Текст книги "Физрук: на своей волне 5 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Поймал, – заверил я девчонку, проверив входящие сообщения. – Ознакомлюсь, а потом уже дам тебе знать, что и как дальше делать.

Марина кивнула, больше ни секунды не задерживаясь. Девчонка почти бегом сорвалась с места и улетела по коридору – каблуки громко зацокали по лестнице.

Я же вытащил телефон, открыл мессенджер и набрал короткое сообщение Кирюхе:

«Кирюха, ты сегодня на уроке или как?»

Отправил.

Через пару секунд сообщение уже было прочитано. Ну да, молодёжь и телефон нынче – одно целое, этот прибор у них будто вшит под кожу.

Побежала строка набора текста, и вскоре пришёл ответ:

«Я тут, на уроке».

Красавчик пацан. Я ему, конечно, разрешил прогуливать, но Кирилл всё равно умел держать дисциплину и совесть в каком-то правильном балансе. Такой далеко пойдёт – это даже не интуиция, а сухой факт.

Следующим сообщением я написал:

«Проследи, чтобы никто никуда не расходился. Мне нужно поговорить с вами перед занятием».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Сделаем, Владимир Петрович».

Отлично.

Я убрал телефон обратно в карман и направился прямиком к завучу. Прежде чем разговаривать с ребятами об олимпиаде, мне нужно было увидеться с Соней.

У Сони, как у завуча, был свой собственный кабинет. Хотя по ощущениям она проводила там меньше времени, чем где-либо ещё. И большую часть дня она «жила» в учительской. Там завуч обычно устраивала разнос кому-нибудь из особо «одарённых».

Понятно, что далеко не всем такой стиль руководства нравился. Да и неудивительно: когда дело доходило до работы, Соня превращалась в того самого человека, который действует по принципу «вижу цель – не вижу препятствий». И делала это с таким напором, что при виде завуча весь педагогический состав без исключения вздрагивал.

И вот это её рвение мне хотелось увидеть прямо сейчас по отношению к важному вопросу олимпиады.

Честно говоря, я понятия не имел, где именно находится её кабинет. И как-то даже не поинтересовался у Марины, прежде чем мы разошлись. Но, к счастью, удача сегодня была на моей стороне – я наткнулся на нашего географа.

Глава 3

Судя по тому, как выглядел Глобус, в последние дни мужик окончательно проигрывал свою многолетнюю войну с алкоголем. Похоже, очередной срыв случился сегодня с утра пораньше. Глобус стоял с покрасневшими глазами, движения его были замедленные, а лицо невозмутимое.

Глобус стоял перед большой доской с информацией, где висели списки, объявления, какие-то бумаги и, разумеется, школьное расписание. Конечно, расписание давным-давно перевели в электронный вид, и каждый мог открыть его в телефоне одним движением пальца. Но Глобус упрямо пользовался только распечатками. Видимо, возраст, привычка или просто нежелание связываться с технологиями.

Обычно географ умудрялся держать марку. Это было странное мастерство – мужик умел скрывать своё состояние так, что с первого взгляда и не скажешь, что человек под шафе.

Но сегодня что-то пошло не так. Стоило ему остаться наедине с самим собой, и вся его маскировка слетела мгновенно. Сейчас его откровенно пошатывало, взгляд был затуманенным, он то и дело клевал лбом в доску с информацией.

Вообще, конечно, географ ходил по лезвию бритвы. Его терпели только потому, что даже в таком состоянии Глобус оставался добродушным мужиком, никого не трогал, не хамил, не буянил. Но достаточно было одной лишней минуты, чтобы какое-нибудь «дитя прогресса» сняло его на видео… и всё – труба! Тогда никакая доброта уже бы не спасла, просто потому что интернет-позор в наше время работает быстрее и больнее любого выговора.

И вот этот самый «любой момент» наступил прямо сейчас. Подойдя ближе, я увидел пацанёнка, который уже держал телефон двумя руками и начинал запись, выбирая ракурс получше.

– Отставить, – рявкнул я.

Пацан вздрогнул и чуть не уронил телефон.

– Здрасьте, Владимир Петрович… – протянул он, кортавя от испуга.

– Забор покрасьте, – процедил я. – Ты зачем нашего географа снимаешь?

– Чтобы в интернет выложить? – я нахмурил брови.

Пацан переступил с ноги на ногу, но выдал правду, без всяких попыток выкрутиться:

– Так, Владимир Петрович… прикольно же. Я хотел его в TikTok залить. Под музычку.

Прикольно оно там, может, и было прикольно, но не для Глобуса…

Пацану казалось, что это просто очередной мем для школьного чатика. А я отлично понимал, что последствия для учителя были бы совсем не смешными. Скандал, родительские обсуждения, вызовы «на ковёр» и, скорее всего, увольнение…

Географ тоже вздрогнул, распрямился и сделал вид, будто полностью контролирует ситуацию. С таким видом, будто всё это время мужик лишь внимательно изучал расписание.

Конечно, признавать, что он даже не помнит, есть ли у него сейчас урок, Глобус бы не стал – гордость не велит. А то, что глаза у него бегают, а в голове перекатывается пустота, – так это он, как обычно, надеялся спрятать.

Но вопрос стоял не о нём, а о пацане и том самом интернете, куда тот собрался залить видео. И объяснить, что делать этого не стоит, нужно было сейчас, сразу и доходчиво.

– Малой, тебя как звать? Напомни, – обратился я к нему.

– Меня Федя зовут, – прокортавил он, всё ещё переживая.

– Так вот, Федя. Ты нашего географа любишь? – спросил я у пацана.

– Да, Владимир Петрович. Это мой любимый учитель, – выдал он сразу, а потом, словно спохватившись, добавил: – Ну… естественно, после вас.

Я коротко кивнул – приятно, конечно, но сейчас не об этом.

– Ну вот, малой. А если ты его любишь, то хочешь, чтобы он и дальше у тебя географию преподавал?

– Конечно хочу, Владимир Петрович, – быстро подтвердил Федя.

– Ну так вот. Теперь на секундочку представь, что будет, если ты выложишь это видео в TikTok. А оно обязательно всплывёт – в ваших чатах, у родителей, у Софии Михайловны, у директора… И что они увидят?

Федя завис. Было видно, как у пацана шестерёнки в голове отчаянно пытаются провернуться. Он явно даже не задумывался о том, что будет после загрузки смешного ролика. TikTok – это же для молодёжи всё равно что воздухом дышать: не задумываясь, выложил видео – и побежал дальше.

– Так вот, – продолжил я. – На такое видео сразу же среагирует какая-нибудь проверяющая комиссия. И тогда твой любимый учитель больше не сможет работать в школе, потому что его уволят.

– Владимир Петрович… – чуть подумав, выдал Федя. – А у меня ведь папа тоже, если выпьет… то на следующий день на работу не идёт. Говорит, что самочувствие плохое, давление поднялось. Потому что он знает – если он придёт на работу с похмелья, его могут уволить…

Федя невольно сдал собственного отца с потрохами, но сказал он это честно, без задней мысли. Пацан просто пытался провести параллель.

– Ну вот, значит, ты сам понимаешь, что у каждого есть слабости. И если человеку один раз дать упасть на ровном месте – его добьют окончательно.

Пацан отвёл глаза, пытаясь усвоить сказанное.

– Поэтому, – продолжил я, – давай договоримся. Прямо сейчас ты удаляешь то видео, которое успел снять. И оно никуда не попадёт. Даже по секрету друзьям.

Федя нахмурился.

– А почему друзьям нельзя показать? – спросил он по-детски искренне.

– Потому что, Федя, – ответил я, – кто-нибудь обязательно перешлёт. И запомни это на всю жизнь: если, кроме тебя самого, кто-то знает секрет, то значит, что этот секрет уже знают все. И это больше не секрет.

Пацан кивнул почти машинально, но по взгляду я видел, что понял он всё окончательно и верно.

– Понял. Я прямо сейчас видео удалю, – сказал он.

Федя открыл галерею, покопался в телефоне и через секунду показал мне пустую папку.

– Всё. Больше у меня ничего нет, – подтвердил он.

– Красавчик, – похвалил я пацана. – И давай-ка теперь шуруй на урок. Уроки пропускать нельзя.

– Я в туалет вышел, Владимир Петрович, – попытался оправдаться он.

– Ну ладно. Только после туалета возвращайся сразу в класс… Кстати, что у тебя сейчас по расписанию?

– География!

– А, вот оно что, – я покосился на географа, который стоял рядом с информационной доской и изображал из себя образец трезвости. – Тогда возвращайся. Учитель скоро придёт. И проследи там, чтобы никто в классе не шумел. Договорились?

– Договорились, – сказал пацан и побежал дальше по коридору, в сторону туалета.

Когда малой исчез за поворотом, я повернулся к «Расторгуеву». Он по-прежнему старательно делал вид, будто абсолютно трезв и внимательно изучает расписание, хотя руками упирался в доску так, чтобы не шататься.

Хороший он мужик, добрый, по-своему душевный, но беда в том, что бутылка у него была не просто слабым местом – она превращалась в яму, в которую он время от времени падал по самые уши.

Я подошёл ближе и лёгким движением положил руку ему на плечо.

– Здорова, Расторгуев, – сказал я. – Завязывай со своими веселящими напитками. Уже совсем распоясался.

Глобус выпучил глаза, будто я заговорил с ним на китайском языке.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, – произнёс он с каменным лицом, выдерживая образ «ничего-не-случилось».

Держался он действительно мастерски, но то, что выдавал его запах… это было что-то с чем-то. Когда он выдохнул в мою сторону, у меня чуть уши не свернулись в трубочку. Стой рядом дольше – и можно самому опьянеть по ингаляции.

– Уважаемый, – сказал я чуть строже. – Ты сам понимаешь, до чего добаловался?

Географ моргнул, потом снова стал рассматривать расписание, будто там было что-то чрезвычайно важное. Но его всё так же пошатывало. Он держался из последних сил.

– А у меня вот урок географии, и, представляете… я забыл, какой кабинет, – произнёс Глобус, вернув на меня мутный взгляд.

На его лице застыло выражение, когда человек искренне уверен, что держит ситуацию под контролем, хотя еле стоит на ногах. Вообще всегда забавно наблюдать, как выпившие всеми силами изображают из себя трезвых. Им-то кажется, что они мастерски маскируются. Однако со стороны видны все огрехи – шаткая походка, стеклянный взгляд…

– Ладно, я, пожалуй, пойду, – буркнул он и развернулся, покачнувшись.

– Так, дружок… тормози-ка, – я положил ему руку на плечо.

Географ замер…

Отпускать его в таком состоянии на урок – это сразу подписать ему увольнение, а я этого точно не собирался допускать. Мужик, как ни крути, был по-своему неплохой, просто слабый перед бутылкой. А ученики с их телефонами – это куда опаснее любой комиссии.

– А чего? Я же на урок иду, – сказал он «невозмутимо».

– Ага. Но сначала пойдём со мной, – спокойно сказал я и мягко взял его под локоток.

Он подчинился – вяло, но без сопротивления.

– А куда мы идём, Владимир Петрович? – спросил Глобус, когда я повёл его по коридору в сторону туалета.

– Мы, любезный, идём трезветь, – сообщил я.

– Зачем трезветь? Я трезвый… как стёклышко, – уверил меня Глобус.

Причём уверил абсолютно искренне, будто действительно в это верил.

Что ж, учитывая, в каком режиме мужик жил, я и правда не исключал, что он уже перестал понимать разницу между трезвостью и состоянием под шафе.

– Пойдём, пойдём, – подтолкнул я его вперёд. – Сейчас тебе станет легче.

Мы подошли к туалету, и я подвёл географа к раковине. Открыл кран, выставив воду на максимум холодной. Подождал несколько секунд, пока по трубам прошёл весь тёплый остаток и струя стала действительно ледяной.

Глобус щурился, пытаясь понять, что происходит, но взгляд у него «плыл», и толку от его попыток сосредоточиться не было никакого.

– И что вы собираетесь делать, Владимир Петрович? – спросил он, искренне не понимая.

Я ничего объяснять ему не стал – бесполезно. Одним движением взял мужика за шиворот и сунул его голову под поток ледяной воды. Глобус, конечно, дёрнулся, попытался сопротивляться, даже что-то пробормотал. Впрочем, вышло у него примерно так же убедительно, как у пингвина попытка взлететь.

– Трезвей, – хмыкнул я, удерживая мужика.

В этот момент в одной из кабинок сработал спусковой бачок, и послышался шум воды. Через секунду дверь кабинки распахнулась и наружу вышел… Федя. Тот самый пацанёнок, который несколько минут назад собирался залить бедолагу-географа в TikTok под бодрую музычку.

Федя увидел картину, как я держу Глобуса под ледяной водой, и замер от неожиданности.

– Давай, мелкий, иди куда шёл, – бросил я, даже не оборачиваясь.

Федя не двинулся.

– Тебе что, уши прочистить надо? – я покосился на него.

– Не, Владимир Петрович, не надо, – пацан замялся. – Просто мне ж руки надо помыть.

А, вот оно что. Логично. Мы же стояли в туалете.

– Тогда подожди немного, – сказал я.

Федя послушно кивнул. Я ещё несколько секунд держал голову географа под ледяной струёй. Потом аккуратно отдёрнул его от раковины.

– Ох… – выдохнул Глобус, жадно хватая воздух.

Конечно, превращать его в трезвенника за десять секунд ледяной водой было нереально. Но вода своё сделала – промилле в крови пошли в отрицательный рост. Глобус пришёл в то состояние, которое для него давно было «рабочей нормой» – выпивший, но управляемый и без риска выдать какой-нибудь финт ушами прямо на уроке.

Вообще у каждого человека есть свой предел. У нашего географа предел – 24 часа под лёгким градусом, семь дней в неделю, без выходных и праздников. И, что характерно, держался мужик в таком режиме удивительно уверенно.

Федя тут же метнулся к раковине, включил кран и начал мыть руки. А я критично оглядел географа.

– Ну что, теперь ты хотя бы на человека похож. Всё, состояние стабилизировалось? – спросил я.

Он стоял, прислонившись к плиточной стене, мокрый и взъерошенный. Волосы прилипли к вискам, но взгляд стал осмысленным, уже не стеклянным.

Географ вытащил из кармана платок – старый, мятый, но до смешного аккуратно сложенный. Тщательными движениями он начал вытирать им лицо.

– Спасибо… действительно лучше, – шепнул он, вздохнув полной грудью.

Платок Глобус бережно сложил и убрал в нагрудный карман. Потом коротко встряхнул головой, будто окончательно выгнал из себя остатки хмеля.

– Бррр… ну спасибо, Владимир, вы правы… я действительно немножко переборщил, – пробормотал он и протянул мне руку.

Я пожал его руку. Мужик-то он в целом нормальный. Слабый, да. Но не злой, не подлый и не гад. И уж точно не такой, чтобы его подставлять ради минутного хайпа в интернете.

Я хлопнул его ладонью по плечу.

– Да это не «немножко», братец, – заверил я. – Ты в следующий раз с дозировкой поаккуратнее. Иначе сам знаешь, чем это закончится. Останешься без работы и будешь жить на одну голую копеечную пенсию.

Географ не стал возражать, тяжело вздохнул, будто вспомнил про пенсию и свой возраст.

– Понимаю я всё, Володь… – признался он, опуская глаза.

В его голосе было столько усталости, что на секунду мне стало по-человечески жалко Глобуса. Тридцать лет прошло, а пенсии у стариков были всё такие же копеечные. Тогда люди выживали как могли, и сейчас было ровно то же самое. Время меняется, а реальность, увы, не очень…

– Где у тебя урок, в каком кабинете, помнишь? – спросил я уже у географа.

Глобус нахмурился, задумался, пытаясь хоть что-то выудить из головы.

– Да… надо бы по расписанию посмотреть, – честно признался он, тем самым подтвердив, что понятия не имеет, в каком классе у него сейчас урок.

Федя, закончив мыть руки и вытирая их о бумажное полотенце, краем уха слушал наш разговор и в этот момент решил вмешаться.

– Так у нас же география, Владимир Петрович! – напомнил он.

Я вспомнил, что Федя ещё в коридоре говорил мне про географию.

– А ты какой класс, мальчик? – спросил у него Глобус.

– 7-й «Б», – доложил Федя без запинки.

– Так, ну вот и отлично, – сказал я. – Федя, выдаю тебе партийное задание. Твоя задача – проводить учителя до класса. Справишься с такой ответственностью?

– Да! – оживился пацан.

– И ещё, Федя, у меня к тебе есть второй вопрос, – сказал я.

– Внимательно слушаю, Владимир Петрович, – ответил пацан, вытянувшись по струнке.

Я разузнал у пацана, где находится кабинет Сони. И, дождавшись, пока Федя и Глобус уйдут, пошёл в указанном направлении.

Через пару минут я уже стоял возле кабинета завуча. Три коротких, уверенных стука – и, не дожидаясь приглашения, я вошёл внутрь.

Соня была на месте. Она сидела за своим столом, слегка наклонившись вперёд, и смотрела в небольшое зеркальце. Занята она была наведением марафета, укладывая на лицо свежий слой косметики. По её виду сразу было ясно, что ночь выдалась тяжёлая. Возможно, у неё вовсе не было сна…

Как бы то ни было, теперь она старательно маскировала усталость, чтобы никто из школьников или коллег этого не заметил.

Я невольно отметил, что в этом завуч была похожа на физичку. Та тоже умела после бессонной ночи выглядеть на все сто. Вообще девчонки, наверное, умудряются развивать в себе такие навыки автоматически…

При виде меня Соня вздрогнула и, похоже, сразу не узнала. Попыталась быстро спрятать зеркальце, но, таки узнав меня, сразу расслабилась. Видимо, завуч подумала, что в кабинет зашёл кто-то из учеников и не хотела, чтобы её застали за тем, как она красится.

– Володя… это ты, – выдохнула она с облегчением.

– Это я…

Я без лишних формальностей подошёл к её столу, сел напротив.

– Как твоё самочувствие? – спросил я, оценив опухшие от недосыпа глаза Сони.

– Лучше всех, – завуч снова подавила зевок, – хотя спать жутко хочется.

– Ладно, – я не стал заходить издалека, – давай к делу. Мне нужна информация по олимпиаде. Я пришёл подать заявку от школы.

Завуч замерла, положила зеркальце на стол и посмотрела на меня внимательно. Смотрела так, будто пыталась понять – я шучу или говорю серьёзно.

– Володя… – смущённо начала Соня. – А ты разве не в курсе, что Леонид Яковлевич сказал, что мы не участвуем в олимпиаде?

– Леонид Яковлевич может участвовать или не участвовать где угодно, – ответил я и улыбнулся, – а мы с 11 «Д» участвуем.

Глаза Сони слегка расширились. Я видел, как в завуче включилась её привычная внутренняя бюрократическая машинка: «если директор сказал одно, а учитель говорит другое – значит, нужно немедленно согласовать».

Соня потянулась за телефонной трубкой, явно собираясь позвонить директору и уточнить, что ей теперь делать.

– Ты что собралась делать? – всё же спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Ну… как… Леониду Яковлевичу хочу позвонить…

Она не успела закончить. Я взял трубку из её руки и мягко поставил обратно на рычаг.

– Не нужен нам никакой Леонид Яковлевич, – отрезал я, сбивая Соню с толку.

– Но… но почему? – растерянно выпалила она. – Олимпиада же находится в его компетенциях…

Друзья, прошу не забыть поставить лайк книге! Вам не сложно, а автору приятно:)

Глава 4

– Потому что потому, Соня, что всё кончается на «у», – сказал я.

Завуч стояла в полном недоумении и всё ещё сжимала в руках телефон. Я аккуратно перехватил её кисть, мягко, но уверенно отодвинул телефон в сторону, чтобы она больше не пыталась в панике кому-то звонить. И наконец забрал трубку и повесил её на рычаг.

– Давай без лишних движений, – попросил я. – Нам сейчас нужен не звонок, а ясная голова.

Соня опустила глаза, сопротивляться она не стала.

– Володя, может, ты обозначишь, что происходит? – прошептала завуч.

– Ситуация простая и мерзкая, – сказал я. – Леонид действительно принял решение отказаться от Олимпиады. Более того – он уже подготовил официальный отказ от участия школы. И сделал это, не уведомив ни меня, ни Марину. Да и тебя, как я понял, он не предупредил, а поставил перед фактом в последний момент.

Соня смущённо кивнула, поправила воротник, чтобы хоть чем-то себя занять. Видимо, ей внутренне не хотелось признавать факт, что директор действительно поставил её перед фактом.

– Да… Леонид Яковлевич мне буквально обмолвился, но… без объяснений, – призналась она. – И, честно, ничто ведь не намекало, что он вот так передумает. Мы с тобой обо всём тогда договорились, что Олимпиаде быть…

Она запнулась и подняла на меня глаза.

– Ты уверен, что он уже направил отказ?

– Уверен, – подтвердил я без колебаний.

Сунул руку за пазуху, достал аккуратно сложенный пополам лист и положил на стол между нами. Документ мягко скользнул по столешнице и остановился прямо перед завучем.

– Вот он. Тот самый отказ, – пояснил я. – Он действительно собирался отправить его, уже расписался… но, – я пододвинул лист ближе к Соне, чтобы она могла рассмотреть дату, подпись и печать, – вот он перед тобой. Неотправленный.

Завуч встрепенулась, коснулась пальцами документа, пробежав глазами по его строкам.

– Подожди… – её голос завибрировал. – Если он уже собирался подать отказ…

Соня запнулась, и в её глазах мелькнула тревога. Она покосилась на меня.

– Почему же Леонид Яковлевич отказ не подал? – наконец спросила завуч.

– Потому что этот документ теперь у меня, – объяснил я, чуть усмехнувшись. – И Лёне об этом знать совершенно не обязательно.

Соня не успела даже удивиться, как я, не сводя с неё глаз, взял лист и медленно начал разрывать его на части. Бумага хрустела, превращаясь в мелкие, бесформенные клочки, и ещё через мгновение белые ошмётки осыпались на стол.

Завуч побледнела и буквально сжалась в комок.

– Владимир Петрович… – изумлённо прошептала она. – Так нельзя… это же официальный документ… так же… так же нельзя с ним поступать…

Завуч, чтобы унять тремор, прижала ладони к столу, будто пыталась удержать остатки дисциплины и порядка, на которых строилась её работа. Её возмущение рвалось наружу тихо, но болезненно, как если бы она сдерживала плач.

– Можно, Соня, – заверил я, подмигнув. – Ещё как можно. Просто делать это нужно аккуратно и вовремя.

Завуч судорожно выдохнула, стараясь привести мысли в порядок. Видно было, с каким ужасом она смотрит на порванные бумажные клочки, разбросанные по столешнице.

– Владимир Петрович… – наконец сказала она. – Вы просто… вы не понимаете. У школы сейчас очень большие сложности. Финансовые. Бюджетные. У нас дыра по всем направлениям, и если Олимпиада ляжет на плечи школы… – она попыталась удерживать голос ровным, но в конце всё же сорвалась. – Леонид Яковлевич объяснил мне всё вчера. Он сказал, что это… что это просто невозможно…

Я внимательно смотрел на Соню и всё понимал без лишних пояснений. Завуч действительно поверила тому, что наговорил ей директор. По итогу Соня ничего не проверила, ни в чём не разобралась…

И сейчас, когда я буквально разорвал версию реальности Лёни у неё на глазах, она чувствовала себя человеком, которого использовали.

Соня, уверен, могла бы докопаться до сути позже, когда эмоции схлынут, а в голове появится место для анализа. Но сейчас она действовала как человек системы. У такого – приказ получен, приказ должен быть выполнен.

Никаких «почему?» или «откуда?». Оно, впрочем, и понятно – в бюрократии точно так же, как в армии: шаг влево, шаг вправо – лишние проблемы. Не хочешь неприятностей – тогда делай, что велели.

Но у меня на подобную логику был совершенно другой взгляд.

– Так, Соня, – отрезал я, – теперь послушай меня внимательно.

Она не перебивала. И правильно делала. А я рассказал ей всё – от первой до последней детали. И про то, как директор с утра вызвал Марину, и как настойчиво требовал заявление, не оставляя выбора. Рассказал про тот самый отказ от Олимпиады, который он попытался протащить, минуя и меня, и Марину, и даже её саму. Ну и про то, что именно я услышал в кабинете Лёни по смете, о чём понял и на что обратил внимание.

С каждым моим словом лицо Сони менялось всё сильнее. Сначала на нём появилась лёгкая озабоченность, потом она сменилась напряжением, следом появилась растерянность. Ну а под конец на её лице застыл испуг. Завуч явно впервые слышала всё это.

– Постой… – выдохнула она. – Но мне же известно… мне же Марина сама сказала, что подала заявление добровольно… по собственному желанию… – Соня запнулась, как будто сама услышала, насколько нелепо звучит эта версия. – Не может быть, чтобы Леонид Яковлевич принуждал её увольняться. Да она… ну… да, она девчонка ещё совсем зелёная, и ей точно нужно набраться опыта. Надо научиться без эмоциональных взрывов работать с этим адским контингентом, но…

Соня осеклась. Сделала вдох – длинный, медленный. Посмотрела на меня, как будто боялась услышать подтверждение собственных догадок.

– Володя… – выдавила она еле слышно. – Неужели… неужели Леонид Яковлевич действительно решил избавиться от Марины сам?

– А знаешь, почему Яковлевич так решил? – хмыкнул я. – Ты вообще задумывалась, зачем всё это директору? Подумай. Полезно будет хотя бы ради собственного спокойствия.

– Я… я не знаю, – она нервно сжала пальцы в кулаки. – Даже не догадываюсь. Лучше ты сразу скажи.

– Скажу, – кивнул я. – Потому что у нашей школы, как выяснилось, появилась одна весьма интересная статья затрат.

У Сони на лице всё отразилось мгновенно: глаза распахнулись, губы превратились в узкую полоску и побледнели. По реакции было абсолютно ясно, что об этом завуч слышит впервые.

– Какая ещё статья затрат? – прошептала она. – У нас же денег нет… вообще. Поэтому мы и отказываемся от Олимпиады, Володь.

– Соня, – я чуть наклонился вперёд. – Есть одна очень занятная смета. И, похоже, что о её существовании не знаешь даже ты.

Завуч зависла, переваривая мои слова.

– И что… – сипло выдавила она. – Что это за смета?

– А вот это самое интересное, – продолжил я. – Смета, судя по всему, каким-то загадочным образом связана с фирмой нашего трудовика.

– Господи… – прошептала Соня. – Какой кошмар…

– Ну, кошмар или нет – это мы посмотрим позже, – сказал я честно. – Но факт остаётся фактом: деньги у школы есть. И, как я понимаю, немалые. Просто они идут мимо… И уж точно у Яковлевича нет никакого дефицита, о котором он тебе напел.

Соня медленно переваривала услышанное. Выглядела она так, словно её привычная картина мира трещала по швам.

– Да не может такого быть… – почти неслышно сказала Соня. – Леонид Яковлевич хоть и занял моё место, но он никогда… никогда не пойдёт на подобные риски. Он же профессионал. Он не допустит такого бардака…

– Профессионал? – я усмехнулся. – Ну если речь идёт о том, как завышать смету – тут да, работает он действительно мастерски.

Завуч молчала.

– Сонь, – продолжил я мягче. – Не ты ли сама говорила, что именно Яковлевич принял на работу нашего… хм, уникального трудовика?

Соня приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, но сказать так ничего и не сказала. Медленно закрыла рот и лишь коротко кивнула. Возражать действительно было нечего: факты-то лежали прямо на поверхности.

– Ты, похоже, прав, Володя… – наконец выдала она, медленно проводя рукой по лбу. – Абсолютно прав. И теперь, когда я узнала, что это за человек этот… наш трудовик, – она почти выплюнула последнее слово, – я уверена, что ему плевать на детей. Ему и на работу-то плевать. А если он держится здесь, значит… значит, у него с этого что-то есть.

– Придерживаюсь того же мнения – значит, выгода действительно есть, – подтвердил я. – И наша с тобой прямая задача – понять, в чём именно эта выгода заключается. И куда должны были уйти те самые деньги школы, которых «нет в бюджете» по версии нашего дорогого директора.

Я решил не оставлять недосказанностей, поэтому продолжил.

– Я бы, честно говоря, очень хотел ошибиться, Сонь, – сказал я, пристально глядя ей в глаза. – Но уж слишком стройная картина вырисовывается. Слишком правильная для того, чтобы быть случайностью.

Завуч сглотнула. Теперь она видела ту картину, которую я видел ещё час назад. И она ей категорически не нравилась. Настолько не нравилась, что девчонка нервно прикусила губу.

– Поделись со мной всем-всем, что ты знаешь, Володь, – попросила она шёпотом.

– Хорошо, – согласился я. – Только слушай внимательно.

Я сделал паузу, чтобы собрать мысли, и продолжил:

– Похоже на то, что Леонид с самого начала не верил в 11-Д класс. И уж точно не верил в их победу. Более того, – я усмехнулся, – у меня складывается ощущение, что он никогда в них не верил. Никаких шансов не давал – в своей голове, по крайней мере. И когда он это для себя окончательно решил, тогда и появился в школе наш замечательный трудовик.

Соня дёрнулась, но молчала, жадно ловя каждое слово.

– Кто первый подал идею – директор или трудовик, я, честно, не знаю. Да это и не так важно. Важно другое – школе грозит закрытие. Решение ещё не принято, но всем понятно, куда всё движется. И вот как только Леонид всё это для себя осознал… он сделал вывод. Очень простой и очень циничный.

– Какой, Володь…

– Он решил, что тратить бюджет на школу, которую всё равно закрывают, – неразумно. Кому это нужно? Детям? Учителям? Разумеется, нет. Он решил, что тратить эти деньги куда выгоднее… но не на школу.

Завуч выглядела так, как будто в любой момент грохнется в обморок.

Я же продолжил:

– Годовой бюджет уже выделен. А раз школа «почти закрыта», то он решил: почему бы не написать красивые бумажки о расходах, ничего не потратить на деле и… – я щёлкнул пальцами, – просто забрать эти деньги себе в карман? А трудовик, через которого будут отмывать, – в доле. Всё элементарно.

Соня покачнулась, будто теряя равновесие.

Она долго молчала. Видно было, что разум завуча отчаянно сопротивляется услышанному, пытаясь найти хоть какую-то лазейку и малейшее рациональное возражение.

Но выхода не было.

– Володя… – наконец решилась она. – Но как это может быть? Как вообще возможно, что… – она сглотнула, смачивая пересохшее горло, – выходит, что Леонид Яковлевич… вор?

Я видел, как ей трудно это произнести. У Сони рушится образ человека, которого она считала коллегой, руководителем и профессионалом. А я лишь сказал, не отведя взгляд:

– Соня. Вор – это тот, кто берёт чужое.

А тот, кто крадёт у детей и школы… – я сделал паузу, – даже хуже, это крыса.

Дальше я перешёл к деталям.

– Судя по тому, что ты сама мне говорила, у трудовика есть своя фирма. И фирма эта напрямую связана со строительством. Поэтому я ни капли не удивлюсь, если в той самой смете, о которой я сегодня краем уха услышал, речь пойдёт о «ремонте школы». Ремонте, которого не было… и не будет.

Мне начало казаться, что Соня постепенно приходит в себя и берёт себя в руки.

– Это… это немыслимо… – пролепетала она.

Потом замолчала, отвела взгляд в сторону и, уже более твёрдо, добавила:

– Хотя, знаешь, Володь, раньше я бы сказала, что такого не может быть. Но теперь… Теперь, зная нашего трудовика, я понимаю, что такое как раз может быть… Что ты собираешься со всем этим делать?

Завуч смотрела на меня с тревогой, почти с мольбой.

– Соня, – сказал я, – я работаю не с догадками, а с фактами. Меня интересуют не эмоции и не предположения. Мне нужна смета. Та самая, которую наш директор сегодня обсуждал со своим утренним гостем и с трудовиком.

Я сделал паузу, ненадолго задумавшись.

– Пока у меня нет этой бумаги, я не сделаю окончательных выводов. Не люблю стрелять вслепую. Мне нужны факты, подписи, суммы. Тогда и займёмся делом.