Я ещё раз медленно провёл взглядом по фигуре, лежащей на диване.

Я прикинул возраст Иосифа Львовича. Ну сколько ему сейчас? Навскидку – лет шестьдесят, может, чуть больше. Если отнять от этого возраста тридцать лет, получалось, что служба вполне укладывалась по времени. Ничего невозможного в этом действительно не было.

Я прекрасно знал, что жизнь умеет выкидывать самые разные сюрпризы, в том числе и такие, от которых поначалу просто отказывает логика. Но на выходе получалось, что наш школьный учитель по географии —

ветеран боевых действий.

Увы… слишком многие мужики после завершения боевых действий не смогли вернуться к нормальной жизни. Кто-то держался год, может два. Но некоторые начинали прикладываться к стакану почти сразу, как только оказывались на гражданке. Постепенно. Сначала «по праздникам», потом «для сна», потом уже просто потому, что иначе становилось невозможно.

Иосиф Львович, судя по всему, пошёл по этому же самому пути. Медленно, но неуклонно. Алкоголь постепенно съедал его изнутри и разрушал всё, что ещё держалось на дисциплине и памяти о прежней жизни. Увы, точно такие же пропащие мужики были и среди моих сослуживцев, с которыми мы когда-то воевали бок о бок. Люди, которым ты доверял, которые прикрывали тебя под огнём, а потом сломались уже в мирной обстановке, когда врагом стала собственная голова.

Я тяжело вздохнул, в груди неприятно сжалось. Смотреть на всё это было откровенно тяжело из-за ощущения бессилия. Потому что сколько бы ты ни хотел обратного, сколько бы ни убеждал себя, что «можно было иначе». Но увы реальность чаще всего оказывалась именно такой, какой она сейчас лежала передо мной…

По крайней мере теперь мне становилось понятно, почему географ так жёстко напивается. Он был человеком одиноким, по сути брошенным, и, скорее всего, алкоголь для него был единственным способом хоть на время заглушить то, что до сих пор сидело у него в голове. А там, я не сомневался, было всякое.

Такое, после чего не каждый вообще способен остаться человеком.

И всё же, при всём уважении к его прошлому и понимании причин, один факт нельзя было игнорировать. Поведение Иосифа Львовича по отношению к соседям – к пацанёнку и его матери-одиночке, было отвратительным. Это уже не имело никакого отношения ни к службе, ни к боевому прошлому.

Это было просто недопустимо. Закрывать на это глаза нельзя ни при каких обстоятельствах. И с этим определённо нужно было что-то делать.

От автора:

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой меняет ход Афганской войны и допускает ликвидацию Горбачева: /work/358750

Глава 19

Я, конечно, не стану отрицать, что изначально шёл сюда именно с конкретным намерением. С намерением отвесить разбушевавшемуся соседу-алкашу пару крепких подзатыльников. Ну, чтобы он хотя бы на время пришёл в чувство и понял, что ведёт себя как скотина. Настрой у меня был жёсткий и прямолинейный.

Но теперь, когда вся картина сложилась целиком, стало очевидно, что так действовать нельзя. Нет Львович это честно говоря заслуживал. Однако все же такой подход сейчас был бы неправильным.

Подумав, как лучше поступить в этой ситуации, я развернулся и пошёл прямиком на кухню. Кухня встретила меня соответствующе. Запущенная, прокуренная, с липкими поверхностями…

На столе стояла всего одна кружка, и та была грязной, с мутным налётом по стенкам. На дне кружки ещё плескался самогон. Я поморщился, но времени на брезгливость тратить не стал.

Открыл кран с холодной водой и дождался, пока из него перестанет течь тёплая струя. Вода постепенно становилась всё холоднее, пока наконец не пошла действительно ледяная. Такая, от которой немеют пальцы. Только после я вылил остатки самогона в раковину, сполоснул кружку, и тут же наполнил её доверху ледяной водой.

Кружка приятно захолодила ладонь. Самое то. С этим «инструментом» я развернулся и пошёл обратно в комнату. Географ всё так же лежал на диване, раскинув руки и совершенно безмятежно храпя. Храп стал тяжёлый, прерывистый, с характерным бульканьем – признак того, что выпито было далеко не мало.

Я на секунду задержался в дверях и невольно подумал: а вдруг, когда Иосиф Львович так нажирается, у него действительно начинается белочка? Может, в такие моменты он уже себя попросту не контролирует и не понимает, что творит? Такой вариант исключать было нельзя. Алкоголь и сломанная психика – крайне паршивое сочетание.

Я подошёл к дивану, несколько секунд просто стоял и смотрел на спящего географа сверху вниз. Он выглядел жалко и одновременно опасно. На самом деле, типичное состояние человека, от которого никогда не знаешь, чего ожидать после пробуждения.

Решение было принято. Я больше не стал тянуть, а поднял руку с кружкой и выплеснул всюледяную воду прямо ему в лицо.

– Рота, подъём! – по-армейски рявкнул я.

Такие вещи, как правило, не забываются до самого конца. Можно пропить здоровье, угробить жизнь, довести себя до состояния, когда ночуешь в грязи и вони. Но даже тогда армейские команды, особенно те, что вбивались годами, сидят в подкорке намертво. И случай географа это подтвердил мгновенно.

Едва только слова сорвались с моих губ, как Иосиф Львович вздрогнул всем телом. Его будто дёрнули за невидимую нитку. Он резко вскочил с дивана, почти не опираясь на руки, оказался на ногах и вытянулся по струнке.

Движения были резкие, отработанные и чисто автоматические. Ни секунды раздумий – тело сработало раньше головы.

Географ тут же отдал мне честь. Краповый берет в этот момент всё ещё был у него на голове, так что козырял он не к голой макушке, а как положено, по уставу.

Однако при всём этом взгляд у Иосифа Львовича оставался мутным. Глаза стеклянные, словно он смотрел сквозь меня, не до конца понимая, где находится и что вообще происходит.

Львович явно действовал на автомате, вытащенный из сна и алкогольного дурмана единственным триггером, который всё ещё работал безотказно.

Ледяная вода, которую я только что вылил ему в лицо, стекала по его щекам, по подбородку, капала с носа. Капли быстро пропитали тельняшку, растекаясь по груди тёмным, неровным пятном. Ткань липла к телу, холодя кожу, но даже это географ будто бы не чувствовал.

– Вольно, – твёрдо произнёс я.

Команда подействовала не сразу, но через пару секунд напряжение в теле Львовича начало спадать. Рука медленно пошла вниз. Мутный взгляд наконец начал фокусироваться, словно туман в голове стал понемногу рассеиваться.

Теперь Львович действительно увидел меня.

Хотя и не сразу понял, кто именно стоит перед ним. Армейская мобилизация, вспыхнувшая в нём после команды, так же быстро и схлынула. Силы покинули его разом. Географ пошатнулся, сделал шаг назад и тяжело, почти безвольно опустился обратно на диван.

– Владимир Петрович… это ты, что ли? – зашептал географ.

Голос у него был хриплый, пересохший, с явной дрожью.

– Или у меня уже белка в очередной раз подкралась… и тебя передо мной на самом деле нет?

В его словах слышалось настоящее, почти детское сомнение. И страх – географ похоже не был уверен, можно ли доверять собственным глазам и голове.

Чтобы проверить себя, Иосиф Львович очень медленно протянул руку вперёд. Пальцы неуверенно подрагивали, он осторожно коснулся моей руки.

На секунду замер, будто ожидая, что сейчас его пальцы просто пройдут сквозь меня, как через дым или мираж. По всей логике, если бы я был галлюцинацией или плодом очередного алкогольного кошмара, именно так всё и должно было случиться.

Но этого не произошло. Его пальцы упёрлись в мою куртку. Географ прищурился, наклонил голову набок и теперь уже посмотрел на меня куда внимательнее.

– Настоящий… – озадаченно прошептал Львович.

И в тот же момент силы, которых у него и так почти не оставалось, окончательно его покинули. Тело обмякло, и он едва не завалился обратно в бессознательное состояние.

Было очевидно, что в голове Глобуса происходящее просто не укладывалось. Он явно не мог связать в одну картину то, что я стою перед ним здесь, в его квартире, ранним утром…

Но завалиться я ему не дал. Я мгновенно среагировал, уверенно подхватил его за ворот тельняшки, почти за шкирку, и удержал.

– Стоять, Львович. Не сейчас!

Следом я сделал то, что мы с ним уже проворачивали раньше. Причём не так уж и давно. Я развернул его в сторону ванной и повёл туда, крепко удерживая под локоть. Он не сопротивлялся, шёл покорно, почти на ощупь, позволяя вести себя. Мужик явно понимал, что сейчас лучше не спорить.

Мы направились прямиком в ванную комнату умываться. Причём на этот раз я решил не мелочиться. Я специально включил холодную воду, взял стоящую в углу лейку и, не раздумывая, поднял её над головой географа.

В прошлый раз подобных нехитрых манипуляций нам вполне хватило, чтобы «Глобус» окончательно пришёл в себя,

Но сейчас всё было иначе. В этот раз мне пришлось повозиться заметно дольше. Географ, судя по всему, выпил куда больше, чем тогда. И, похоже окончательно перешёл собственную привычную грань. Это, к слову, для него было не совсем характерно – раньше он всё-таки умел хоть как-то контролировать объёмы. Сейчас же организм просто не справлялся.

Я поливал его снова и снова, давая воде стекать по волосам, по лицу, по шее. Глобус тяжело дышал, судорожно глотал воздух и пытался удержаться на ногах. Его пальцы вцепились в край ванны, костяшки побелели, тело напряглось, но стоять ровно он всё равно не мог.

Наконец я выключил воду и убрал лейку. Географ так и остался в полусогнутом положении – практически в позе буквы «зю», перевешенный через ванну и тяжело опираясь на её бортик. Он приходил в себя медленно и болезненно.

Я огляделся по сторонам и заметил на крючке грязное, пропахшее затхлой сыростью и алкоголем полотенце. Я снял его и бросил Львовичу на плечи.

– Вытирайся, – коротко сказал я.

Задерживаться в ванной комнате я не стал. Ждать, пока он начнёт шевелиться и приводить себя в порядок, тоже не видел смысла. Итак было понятно, что на это уйдёт некоторое время. Я прекрасно понимал, что после такого количества алкоголя и холодной воды организм у него сейчас будет работать с задержкой.

Поэтому я вышел из ванной и направился прямиком на кухню, аккуратно переступая через разбросанные вещи и пустые бутылки.

Уже из кухни я обернулся и добавил, повышая голос ровно настолько, чтобы он меня услышал:

– Как закончишь вытираться – выходи на кухню. Я буду здесь тебя ждать, нам надо поговорить. Только давай без раскачки. Пошевеливайся побыстрее – времени у меня не особо много.

Львович ничего не ответил, но я и без этого прекрасно знал – он меня слышит.

Прошло несколько минут. Потом послышались шаги. Медленные, неуверенные и географ вышел из ванной. Босой, сгорбленный. Полотенце он так и не снял – оно висело у него на голове, перекосившееся, мокрое… Львович шаркал ногами, не поднимая взгляда, словно заранее знал, что смотреть мне в глаза будет тяжело.

На кухню он зашёл осторожно, как в чужое помещение, где ему не рады. Остановился у стола, на секунду замер, потом протянул руку к кружке. Видимо хотел похмелиться, но кружка была пустая.

Львович замер от неожиданности. Потом медленно поднял кружку, заглянул внутрь, будто надеялся, что там всё-таки что-то осталось. Но обломавшись, Львович перевёл взгляд на меня. Глаза у него были мутные, воспалённые, но в них уже начинало появляться понимание.

Географ качнул головой с каким-то детским, почти беспомощным разочарованием.

– Ты что… – голос у него был хриплый, надломленный. – Ты что ли вылил мой самогон, Владимир Петрович?

Он сказал это с обидой.

– Да ты, дружок, совсем начал перебарщивать с алкоголем, – ответил я. – Давай-ка ты, Иосиф Львович, прямо сейчас не самогон ищи, которого уже нет. А вместо этого будь так добр сядь на стул за стол. Как я тебе уже предельно ясно сказал накануне, у меня, Иосиф Львович, к тебе есть один весьма серьёзный разговор. На интереснейшую, между прочим, тему.

Львович постоял ещё секунду, потом тяжело выдохнул и неуклюже опустился на стул. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

– Ну давай мы с тобой поговорим, – буркнул Глобус, глядя куда-то мимо меня.

Я внимательно на него посмотрел. Потом медленно покачал головой.

– На тебя, так-то, уже твои же соседи жалуются, Львович, – заявил я. – И вообще… ты чего, блин, такое вытворяешь?

Он дёрнулся, и вскинул на меня взгляд.

– А что я такого делаю? – спросил географ.

В вопросе прозвучало почти искреннее удивление, словно он и правда не понимал, о чём идёт речь.

– Ну, как минимум, ты срёшь в подъезде и не убираешь за собой, – продолжил я, не смягчая формулировок. – А как максимум – у тебя, оказывается, хватает мозгов терроризировать собственных соседей. Устраивать в тамбуре какие-то баррикады и не пускать людей домой. Ты вообще какого хрена творишь?

Теперь уже Глобус смотрел на меня дольше, чем того требовала пауза. Лицо постепенно менялось. На смену растерянности пришло раздражение, а под конец появилась почти упрямая сосредоточенность.

– Владимир Петрович, подскажи-ка мне, будь так добр, – начал географ, подаваясь вперёд и упираясь локтями в стол, – а именно вот конкретно тебя, мой дорогой и уважаемый коллега, всё вот это каким образом касается?

– Да хотя бы таким образом, – ничуть не смутился я. – Во-первых, на минуточку напомню, что я твой сосед в этом доме. И я категорически против того, чтобы устраивать в подъезде такой срач. Причём в любом виде. А если уж устраивать его, то это всем тогда будет нужно убирать за собой, – холодно пояснил я. – А во-вторых, Львович, объясни мне – ты какого чёрта делаешь со своими соседями, если знаешь, что там мать-одиночка и у неё сын без отца растёт? Знаешь, что пожаловаться бабе, по сути, некому?

Глобус захлопал глазами.

– Я тебе честно скажу, что не знал, что это именно ты такие вещи вытворяешь. И шёл, блин, конкретно так – физически объяснять тому, кто это делает, что он неправ, – заключил я. – Тебя я трогать не буду. Но я, если честно, немножечко охренел, когда узнал, что ты на такое способен. И более того – не просто способен, а ты это конкретно делаешь.

Пальцы Львовича медленно сжались, потом разжались.

– Володя, послушай… ты просто, по всей видимости, неправильно всё понял. Тебе совершенно неправильно преподнесли информацию по поводу того, что здесь происходит.

– Так ты, пожалуйста, удосужься и озвучь мне свою точку зрения, – ответил я. – Потому что я свою информацию получил со слов твоих соседей. Этот несчастный пацан, который, когда я спускался, был занят тем, что собирал разбросанные тобой окурки. И при этом он не мог попасть домой. Потому что ты на какой-то хрен взял и забаррикадировал проход.

Внутри меня начинало подниматься раздражение. Глобус энергично облизал пересохший губы, его взгляд уехал в сторону. Ладонь начала методично смахивать со стола крошки. Делал он это нарочито неторопливо.

– Володя, я не отрицаю… – заговорил он, не поднимая глаз. – Ну есть за мной такой грешок, да. Просто иногда у меня что-то в башке конкретно так переклинивает, когда я выпью сверх меры и дам лишнего. Но я же делаю это совершенно не со зла, – примирительно признался мне географ. – Ничего плохого я ведь даже в принципе не хочу допускать по отношению к своим замечательным соседям…

– Не хочешь – то, может быть, и не хочешь, – отрезал я. – Но всё-таки ты это допускаешь, Львович. А над пацаном ты зачем издеваешься? Что он тебе сделал? Зачем ты его заставляешь в подъезде на лестничной клетке, собирать окурки?

Глобус резко вскинул голову, в глазах промелькнул всполох давно погасшего пламени.

– Да я, Владимир Петрович, на самом деле просто хочу правильное воспитание пацану дать, – выпалил он в сердцах. – У него же нет отца, и его даже воспитывать, по большому счёту, некому. Ты же прекрасно знаешь, какая у него, мягко говоря, специфическая мать… Я вообще-то хочу, чтобы у этого пацана какая-никакая дисциплина появилась! Я ведь всё это делаю не потому, что сам не могу там убрать. Мне это вообще не в лом. А потому что я в этот момент отчётливо представляю, что будет с этим пацаном потом!

– Потом это когда?

– Потом, когда такая размазня, как он, попадёт в армию. Что с ним там будет, – географ заговорил уже взахлёб. – А ему ведь всего лишь через несколько лет уже в эту армию идти надо будет…

Он говорил долго, перескакивая с одного на другое, то рисуя перед собой казарму, то какие-то суровые армейские порядки. И похоже всё больше убеждая самого себя в том, что поступает правильно. В его словах чувствовалась странная, перекрученная забота. Обильно приправленная страхами и собственными представлениями о «настоящей жизни».

Я слушал его внимательно. Какие-то рациональные зёрна в том, что он говорил, действительно были – от этого никуда не деться. Дисциплина, ответственность, умение держать себя в руках – вещи нужные.

Но проблема заключалась совсем в другом. Именно те методы, которые Львович для этого выбрал, совершенно никуда не годились. Более того – их даже на голову надеть было нельзя.

Да, конечно, в армии происходило и не такое. Я это прекрасно знал. Но мы сейчас находились не в армии, а на гражданке. И готовить этого сопляка заранее к военной службе я бы тоже не стал. По крайней мере, уж точно не такими способами, какие выбрал и применял Глобус.

Осмыслив всё это, я следующим шагом спокойно и последовательно объяснил Иосифу Львовичу свою позицию по всей этой его ситуации с соседями. Просто разложил по полочкам, где он ошибается и к чему его поведение может привести, если он продолжит в том же духе.

Разговор, конечно, получился чуточку дольше, чем я изначально рассчитывал. Мы несколько раз возвращались к одним и тем же моментам, проговаривали их заново. Пока смысл наконец не доходил.

Но в итоге всё закончилось тем, что я взял с Иосифа Львовича слово. Он пообещал, что в следующий раз он всё-таки будет обходиться с пацаном помягче.

Ну и что тоже было немаловажно – географ всё-таки согласился извиниться. Перед самим пацаном, и перед его матерью за всё это нехорошее поведение.

По тому, как Львович об этом говорил, было видно, что решение это далось ему непросто. Ему словно приходилось переступать через собственное упрямство и оправдания, к которым он привык.

Львович, конечно, тут же начал меня заверять, что специально никогда не оставлял дверь запертой. И уж тем более не собирался делать это тогда, когда дома была мать пацана. По его словам, всё происходило лишь по той причине, что он иногда перебирал с алкоголем.

Выпьет лишнего – и так получалось, что он засыпал, а проснувшись, уже не помнил, что сам же и нагородил баррикаду, забыв её отпереть.

– В общем, Иосиф Львович, я надеюсь, что мы с тобой договорились и ты больше таких вещей делать не будешь, – подвёл итог я. – Думаю, ты прекрасно понимаешь, что за такие дела можно и по рогам получить.

Он усмехнулся.

– Конечно, понимаю. Да его мамка сказала, что хахаль её новый придёт и мне как раз-таки разобьёт морду, – сказал Глобус. – Это я сейчас прямо цитирую её слова.

– Ну, я надеюсь, этого всё-таки не произойдёт, – заверил я. – А чтобы так точно не произошло, будь добр, в следующий раз включать голову, а не думать задницей. Я всё-таки верю, что голова у тебя на плечах есть.

Глобус на секунду замялся, потом развёл руками так, будто признавал поражение в этом споре. Ну и всё-таки пообещал мне, что в следующий раз будет действовать более осмотрительно. Без самодеятельности и баррикад в тамбуре – даже если всё это, по его мнению, делалось из благих побуждений и с целью воспитания пацана.

На этом мы и договорились. Я уже собирался уходить из квартиры, чтобы забрать Рекса у пацана. А там объяснить ему, что в следующий раз никаких таких ситуаций между ним и его соседом больше не предвидится.

Я уже сделал пару шагов в сторону прихожей, когда в входную дверь постучали.

Причём так, что с первого же удара стало понятно – человек по ту сторону двери не собирается вежливо ждать, пока ему откроют. У Глобуса дверь была старая, ещё советская. Потому от глухого, тяжёлого удара мне на секунду показалось, что полотно сейчас попросту вынесут вместе с косяком.