Текст книги "Физрук: на своей волне 5 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 6

Я распахнул дверь и выглянул в коридор – и тут же уткнулся взглядом в трудовика, который сидел прямо на полу на своей пятой точке. Он растерянно хлопал глазами, одной рукой держась за глаз, очевидно, тот самый, в который ему прилетела дверная ручка.

Он вздрогнул, увидев меня. Похоже, мужик ожидал чего угодно, но точно не того, что я выйду из кабинета завуча именно сейчас. Ситуация получилась… пикантная, мягко говоря.

– Опачки, какие люди, – хмыкнул я, разглядывая трудовика сверху вниз.

– Здорова, физрук, – фыркнул он, пытаясь сохранить вид гордого самца.

– Ага, здорово и тебе, трудовик, – сказал я, чуть приподняв бровь. – Чё, смотрю, бандитская пуля тебя зацепила?

Трудовик попытался усмехнуться, но вышло так себе. Вся его поза, каждое движение выдавали одно: он ожидал, что я его сейчас начну допрашивать. Особенно после того, как он так неудачно недавно зашёл в кабинет директора.

И ещё сильнее его нервозность проявлялась от мысли о том, что я будто бы застал его в момент подслушивания нашего разговора с Соней. А нервничал бедолага изрядно – это было видно даже невооружённым глазом.

Но задавать вопросы я не собирался. И показывать, что хоть что-то понял, тоже.

Пусть думает, что всё в порядке и расслабится. Будет лучше, если трудовик будет считать меня недалёким физруком, который ничего не заподозрил.

Так что я лишь протянул ему руку, будто просто хотел помочь подняться.

Я не стал торопить события. Если уж играть в слепого физрука, то играть до конца. Сейчас мне были не нужны лишние движения и вопросы, которые могли преждевременно вскрыть карты.

Мне нужны были развязанные руки, а значит – пусть бедолага хоть немного успокоится.

– Давай, вставай, а то простудишься, – сказал я, протягивая ему руку.

Но трудовик, как и ожидалось, помощь проигнорировал.

– Сам встану, – буркнул он, будто я покусился на его честь.

Трудовик поднялся, отряхнул пиджак, пытаясь придать себе важный вид, и, что логично, тут же поспешил оправдаться:

– Да представляешь… шёл в туалет… и вижу – шнурки развязались! Я их решил завязать… ну а ты как раз дверь открыл! Вот же ж, блин… случайность…

– Ага, – я кивнул, посмотрев в сторону туалетов.

Улыбку пришлось подавить усилием, чтобы не выдать себя раньше времени.

– Ты, может быть, туалет перепутал?

Трудовик дёрнулся, весь ощетинился, не сразу поняв, почему я так говорю.

– Почему?.. – уточнил он.

– Не знаю, – я пожал плечами. – Наверное, потому что если бы ты чаще бывал в школе, то знал бы, что это – женский туалет.

Трудовик аж побледнел, а потом поспешно закивал, явно пытаясь выбраться из неудобного положения.

– Да… ах да… точно! Ну вот… некрасиво получилось… женский туалет… чёрт…

Он мямлил, путался, и было видно, что мысли у него в голове путаются. Мужик прямо сейчас пытался понять: а заметил ли я, что он делал?

И вот тут, чтобы окончательно закрепить его чувство ложной безопасности, я сам сделал шаг ему навстречу. Тупо перевёл разговор на совершенно другую тему. На болезненную для трудовика, да, но такую, которая никак не касалась последних событий и подслушанных разговоров.

– Ты в следующий раз за шнурками поглядывай, – сказал я. – А вообще дам совет от всей души. Когда к бабе приходишь прощения выпрашивать, хоть цветочки прикупи, ради приличия. А то с пустыми руками – ну совсем не комильфо.

Я произнёс это легко и непринуждённо. И по выражению лица трудовика сразу увидел, как он… выдохнул. Он явно понял, что раз я переключил разговор на другую тему, значит, никаких прямых обвинений сейчас не будет.

Трудовик воспрял и снова попытался строить из себя уверенного альфа-самца.

– Спасибо, конечно, – бросил он с показной бравадой, – но со своими женщинами я как-нибудь без тебя разберусь.

– Разберись, разберись, – так же пренебрежительно отозвался я. – И с женщинами, и со шнурками.

На секунду трудовика перекосило, будто я ткнул пальцем в самую болезненную точку.

– Разберусь я без тебя! – рявкнул он раздражённо и, уже не сдерживаясь, прыснул яд: – А ты, Володя, лучше подумай о поиске новой работы. Когда тебя, наконец, выпнут из школы, чтобы не стоять с протянутой рукой. Ну или… – он вроде как доброжелательно улыбнулся. – Есть у меня вакансия – двор подметать, если вдруг мой номер ты знаешь!

Честно говоря, обострить ситуацию я мог бы в любую секунду. Развернуть конфликт и поставить трудовика на место, а заодно объяснить ему, где границы. Объяснить доходчиво – например, чуть подтолкнуть дверь, зажать его башку между косяком и полотном… и всё. Вопрос решился бы быстро, жёстко и, возможно, даже приятно.

Но толку от этого было бы ноль. Никакого результата, который совпадал бы с моими планами, такое «воспитание» не принесло бы.

Я слишком ясно понимал, что сейчас у меня есть куда более важные задачи. Да, хотелось дать ему по печени за гнилой базар, чтобы в следующий раз думал, кому и что говорит, прежде чем открыть рот. Но желание – это одно, а необходимость все же совсем другое.

Так что я сдержал импульс и проконтролировал эмоции. И сделал так, как было выгодно именно мне.

Развернувшись к двери кабинета завуча, я взялся за ручку. Следом резко открыл дверь на себя.

Трудовик даже не успел отшатнуться. Дверь чётко задела лакированный носок его туфель.

Бедолага вскинулся от неожиданности, резко втянул воздух, и на секунду на его лице мелькнуло всё сразу – боль, замешательство, неловкость. А заодно злость, которая пришла последней и буквально перекосила физиономию.

Я же поначалу стоял, делая вид, что ничего вовсе не заметил. Потом слегка приподнял брови, будто удивляясь, почему он так дёрнулся. И это моё молчаливое недоумение ударило его, пожалуй, сильнее, чем ударила дверь по ботинку.

– Ой, прости, – сказал я почти невинно. – Не заметил, что ты ногу подставил. Опять ты какой-то неаккуратный.

У трудовика перекосило рожу. Он зашипел сквозь зубы, разглядывая свою лакированную туфлю.

– Заходите, гости дорогие, – я шагнул в сторону и жестом пригласил заходить в кабинет. – Я же так понимаю, ты как раз сюда шёл?

Трудовик бросил на меня злой взгляд, словно хотел прожечь им дыру. Но отрицать своё «направление движения» было уже бессмысленно. Поморщившись, он всё же вошёл в кабинет.

Соня, сидевшая за столом, вздрогнула так, будто её окатили холодной водой. По всему было видно, что она никак не рассчитывала, что трудовик объявится именно сейчас. И уж точно не ожидала, что он войдёт прямиком вслед за мной.

Любопытно было, конечно, о чём он собирался с ней говорить. Но сейчас я сделал вид, что это меня совершенно не касается.

Трудовик попытался захлопнуть дверь за собой – быстро, нервно, почти с вызовом, будто хотел выплеснуть хоть часть раздражения. Но я аккуратно придержал дверь рукой, не дав ей стукнуться о косяк.

– Не торопись, – сказал я всё с той же улыбкой. – Я сам прикрою. Ты иди… не отвлекайся на такие мелочи.

Трудовик метнул в мою сторону ещё один злой взгляд, но ничего не сказал. Я же, прежде чем закрыть дверь окончательно, задержал взгляд на Соне.

Мне достаточно было увидеть малейший намёк – и я бы без разговоров вытащил трудовика обратно в коридор, даже если бы он вцепился в стол обеими руками.

Соня сразу уловила мой взгляд. Она ответила коротким, едва заметным пожатием плеч. Судя по реакции, завуч действительно не понимала, почему трудовик решил заявиться к ней именно сейчас и что вообще собирался от неё услышать.

Но при этом по глазам девчонки было видно, что она не собиралась избегать разговора и не возражала против того, чтобы он остался. И, по-хорошему, она была даже права – подобные вопросы нужно решать сразу.

Я чуть поднял ладонь к уху, показывая ей: как закончишь – набери. Мне нужно было знать, что именно трудовик от неё хотел.

Соня кивнула едва заметно, подтверждая, что всё поняла.

– Хорошего дня, – сказал я на прощание. – До свидания.

Только после этого я позволил себе полностью закрыть дверь.

У меня в голове уже роились мысли. Интересно было, конечно, что именно привело трудовика к ней в кабинет. Что он собирался ей сказать? Чего добиться?

Но гадать наперёд я не стал. Соня сама расскажет – и тогда уже можно будет делать выводы.

И всё же я не мог не вспомнить одну деталь, от которой никуда не денешься. Трудовик… как ни крути, нравился нашему завучу. Это, как бы Соня ни делала вид, что всё, конечно, «нет», нельзя сбрасывать со счетов.

А значит – нельзя исключать и другого. Трудовик наверняка попытается в очередной раз вскружить завучу голову. Затронет старые чувства, сыграет на жалости – и Соня может на это клюнуть.

Последствия того, если трудовик сумеет запудрить Соне голову, могли быть самыми непредсказуемыми. Я это понимал слишком хорошо. Даже не потому, что недооценивал Соню. Просто я очень хорошо оценивал таланты трудовика: этот умел давить, уговаривать, юлить и врать. Одним словом, человек он был скользкий и опытный.

Я постоял у двери ещё пару секунд, обдумывая всё это, но затем всё-таки двинулся дальше по коридору. Не хотелось оставлять впечатление, будто я караулю под дверью, хотя, честно говоря, наблюдать за развитием событий было бы полезно. Но маскировка важнее.

Как оказалось, решение было своевременным.

Не прошло и трёх секунд, как дверь кабинета завуча резко распахнулась – и в проём высунулась любопытная, бестыже наглая рожа трудовика. Он оглядел коридор, делая вид, что просто проверяет дверь и хочет её «лучше закрыть». Даже покрутил ручку. Но по его глазам было ясно всё.

Собственно, именно это и требовалось доказать. Не зря говорят: у кого что болит – тот о том и говорит. А в более жизненном варианте: кто сам поступает по-скотски, тот и ждёт такого же от других.

– Что-то дверь плохо закрывается, – хмыкнул трудовик, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.

Я же спокойно стоял чуть дальше по коридору, показывая всем своим видом, что мне абсолютно всё равно, что там у вас в кабинете происходит.

Трудовик убедился, что я действительно ушёл, закрыл дверь и исчез внутри. Я же постоял в коридоре ещё несколько секунд, позволяя мыслям улечься, а затем развернулся и направился к лестнице. Пора было спускаться на первый этаж и поговорить с ребятами об олимпиаде.

Спускаясь по ступеням, я достал мобильный и быстро набрал сообщение Кириллу:

«Иду. Всё нормально в спортзале?»

Хотел удостовериться, что никто не разбежался и что школьники не начали устраивать свои фееричные шоу в ожидании учителя.

Ответ Кирилла пришёл почти мгновенно – как всегда. Он заверил, что весь 11 «Д» на месте, никто не ушёл, и класс по-прежнему ждёт меня. Пацан был дисциплинированный и толковый, а в такие моменты это особенно чувствовалось.

На самом деле разговор у меня должен был быть не только по олимпиаде. Вопросов накопилось много. Однако решать всё разом – значит смешать в кучу то, что нужно разобрать по отдельности. Но время само расставит приоритеты – сначала олимпиада.

Я дошёл до дверей спортзала, толкнул створку и вошёл. Внутри царил обычный школьный хаос, в котором всё тем не менее имело свой порядок. Девчонки и парни были разбросаны по всему залу: сидели на скамейках, листали телефоны, лениво перекидывались мячом, иногда пытаясь попасть в кольцо. Несколько групп стояли в стороне и оживлённо болтали – трое здесь, четверо там, пара пацанов у стены…

Кирилл увидел меня первым. Пацан тотчас хлопнул в ладони, чтобы привлечь внимание всего зала, и выкрикнул:

– Владимир Петрович пришёл!

Этого оказалось достаточно: шум мгновенно стих, разговоры оборвались. Буквально через пару секунд ребята выстроились в ровный ряд, с явным стремлением показать уважение и дисциплину.

Молодцы. Быстро схватывают.

Я прошёлся взглядом по строю и заметил Милану. Девчонка стояла с прямой спиной; видно было, что она старается. Обещала посещать уроки – и слово держит. Голова у неё включилась вовремя, и это не могло не радовать.

А вот кого не было – так это Борзого с его вечно ошивающимися вокруг придурковатыми дружками. Предсказуемо, впрочем. Видимо, у этого хмыря всё же хватило скудных мозгов не приходить ко мне в зал. Но вопрос с ним и с его «дядей» Али я всё равно оставлять не собирался. Как говорится, ещё не вечер.

– Салют, ребята, девчата, – начал я. – Спасибо, что услышали меня и остались, никуда не ушли. У меня к вам действительно есть серьёзный разговор, который мы проведём прямо сейчас.

Я сделал пару шагов вдоль строя, останавливаясь так, чтобы видеть лица каждого. Потом скрестил руки за спиной и чуть приподнял подбородок.

– Так вот, молодёжь, сразу обозначу одну вещь. По жизни я придерживаюсь простого правила: говорить всё так, как оно есть. Не приукрашивать, но и не драматизировать ради красного словца. Сегодня я собираюсь придерживаться этого же принципа.

Ребята дружно закивали, обещая тем самым слушать внимательно.

– Поэтому, – продолжил я, – я сейчас объясню вам ситуацию как она есть, без лишних романтических украшений. А дальше уже каждый из вас сам для себя решит, как в этой ситуации плыть и ориентироваться.

– Мы внимательно слушаем, Владимир Петрович, – сказал Кирилл за всех.

Я коротко кивнул ему и всем остальным.

– В общем… не знаю, слышали вы это или нет, но у нашей школы есть конкретная надобность участвовать в олимпиаде, – продолжил я. – И участвовать в ней должен именно наш 11 «Д».

Я на секунду замолчал, наблюдая за эмоциями на лицах школьников. Честно говоря, я не знал, успела ли Марина им что-то рассказать или, как обычно, «не дошли руки». Судя же по вытянутым лицам, округлённым глазам и насторожённым взглядам – разговора у них с классухой однозначно не было.

– Это что за олимпиада, Владимир Петрович? – тут же раздались первые вопросы. – По истории она? Или по чему?

Школьники загудели, переглядываясь. Какой-то пацан в конце ряда даже поднял брови так высоко, будто я сообщил им о высадке инопланетян на школьном дворе.

– Нет, не по истории и не по математике или биологии, – обозначил я.

То, что Марина ничего школьникам не сказала, пожалуй, даже лучше. Значит, разговор действительно начинается с чистого листа.

– Я, конечно, уверен в вас почти так же, как в себе самом, – я хмыкнул. – Но есть одно правило: правду нужно признавать такой, какая она есть. А правда заключается в том, что никакой здоровой конкуренции по истории, математике или другим наукам мы другим школам сейчас точно не составим. Не потому что вы плохие, а потому что объективно – уровень нашей успеваемости пока что не тот. Вы сами без меня прекрасно знаете, кто выступает за соседние школы на таких олимпиадах, какой у них уровень подготовки и какие репетиторы с ними работают годами.

Шум в зале усилился – теперь это был напряжённый интерес. Я видел, как ребята оживились. Именно это мне сейчас и было нужно – их внимание и включённость в разговор.

– Так что, молодёжь, олимпиада у нас будет по физической культуре и спорту. И готовить вас к ней буду лично я. Причём готовить так, чтобы мы забрали эту олимпиаду у конкурентов. Ну… если вы сами согласитесь участвовать, конечно.

Признаться честно, когда я снова посмотрел на лица школьников, особого восторга я там не увидел. Скорее это была смесь осторожности и непонимания. Впрочем, отсутствие восторга у школьников было абсолютно логичным. Никто из них не прыгал от счастья – и я их прекрасно понимал.

Для ребят олимпиада – это прежде всего нагрузка. Ограничение личного времени. Тренировки, которые придётся вставлять в их жизнь. Жёсткий режим, ответственность, отказ от привычной расхлябанности.

И всё это было написано на лицах школьников лучше всяких объяснений. Так что как только прозвучали слова про участие, у многих лица стали мрачнее. Подростки – они честные, всё показывают мгновенно.

И, если быть откровенным, в их возрасте я тоже бы особо не обрадовался. Поэтому я заранее ожидал услышать именно тот вопрос, который прозвучал.

– Владимир Петрович… можно спросить? – поднял руку один из пацанов.

– Ну рискни, – кивнул я, давая ему слово.

Он сглотнул, но всё же спросил то, что волнует любого нормального подростка:

– А что нам за это будет? Ну… так-то это головняк конкретный, эта олимпиада.

Его поддержали одобрительными взглядами и еле слышными смешками – мол, да, брат, спросил за всех.

Я слегка улыбнулся.

– Вопрос засчитывается, малой, – сказал я. – И, как я обещал, отвечу прямо и честно. По части школы… вам за это ничего не будет.

По залу прокатился тихий вздох. Лица школьников вытянулись почти одновременно. Разочарование даже скрывать никто не пытался.

Это был тот момент, когда многие из них, возможно, мысленно уже хотели сказать: «Ну тогда и не надо».

Но я-то знал, что настоящий разговор только начинается. И мотив, цель и смысл школьникам нужно объяснить сейчас. Так, чтобы они не просто услышали – а поняли.

Ну а потом приняли решение сами, а не из-под палки. Именно это и было моим следующим шагом.

Глава 7

– Хотя… – продолжил я после небольшой паузы, – если совсем честно, я не исключаю, что вам могут выдать какую-нибудь грамоту за участие. Знаете, такую аккуратную бумажку, которую можно повесить дома на стенку, чтобы маме приятно было.

Пацан, который задал тот самый главный вопрос, нахмурился. Кажется, его звали Дима… хотя память у меня и правда иногда подводит.

– Э-э… – протянул он, подбирая слова. – Владимир Петрович, а тогда какой смысл? Зачем нам вообще в этом участвовать, если за это ничего не будет?

Вопрос прозвучал честно. Но ответ прозвучал не от меня.

– Я слышала… – подала голос Милана, внезапно, но уверенно, как будто всё это время лишь ждала момента. – Если мы не выиграем эту олимпиаду, нашу школу просто закроют.

Все головы одновременно повернулись в её сторону. В зале повисла неожиданно плотная тишина.

Я медленно кивнул.

– Да, Милана права, – подтвердил я. – Именно так всё и обстоит.

После этих слов ребята загудели уже всерьёз, и вопросы хлынули разом, без очереди.

– А нам-то какая разница? Мы же и так последний год учимся. Закроют школу или нет, мы всё равно выпускаемся! – сказал первый.

– Владимир Петрович, – почти одновременно подхватил второй, – а нельзя как-то сделать, чтобы нам за участие тоже что-то было? Ну… чтобы хоть какой-то смысл для нас?

– А нам вообще обязательно участвовать? – спросил третий.

Я стоял перед ребятами и сознательно не вмешивался в их разговор. Пускай школьники выскажутся до конца. Мне нужно было услышать общий настрой класса.

Я слушал и понимал простую вещь: если загонять ребят на олимпиаду силой, то результата не будет. Формально они, конечно, придут, сделают вид, что участвуют, отработают программу. Вот только настоящей отдачи из этого не будет. Так устроена человеческая природа, тут ни дать ни взять. Когда человек делает что-то без желания, он делает это лишь настолько, чтобы от него отстали.

А мне такой подход категорически не подходил.

Тем более что у других школ подготовка шла месяцами, с тренерами и с отдельными программами под каждого ребёнка. У нас же ничего подобного не было и близко. И если мы пойдём туда «из-под палки», то результат станет предсказуем заранее.

Мы сходу завалим всё, что возможно завалить. Станем тем самым подтверждением для чужих язвительных слов: что класс из неблагополучных семей на большее и не способен. Ну и будет как раз тот случай из серии «что и требовалось доказать».

Нет, давить здесь было нельзя. И заставлять их участвовать – тоже. Для этих ребят подход должен был быть совсем другим – через смыслы. Через то, что способно зацепить их изнутри, пробудить личное решение, а не страх перед учителем.

Я уже проходил через подобное когда-то, в девяностые, когда приходилось разговаривать с пацанами, которые стремительно сворачивали «не туда». И тогда мне тоже приходилось говорить так, чтобы пробиться сквозь браваду, злость и подростковую дурость. Говорить так, чтобы человек впервые задумался: а что дальше?

Большинство тех ребят в итоге сворачивали обратно, потому что впервые видели последствия…

– Смотрите, ребята, – заговорил я. – Я думаю, каждый из вас хоть раз слышал в своей жизни одну простую фразу. Её произносили родители, соседи, кто угодно… Фразу про то, что каждый – сам кузнец своего счастья.

Несколько школьников кивнули, один паренёк фыркнул, но слушали все.

– Конечно слышали, Владимир Петрович, – сказал один из школьников.

– У меня батя так любил говорить, – добавил другой. – Пока окончательно не спился…

Я кивнул, принимая их ответы.

– А кто-нибудь из вас, парни и девчата, вообще понимает, что эта поговорка на самом деле означает? – спросил я, обводя взглядом весь ряд.

Ответы посыпались сразу.

– Ну это, наверное, типа… кто на что учился? – крикнул кто-то с края.

– А ещё есть поговорка: кто где родился, там и пригодился! – подхватил другой.

И пошли вариации – кто что слышал, понял и вспомнил. В этот момент Кирилл поднял руку, привлекая внимание.

– Говори, Кирилл, – кивнул я ему.

Пацан выступил вперёд на шаг и сказал уверенно:

– Владимир Петрович, мне кажется, что это означает, что мы сами, и только мы, можем определить свою дальнейшую судьбу.

Я показал пацану большой палец.

– Правильно, Кирилл. Именно так, – подтвердил я. – Важно понять одну вещь: судьба куется вами каждую секунду вашей жизни. Не когда вам исполняется восемнадцать, и не тогда, когда вы получаете паспорт. Она делается вот здесь, сейчас, в момент маленьких, на первый взгляд незаметных решений.

Я снова провёл взгляд по ряду, чтобы каждый почувствовал, что говорю лично ему.

– А чтобы эти решения не были случайными и вы не жили реакциями, а жили выбором… – я старался подбирать максимально точные слова. – Для этого у вас должна быть своя философия. Система координат, которая позволит взять свой внутренний курс. Если этого нет, то тогда жизнь начинает бросать вас туда-сюда, как тряпку по ветру. И каждый случайный выбор делает вашу судьбу уже не вашей.

Школьники слушали и ждали продолжения. А значит – я попал точно в цель. Вот и хорошо.

Теперь мне надо было перейти от общих слов к тому самому смыслу, который я хотел донести. Про выбор, который они делают сами.

– Знаете что, ребят, – продолжил я. – Я хоть и сам по возрасту недалеко от вас ушёл, и по большому счёту мы с вами одного поколения, но вырос я… скажем так, в очень неблагополучном месте.

Я умышленно не стал уточнять, где именно жил и почему-то место считалось неблагополучным. Сейчас это не имело значения. Важно было другое – история, которую я собирался им рассказать. История, услышанная мной ещё в девяностые, как раз от одного из ребят, свернувшего «не туда». Эта история однажды повернула жизнь одного пацана так резко, что он до сих пор благодарит судьбу за тот поворот.

Но рассказывать её нужно было осторожно. Я был в новом теле, с новой биографией – официально я родился уже в двухтысячных… Потому слишком реалистичную «историю девяностых» можно было бы объяснить только как семейное воспоминание или чужой рассказ.

Я собрался мыслями, и слова сами начали складываться в нужные конструкции.

– И вот тогда, ребята, – продолжил я, – смысл этой поговорки я понял окончательно. Понял, когда услышал историю про пацанов – лучших друзей детства.

Я на мгновение замолчал, давая школьникам время настроиться.

– Но прежде чем я расскажу… – сказал я, внимательно глядя каждому в глаза, – ответьте мне на один вопрос. Если мы с вами говорим, что каждый сам определяет свою судьбу… скажите, какие у вас планы на ближайшие пять лет? Кем вы себя видите? Что вы хотите взять от этой жизни?

После моих слов в спортзале повисла тишина. Было видно, что ребята столкнулись с вопросом, на который у них нет готового ответа.

Пару секунд никто не шелохнулся, но затем руки подняли сразу трое. И среди них оказалась девчонка, что меня, признаться, немного удивило.

– Я… – начал первый пацан, почесав затылок. – Честно, Владимир Петрович, не знаю. Может, на стройку пойду. Может, на завод. Ну куда возьмут, туда и пойду пахать.

Следующей заговорила девчонка.

– Я уехать хочу, – призналась она, запинаясь. – Лишь бы отсюда. Есть сайты… где можно знакомиться с иностранцами. Ну… чтобы выйти замуж и переехать.

По залу пробежали смешки.

– Ага, и муж у тебя будет негр!

Я поднял руку, и смех мгновенно затих.

– Говори теперь ты, – обратился я к третьему пацану.

Он вдохнул, будто собираясь с духом.

– Я в футбол хотел пойти, Владимир Петрович, – сказал он честно, как показалось, со злостью. – Прям хотел. И тренер говорил, что я могу заиграть. Но у родака́в денег нет – меня ни на какие сборы не отправить… Ну и… – он пожал плечами, – короче, может, в доставку пойду, я ж привык круги наматывать по полю, а там как карта ляжет.

– А чё думать-то… как получится – так получится, – добавил кто-то из школьников.

Вот оно – то самое подростковое «авось». Философия, которая десятками губит судьбы, потому что начинается она именно так – с фразы «как получится».

В общем-то, это и есть тот самый «узел», который мне предстоит «развязать». Потому что если оставить всё на самотёк, то школьники реально пойдут туда, куда их кинет волна. Только проблема в том, что волна редко выносит туда, куда нужно.

После ответов троицы зал ожил. По ряду прокатились знакомые подростковые «штампы»:

– Да жизнь сама всё покажет, Владимир Петрович…

– Какая разница, всё равно ничего не светит…

– Ой, да ладно вам, мы ещё молодые, время точно есть…

Я медленно прошёлся вдоль ряда. Подождал, пока ребята замолчат. Через минуту тишина таки установилась.

– Запомните одну вещь, – произнёс я. – Когда человек говорит, что подумает «потом», это, по сути, означает, что он уже проиграл. Потому что когда человек сам не делает выбор… выбор делают за него другие.

Некоторые опустили глаза. А те, кто секунду назад хихикал, теперь стояли тише воды. Остальные смотрели на меня в упор, будто пытались понять, что именно я хочу им сейчас доказать.

– Я был в вашем возрасте, – продолжил я. – И тогда услышал одну историю. Историю, которая в один момент расставила мне всё по местам. Сегодня расскажу её вам. Потому что сейчас вы – как раз там, где этот выбор и делается.

После этих слов в спортзале стихли смешки и любой разброд. Я встал посередине зала и скрестил руки на груди.

– У каждого из нас были друзья детства. И в вашем возрасте кажется, что так и будет всегда. Что бы ни случилось – вы рядом, вместе, и жизнь вас не разорвёт, – я улыбнулся чуть грустно. – И я расскажу вам про таких ребят. Про реальных пацанов. Одного звали Андрей, второго – Игорь, третьего – Саня. А четвёртого… – я сделал короткую паузу, – четвёртого звали Антон. Про него и пойдёт речь.

В глазах школьников я считывал интерес. Потому что в этом возрасте каждый верит, что его дружба – навсегда. И именно такие истории цепляют сильнее всего.

– Эти ребята всё делали вместе, – продолжил я, переводя взгляд по лицам моих школьников. – Одни компании, одни девчонки и даже одни и те же дворы. Разборки с соседними пацанами, стычки… всё то, что знакомо каждому, кто рос на улице, как и вы.

Последовали короткие кивки – это было узнавание.

– Точно так же, как и вы, они пробовали пить, курить, баловаться, хулиганить. Жили сегодняшним днём и жгли жизнь так, будто впереди у них целая вечность. Им казалось, что время бесконечно, что всё правильно и надо брать от жизни каждую секунду, а завтра само разберётся.

Я сделал короткую паузу, подготавливая почву для продолжения.

– Но только вот у Антона, – продолжил я ровным голосом, – всё резко пошло иначе. Пацан был нормальный, самый обычный. Ему тоже хотелось гулять, как остальным, делить всё пополам с друзьями. Но… – я выдохнул, – отец у него умер внезапно. Мать переживала настолько тяжело, что у неё просто посыпалось здоровье. Она слегла, ушла с работы, устроилась уборщицей, а потом получила инвалидность.

Парни и девчата перекинулись с ноги на ногу.

– И у Антона был младший брат, – добавил я. – Малой, который ничего не понимал, но есть хотел каждый день. И очень часто Антон приходил домой и видел одно и то же: пустой холодильник. Денег нет, мать еле держится… И пацан понял, что теперь на нём не только он сам, но и вся семья.

Я, вновь сложив руки за спиной, продолжил ходить вдоль ряда школьников.

– И он перестал гулять с пацанами так часто, как раньше. Потому что каждый вечер он стоял перед выбором: пойти шляться с друзьями… или пойти и хоть как-то заработать на еду. А умел он в свои годы только одно – работать руками. Делать грязную, тяжёлую, бесславную работу. Но именно эта работа кормила его семью.

Я увидел в глазах ребят тихое понимание, что у каждой судьбы свои развилки. Ребята слушали с интересом, чувствуя в этой истории что-то до боли знакомое.

– А каким он образом зарабатывал, Владимир Петрович? – спросила Милана.

Девчонка слушала так внимательно, будто речь шла о человеке, которого она знала сама.

– Самым простым, Милана. Тем, что другие пацаны считали стрёмным и позорным. Собирал металлолом, стеклянные бутылки, ловил рыбу и продавал её по дворам. Любая копейка шла в дело. Всё то, от чего остальные отворачивались с кривой усмешкой, он делал молча, просто чтобы дома было что поесть.

Способы, которыми пацан зарабатывал, возможно, и были уже не современными в 2025 году… Сейчас молодёжь работала курьерами, промоутерами. Но, несмотря на разность, школьники прекрасно понимали, что значит нужда.

– А ещё Антон подрабатывал у одного обеспеченного мужика, бывшего друга его отца, – говорил я дальше. – Тот давал мелкие деньги за уборку территории. Антон ненавидел эту работу. Ему казалось, что быть уборщиком – унизительно, и пацаны это только подогревали. Да и в его возрасте чувство гордости и так на взводе.

Я сделал короткую паузу, слегка развёл руками.

– Но Антон шёл туда ради матери. Она работала у того же человека уборщицей. И Антон помогал ей, чтобы дома не пустовал стол… ну и, естественно, пацан завидовал своим друзьям. Он хотел гулять, как они, валять дурака, кадрить девчонок… Жить так же легко, как живут остальные подростки. Он считал, что его корешки – счастливчики. А он – нет. Потому что вместо весёлых вечеров у него были пустые кастрюли и стены чужого двора, где он мёл мусор, глотая обиду.

Я медленно выдохнул. По лицам школьников было видно, что история Антона всех зацепила, и теперь весь 11 «Д» переживал за героя.

– А потом стало ещё хуже. Его мать серьёзно заболела, и ей понадобилось дорогое лекарство. Очень дорогое, – подчеркнул я. – Антон, как бы он ни рвал себя на части, не мог заработать на него своими бутылками и подработками. Он видел, что мамке хуже с каждым днём… и ничего не мог сделать.

Несколько ребят в строю опустили глаза – слишком узнаваемо. У многих здесь был знакомый или родственник, который сгорал от болезни, пока деньги на лечение таяли быстрее, чем надежда.