Текст книги "Русский камикадзе"

Автор книги: Валерий Рощин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

/27 июля/

Минута ли прошла после того, как успокоился и отгремел последний огрызок трубы, или несколько секунд – майор понять был не в силах. Он лишь открыл глаза, сморщился от боли, тряхнул головой, осмотрелся…

Его зажало между исполинскими кранами. Фонарь по-прежнему светил в левой руке; пистолет куда-то подевался. С трудом оттолкнув давившее в плечо ржавое жерло трубы, он понял, что сам выбраться из-под завала не сможет.

Кто-то подошел, остановился в паре метров – ближе не позволял завал… Этот «кто-то» тяжело дышал и не произносил ни слова.

Спецназовец приподнял фонарь, осветил подошедшего. Криво усмехнулся: сгорбленная фигура, одетая в какие-то жуткие лохмотья; изуродованное непонятными опухолями лицо, похожее на львиную морду; страшной пустоты взгляд; скрюченные пальцы. И жуткий смрад, перебивающий даже многолетнюю застоявшуюся вонь промышленной канализации. Это был запах гниющей плоти. В руках выродка Павел заметил трехметровую арматуру с заточенным концом – неплохое оружие для здешних катакомб.

Маньяк издал утробный звук, недовольно прищурился на свет, повел своим копьем. Острие приблизилось к шее придавленного трубами мужчины. Затем отъехало назад – серийный убийца размахнулся, но медлил с последним ударом. Видно смаковал предстоящую расправу над последним из тех, кто осмелился вторгнуться в его владения.

– Ну, давай, долбогрыз вонючий, чего тянешь?! – прорычал Белозеров.

Маньяк замер с занесенным копьем, недоуменно повел головой.

– Как ты сказал? – противно проскрежетал его голос.

– Вот урод! К тому же еще и глухой.

Но тот почему-то плавно опустил грозное оружие и нерешительно произнес:

– Палермо, это ты?..

Теперь офицер изумленно застыл, вглядываясь в уродливого человека. Луч фонаря вновь исследовал лицо убийцы, но скорее не внешность его, а некие смутные подозрения заставили Павла ошеломленно прошептать:

– Не понял… Ганджубас?!

– Я… Я, Палермо, – выронил он из рук страшную арматурину.

В неистовом порыве Ванька Старчук а точнее тот, в кого превратился смазливый красавчик, обаяшка и дамский любимчик, принялся одну за другой раскидывать в стороны трубы…

Вскоре майор почувствовал облегчение, кое-как вытащил пострадавшую от ударов левую ногу, скинул с себя последнюю железяку и попытался встать. Рука наткнулась на лежащий в воде пистолет…

– Что ж ты вытворяешь, Ванька? – свободно вздохнул он, кое-как обретая вертикальное положение.

Помолчав, тот отвечал дрогнувшим голосом:

– Да, Палермо… Вытворяю вот… Боюсь, я уже не человек. Я – животное, зверь…

– Первый к тебе вопрос, – потирал ушибленные голени спецназовец, – ты ведь уволок сегодня молодую женщину с улицы, не так ли?

– Было дело…

– Так… Она хоть жива?

Потупившись, Ганджубас молчал.

– Нет, Ванечка ты не зверь, – продолжал Белозеров. – Зачем зверей-то обижать? Они убивают, чтоб самим с голоду не подохнуть. А ты злобствуешь забавы ради! Уже и до своих добрался…

– Я не знал, что это ты, Палермо! У меня и глаза-то почти уж не видят. Только слышу хорошо, руками стал лучше чувствовать…

– Не обо мне речь. Ты Юльку-то нашу, зачем убил?

– Какую Юльку?.. – растерянно молвил Старчук.

– Какую!.. Нашу Юльку – Майскую. Пару недель назад я был в морге на опознании. Оперы сказали твоих рук дело – до позвонков перерезана проволокой шея. Изнасилована… Да я и сам видел своими глазами!

Тот опять молчал в немой оторопи, в шоке…

Потом еле слышно пробормотал:

– Припоминаю. Мне тогда показался знакомым голос, но я… не поверил.

Протяжно шмыгнув носом, потерянно спросил:

– Закурить-то у тебя имеется?

Павел распрямился; правая ладонь сжимала пистолетную рукоятку, левая – с фонарем, потащила из кармана слегка промокшую пачку сигарет. Ледяным тоном он произнес:

– Ты не ответил на мой первый и главный вопрос: жива ли та женщина, которую ты уволок с улицы час или полтора назад?

– Да… она жива. Я ее пока не трогал – вы своим вторжением помешали, – трясущимися руками доставал тот сигарету, торопливо прикуривал. На каждой из его ладоней недоставало по два пальца…

Узнав, что Ирина жива, Палермо с облегчением вздохнул. Осветив завал из труб и оба выхода из расширенного участка канализации, приказал:

– Веди меня к этой женщине.

– Постой. Скажи… – прежде чем повиноваться, с негромкой настороженностью справился Ганджубас, – Там наверху, ты… расскажешь обо мне?

– Не знаю. Ты нарушил нашу клятву. Не знаю… В какую нам сторону?

– Выходит, нарушил, – мужчина неопределенного возраста качнул головой, постоял в молчаливой задумчивости, точно в оцепенении, потом указал в обратную сторону, откуда пришел Палермо: – Туда…

Жадно – в несколько затяжек он докурил сигарету, подхватил свое длинное незатейливое колющее оружие и на ощупь, но довольно уверенно перебрался через трубы. У входа в узкий коридор остановился в ожидании старого приятеля. На отвратительном лице промелькнула зловещая улыбка…

* * *

– Что с тобой произошло? – следуя по узким «норам» за Иваном, недоумевал Белозеров. – Почему ты здесь оказался?

А тот шел неторопливой походкой, неловко вскидывая левую и слегка подволакивая правую ногу, и в такт несоразмерным шагам отвечал:

– Когда ты приезжал последний раз… ну, помнишь – все вместе в подвале до глубокой ночи бухали? Так у меня тогда уж какие-то пятна пошли по телу. Думал: херня – пройдет… А их все больше. И не сходят. Я и с бабами знаться вскоре перестал – нормальные-то люди от такого дела как чети от ладана шарахаются. Чую: не на поправку организм идет, а совсем, значит, наоборот – усугубление меня корежит. Пятна постепенно превращались в красно-коричневые узлы, а после в язвы. Тут и мать засуетилась – заставила по врачам ходить…

Они потихоньку дошли до угла; повернули налево. Павел подсвечивал фонарем дорогу, но Ганджубас и без света неплохо ориентировался в здешних, ставших ему родными, коридорах. Скорее по привычке он прислушивался к звукам собственных шагов и выставлял перед собою тупой конец арматуры.

– От наших-то горбатовских докторов пользы не было, – только последние деньги с нас тянули, – глухо продолжал он печальное повествование. – Распродала мать кое-что, стала меня возить в другие города, по санаториям, лечебницам… Одно время я почувствовал облегчение.

– Почему же не долечился? – нетерпеливо спросил майор, когда тот замолчал.

– Ну… во-первых, умерла моя мама вскоре, и все лечение прахом пошло. Сам-то – в одиночку, не больно походишь по врачебным инстанциям, когда тело, включая опухшую рожу, покрыто струпьями, гниет, воняет и кровоточит. Когда кондукторы кроют матом и гонят из транспорта; пацаны кидают камнями, и каждый легавый норовит пнуть ногой в живот…

– Разве нельзя было обратится к нашим? Почему не разыскал Бритого, Клаву, Юльку?..

– А!.. – махнул Старчук свободной рукой. – Там такое завертелось – я и опомниться не успел – мать на сороковой день помянул и… оказался на улице. Мы квартиру собирались менять на меньшую, с тем, значит, чтоб на лечение разницу потратить. Вот меня риэлторская фирма-то и кинула. Суки… Без жилья, без копейки денег, в домашних тапочках посреди зимы! Ну и началось: подвалы, котельная, канализация… Пару раз я пытался наших-то отыскать. Но Бритый с Клавой тогда в серьезных разборках увязли – конкурентов отстреливали и шифровались; Юлька в шлюхи подалась – даже мать ее месяцами не видела; Валерон просто исчез с горизонта. В общем, не сложилось. А во-вторых, понимаешь ли…

Они остановились, не дойдя пяти шагов до черной жирной лужи. Ганджубас посторонился, словно предлагая Палермо пройти по грязи первым…

– Так что, во-вторых? – переспросил майор.

– Таких, как я не лечат, Палермо. Нас изолируют. В лепрозориях. Мне в самом начале один из умных докторов намекнул: еще пару лет и форма твоей болезни станет опасной для окружающих – готовься, дескать, остаток жизни за колючей проволокой провести. Вот я и поселился в здешних норах – все посвободней, чем там. Так вот…

Два одноклассника молча стояли на краю черной лужи, покуда один из них не очнулся.

– Нам к тому перекрестку, где сходятся две магистрали, – проскрежетал Ганджубас, – а от перекрестка направо. Она жива, я ее не трогал…

– Ну, так пошли, – предложил спецназовец.

– Подожди. Ответь мне честно: ты всем расскажешь и… назовешь мое имя?

Павел закурил, затянулся дымом, выдохнул:

– Ты, Ваня, хорошо помнишь нашу клятву?

– Ну, так… частично. Иногда вспоминал. Не предавать своих товарищей и… что-то в этом роде.

– В этом роде!.. – покривился Белозеров и продиктовал на память продолжение: – «Клянусь, что ни взглядом, ни словом, ни поступком не причиню друзьям своим вреда или подлости. Клянусь всегда служить им надежной опорой и верным союзником». Так диктовала нам Юлька. А мы за ней хором повторяли. Теперь вспомнил?

Иван молчал, потупив голову…

– Не переживай – я данного когда-то обещанья не нарушу, – твердо произнес майор.

– А в конце?.. – вдруг встрепенулся Ганджубас, и Павлу показалось, будто в глазах его блеснули слезы. – Что в конце клятвы говорила Юлька, не помнишь? Перед тем как потушила в ладони окурок.

– Если же я нарушу эту священную клятву, пусть меня сожрут крысы в таком же подземелье и останки мои никто никогда не отыщет, – проговорил он и шагнул к луже.

– Постой, – окликнул его хозяин лабиринтов. – Я хочу предупредить… Тот люк, через который вы сюда проникли, закрыт. Вернее, нет лестницы – теперь там не выбраться.

– Как нет лестницы? – насторожился спецназовец. – А тот… парень, что дежурил у люка?

– Внизу он лежит. Мертвый…

Палермо снова изо всех сил сжал рукоять пистолета.

– Лучше поискать выход там, где находится эта женщина, – продолжал скрипучим голосом Иван. – Это очень далеко… Все время прямо и как будто вниз, под горку. Там и найдете выход. Бог вам в помощь…

Бочком он оттеснил товарища от жижи, повернулся, и первым пошел своей странной, шаркающей походкой к перекрестку.

Подняв пистолет, Павел осветил затылок Старчука фонарем и стал плавно давить на спусковой крючок…

Но за мгновение до выстрела произошло невероятное: тело приятеля вдруг ухнуло куда-то вниз; густая жижа издала чавкающий звук и с головой его поглотила.

Лишь секунду молодой мужчина потрясенно взирал на ровную гладь лужи, которую ошибочно считал тонким слоем невысыхающей грязи. Затем ринулся вперед, нащупал ногами край этой непонятной бездны, запустил в нее руку, стал быстро шарить в тягучем липком месиве…

Есть! Ладонь почти сразу же натолкнулась на тело.

Он ухватил его за одежду и с трудом выволок из беспощадной пучины.

Принялся спешно очищать рот, нос от жижи и… остановился, понимая: этого человека уже никогда не оживить.

Перед ним лежал труп Японаматери…

Эпилог

/27 июля/

Ранним утром, едва забрезжил серый рассвет, из заросшего густым кустарником канализационного жерла, пробитого в береговом холме, покачиваясь, вышли три человека. Мужчина крепкого телосложения, обнимал и осторожно вел хрупкую стройную девушку по огромному бетонному желобу, полого спускавшемуся к самой Волге. Следом, прихрамывая и держась за окровавленную голову, плелся молодой парень в заляпанной грязью камуфлированной форме…

Когда-то в этом местечке – в стороне от жилых районов, бушевал поток отвратительно пахнущих заводских стоков, а сейчас здесь было сухо и тихо. Лишь застарелый неприятный запашок, исходящий из черного отверстия большой трубы и разносящийся по округе дуновениями легкого ветерка, напоминал о тех давних временах.

Все трое вплотную подошли к реке, окатывающей мелкими волнами серые потрескавшиеся плиты. Ни слова не говоря, девушка сбросила обувь, одежду и вошла в воду. За ней последовали и мужчины…

После купания плечистый здоровяк достал из кармана квадратный лоскут темно-зеленой ткани, распустил его на несколько полос, и девушка аккуратно перебинтовала пареньку голову.

Затем молодой человек засобирался, сбивчиво объясняя внезапную поспешность:

– Нужно успеть добраться до общаги… привести себя в порядок до утреннего построения.

– А это? – кивнул на голову мужчина.

– Как-нибудь замаскирую. Под кепкой…

– Понятно. Послушай, я вот о чем хотел спросить… Ты уверен, что в сгоревшей машине было только два трупа?

– Сто пять процентов, – пожал тот плечами. – Мы подъехали, когда она еще горела. Все вокруг обшарили, обыскали – так приказал подполковник. А медики потом извлекли и увезли два сгоревших тела.

– Понятно… – снова повторил крепко сложенный мужчина и пожал его руку:

– Ну что ж, счастливо тебе, лейтенант.

– И вам, – кивнул тот в ответ и, заметно припадая на правую ногу, направился вдоль берега.

Мужчина помолчал, глядя ему вслед, и вдруг окликнул:

– Топорков!

Паренек остановился, обернулся…

– Ровно через десять месяцев я отправлю в штаб ПУрВО официальный запрос по поводу твоего перевода в нашу команду.

– Правда? – расцвел мальчишка в улыбке.

– Истинная правда. Так что приблизительно через год встретимся на Кавказе. Надеюсь, за это время ты не остынешь и не превратишься здесь в Горбатове в… паркетного спецназовца.

– Ни за что! – крикнул лейтенант. – Я сам хотел вас, Павел Аркадьевич, попросить об этом, да как-то… стеснялся.

Радостно подкинув вверх пятнистую кепку, поймал ее, залихватски напялил на перебинтованную голову и зашагал, забирая вправо от реки – туда, где начинал просыпаться город.

Около получаса, пока сохла, раскачиваясь от дуновений легкого ветерка на ветках кустарника выстиранная одежда, они сидели, прижавшись друг к другу и молчали.

Наконец, задумчиво глядя на тонкую линию противоположного берега, он спросил:

– У тебя никогда не возникало желания свалить куда-нибудь очень далеко? В глухое местечко, в безлюдье, в Тмутаракань – чтоб забыть все проблемы, чтоб ни одна сволочь не отыскала…

Поправляя почти высохшие волосы, она с тихим вздохом отвечала:

– В первую очередь мне необходимо проводить папу. Похороны состоятся, наверное, завтра.

Сочувственно и с пониманием взглянув на нее, мужчина кивнул.

– А желания… – опустив голову, молвила она, – сейчас у меня имеется масса желаний и первое из них: незаметно и поскорее попасть домой…

Он тоже мечтал сейчас о многом. А не хотел только одного: чтобы она сызнова обратилась в деловую горгону журналистского цеха, которая исподволь начинала раздражать.

– …Второе: запереться там на все запоры. Как следует отмыться от этого ада. А третье… – отчего-то замолчала она, не окончив фразы.

Мужчина разглядывал ее профиль и красивой формы неприкрытую грудь, понемногу теряя надежду. Очень скоро – с минуты на минуту она должна придти в себя и тогда… Тогда ненависть к убийцам отца, помноженная на профессионализм журналистки заставит ее бросится сломя голову строчить разгромные статьи по горячим следам, покуда не осело, не развеялось ветром времени облако грандиозной сенсации.

А потом непременно засядет за очерк о чудовищном маньяке, жертвой которого сегодня едва не стала.

Горькая ухмылка промелькнула на его лице и, дабы охладить ее будущий порыв, он проинформировал:

– Заказчик убийства твоего отца мертв.

– И кто же им был? – одними губами прошептала она.

– Стоцкий.

Услышав фамилию губернатора, девушка вздрогнула. Медленно повернув голову, с минуту удивленно смотрела на него…

– Да, ты оказался прав: убивать – мужская работа, – кивнув, прикрыла она глаза. – Против таких подонков, как Стоцкий, без твоей профессии, умения и жестких методов просто не обойтись. Да, ты был прав… А мои статьи исключительно для тех, кто читает газеты.

Он хотел что-то ответить, да вдруг почувствовал легкое прикосновение к ноге. Девушка с нежной осторожностью провела пальчиками возле огромного синяка, оставленного одной из падавших на него труб и, прижавшись щекой к мужскому предплечью, закончила недосказанную чуть раньше фразу:

– А третье мое желание самое заветное и самое давнее и самое сильное. Ты хотел бы услышать о нем?

– Да. Если это не связано с интервью, задуманным еще в школе.

– Нет, – улыбнулась девушка. – Оно касается совсем других наших отношений. Я с первого сентября тысяча девятьсот девяносто второго года тайно мечтаю об одном. Чтоб ты меня крепко обнял и по-настоящему поцеловал…

Дальше он говорить ей не позволил…

Натянув на себя успевшую просохнуть одежду, они собирались отправиться к ней домой.

– Мне кажется, будет лучше от него избавиться, – опасливо покосилась девушка на пистолет.

Мужчина поднял с бетона бесшумное оружие Валерона, покрутил его в руках, вынул и вставил обратно обойму с шестью необычными патронами, погладил матовый бок с буквами «ПСС» и сбитым номером…

– Знаешь… Что-то мне подсказывает: нас еще ждут впереди проблемы. Рановато от него избавляться, – привычным движением сунул он оружие за пояс и обнял ее за талию. – Ты готова?

– С тобой, мой любимый, куда угодно, – кивнула она и, прильнув к его сильному плечу, зашагала рядом.

* * *

Приблизительно в это же время утренняя смена бродяг и нищих шерстила ряды городских мусорных баков – выгребали то, что было выброшено жителями ближайших домов за ночь.

В одном из самых «козырных» районов в одиночку, без напарника ковырялся в баках бомж лет тридцати пяти. Неожиданно на тротуаре появился соперник – такой же оборванец в раздолбанной обувке. Конкурент заметно прихрамывал, часто и воровато оглядывался и быстро приближался к рядочку заветных контейнеров. В одной руке он нес набитую чем-то пузатую торбу, другая – перебинтованая, покоилась на перевязи возле груди.

– Э-э! – настороженно выглянув из-под серого капюшона, огласил возмущенным рыком спящую округу хозяин здешней помойки. – Т-ты ч-чё!.. Совсем н-нюх п-потерял!!

– Чего горланишь, Печкин? – тихо остудил его пыл старик. – Своих не узнаешь?

– А-а!.. Эт-то ты, – сразу сбавив громкость, радостно закивал молодой.

Он едва умел говорить. Вероятно, когда-то перенес тяжелую травму головы или клиническую смерть.

– Держи, это тебе.

Старик подал торбу; а тот, жадно схватив ее, с довольным любопытством заглянул внутрь. Выудив гроздь спелых бананов, стал быстро поедать один за другим…

– А г-где твои усы? И ч-чего ты п-побит-тый, в б-бинтах? – полюбопытствовал, не отрываясь от трапезы бродяга.

– Кушай-кушай, – подбадривал старик. – Упал на ровном месте. С кем не бывает?.. А усы… Подстриг я усы – замучился с ними возиться каждое утро. Ты вот что: ешь и слушай меня внимательно.

Тот сделался чрезвычайно серьезным и от охватившего напряжения даже перестал жевать.

– Ты хорошо запомнил тот загородный дом, где пострелял охрану и прикончил пожилого мужика?

– Д-да. Очень х-хорошо.

– Сейчас тебе предстоит туда прогуляться снова.

– Кого н-надо г-грохнуть?

– Девку, которую ты стерег. Она дочь того мужика.

– Так з-зачем ты п-приказал ее отп-пустить? – силясь понять знакомца, наморщил грязный лоб бомж.

– Так надо было, – скривился от досадных воспоминаний ранний гость. – И еще запомни: в том доме, вместе с девкой, возможно, будет парень – ее дружок. Они с ней ровесники… И его кончишь. Если кто помешает – клади, не жалей. Всех клади! Оружие и пара запасных обойм под продуктами, на дне сумки. Пистолет, как всегда оставишь на месте. Все понял?

– П-понял. Ты д-давай, п-приход-ди поч-чаще. Ж-жрать с-суки выб-брасывают мало. К-козлы!.. П-подохнешь тут…

Сухопарый пожилой мужчина вытащил из кармана пачку дешевой моршанской «Примы» и, прикурив сигарету, хитро улыбнулся:

– Слушай Печкин, а почему я тебе тогда кличку придумал такую прикольную?

– А х-хрен тебя з-знает. Ф-фамилия у меня раньше б-была Х-хлебоп-пёков. М-мож поэтому…

– Хлебопёков? Что ж, логика прослеживается.

– А ты поч-чему Р-роммель?

– Наверное, потому, что Роммель был очень умным и дальновидным генералом. Правда, в итоге плохо кончил… – задумчиво молвил худощавый старик с хорошей выправкой. И вдруг снова пришел в веселое расположение духа: – Так что не дрейфь, Хлебопёков-Печкин! Чуток переждем неприятные времена, смену губернатора и его команды… Потом опять все наладится! Если я когда-то нашел тебя, вытащил с того света, вылечил и нанял на службу, то с голоду умереть не позволю.

Он приблизил к немытому бомжу холеное лицо с коротко подрезанными седыми усами, с двумя пылавшими краснотой ожогами на левой щеке, покрытыми слоем жирной мази и прошептал:

– Работа у нас с тобой всегда найдется. Такие как мы без дела никогда не сидят и не голодают! Понял?

– П-понял. С-сколько у меня дней?

Роммель улыбнулся, двумя пальцами снимая с языка частичку табака:

– А сроки, мой дорогой, как и наши привычки, меняться не должны…