Текст книги "Развод в 35. Я больше не твоя (СИ)"
Автор книги: Валери Овчинникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Я посмотрела на него.
Вот интересно, у таких людей специальный курс есть? «Как сказать мерзость языком документов». Не «ушла от мужа после измены», а «самовольно покинула место проживания». Не «увезла детей к бабушке, потому что дома был скандал», а «не согласовала с отцом». Прямо магия. Было насилие, стало делопроизводство.
– Андрей Сергеевич, – сказала я и даже сама удивилась, как ровно вышло. – Насколько я понимаю, я являюсь матерью детей. Вчера дети стали свидетелями измены отца. После этого дома произошел конфликт, в ходе которого Максим Андреевич и его мать давили на меня, оскорбляли и угрожали. Я увезла детей к своей матери, где они спали, ели блины и находятся в безопасности.
Татьяна Борисовна фыркнула.
– Блины как аргумент. Очень серьезно.
– После вашей фразы «с двумя детьми кому ты нужна» блины звучат куда убедительнее.
Она резко побледнела.
Максим посмотрел на мать.
Ага. Значит, не всё она ему пересказала. Или пересказала, но не в таких формулировках. У Татьяны Борисовны, как и у сына, правда тоже была с ножницами. Видимо, семейная реликвия.
– Мама так сказала? – тихо спросил Максим.
– Ой, не начинай, – отмахнулась свекровь. – Я говорила в общем. Чтобы она понимала последствия.
– Я поняла, – сказала я. – Спасибо. Последствия оказались полезнее брака.
Максим перевел взгляд на меня.
– Ты сейчас хочешь выставить нас монстрами.
– Нет. Вы сами справляетесь.
Андрей Сергеевич опять кашлянул. Видимо, у человека в костюме начиналась аллергия на живую речь.
– Алина Викторовна, – сказал он. – Давайте конструктивно. Максим Андреевич предлагает сейчас забрать Соню на несколько часов, чтобы ребенок успокоился и провел время с отцом. Вечером он привезет ее обратно.
У меня внутри всё обмерло.
Вот оно.
Не просто увидеть. Забрать. На несколько часов. Ребенка, который вчера видела его с любовницей, ночью уехала из дома, утром ела яблоко у бабушки и вообще в пять лет еще верит, что пирожки решают большую часть проблем.
– Нет.
Максим напрягся.
– Что нет?
– Ты можешь увидеть Соню здесь. При мне или при моей маме. Увозить ее сегодня ты не будешь.
– Ты запрещаешь мне общаться с дочерью?
– Нет. Я запрещаю тебе увозить испуганного ребенка через двенадцать часов после того, как её мир развалился.
– Не драматизируй.
Я почти улыбнулась.
– Вот это слово у вас, конечно, семейное. Надо на гербе написать.
– Алина, – сказал он угрожающе.
Я достала телефон и включила камеру.
Руки дрожали, да. Но камера включилась. Уже хорошо. В кадр попали Максим, Татьяна Борисовна, Андрей Сергеевич и наша облупленная калитка, которая сегодня явно работала не просто калиткой, а границей государства.
– Я записываю, – сообщила я. – Чтобы потом не было недопонимания. Максим приехал к дому моей матери с представителем и требует увезти Соню. Я не запрещаю ему увидеть ребенка, но отказываюсь отдавать дочь без моего присутствия, потому что вчера она стала свидетелем его измены и находится в стрессе.
– Вы не имеете права снимать, – резко сказал Андрей Сергеевич.
– Я на территории дома своей матери. Вы стоите у калитки и требуете моего ребенка. Кажется, я имею право хотя бы на память.
– Алина, выключи телефон, – сказал Максим.
– Нет.
Опять это слово. Как же оно мне начинало нравиться.
Во дворе хлопнула дверь.
На крыльцо вышла мама. За ее спиной, держась за косяк, стояла Соня. В розовой кофте, с растрепанными волосами и яблоком в руке. Маленькая. Сонная. Растерянная.
– Папа? – сказала она тихо.
Максим сразу изменился лицом. Смягчился. Даже улыбнулся. И у меня сердце болезненно дернулось, потому что вот это было правдой тоже. Он любит детей. По-своему. Неправильно, эгоистично, с кучей слепых зон, но любит. И от этого всё сложнее. Был бы он просто чудовищем, можно было бы ненавидеть без примесей. А так приходилось отделять отца от мужа, боль детей от своей боли, и хотелось выть от этой взрослой сложности.
– Привет, принцесса, – сказал Максим. – Иди ко мне.
Соня сделала шаг.
Я напряглась.
Мама положила руку ей на плечо. Не удерживая силой, просто напоминая, что она рядом.
– Папа, – Соня посмотрела на него, потом на меня. – Ты опять заберешь нас домой?
Татьяна Борисовна быстро сказала:
– Конечно, солнышко. Дома лучше. Тут бабушкин старый дом, а у вас своя комната, игрушки…
– Мама тоже поедет?
Тишина.
Вот дети умеют. Один вопрос – и все взрослые планы лежат на земле, дергают ножкой.
Максим посмотрел на меня.
– Мама пока побудет у бабушки, – сказал он.
Соня нахмурилась.
– Тогда я не хочу.
Свекровь открыла рот.
Я почти физически почувствовала, как она сейчас скажет что-нибудь очень полезное, вроде «не капризничай» или «мама тебя настраивает». Но Максим поднял руку, останавливая мать.
– Соня, я просто хочу с тобой поговорить.
Дочь спряталась за маму.
– Я не хочу без мамы.
У меня защипало глаза.
Не сейчас. Только не сейчас. Не сметь реветь перед Андреем Сергеевичем, он потом занесет это в папку: «Мать эмоциональна, склонна к слезам возле калиток».
– Хорошо, – сказал Максим после паузы. – Я не буду тебя забирать. Можно я просто зайду?
Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но мама неожиданно ответила первой:
– Во двор. На десять минут. Без Татьяны Борисовны и без юриста.
Свекровь возмущенно вскинулась.
– Что значит без меня?
– То и значит, – сказала мама. – Ребенку и так хватает впечатлений.
Андрей Сергеевич посмотрел на Максима. Максим – на Соню. Потом на меня. И, видимо, понял, что если начнет давить дальше, видео получится совсем некрасивым.
– Хорошо, – сказал он.
Я открыла калитку.
Только Максиму.
Он вошел во двор, и я тут же снова закрыла калитку перед Татьяной Борисовной. Не хлопнула. Очень хотелось, но не хлопнула. Я взрослая, спокойная, конструктивная женщина. Просто женщина, которая мысленно захлопнула бы эту калитку раз десять и каждый раз с разной интонацией.
Максим подошел к Соне, присел перед ней. Она не бросилась к нему. Не обняла. Просто стояла, вцепившись в мамину кофту, и смотрела.
– Привет, моя хорошая, – сказал он мягко. – Ты как?
– Нормально.
Детское «нормально» – это вообще отдельный вид лжи. Взрослые врут сложнее, дети честнее. Если ребенок говорит «нормально» таким голосом, значит, внутри у него полный шкаф монстров, просто он не знает, как их назвать.
– Я скучал.
Соня опустила глаза.
– Пап, а та тетя теперь будет жить в нашей квартире?
Максим побледнел.
Мама за его спиной закрыла глаза. Я вцепилась пальцами в телефон. Татьяна Борисовна за калиткой издала звук, похожий на подавленный кашель и попытку вмешаться одновременно. Андрей Сергеевич смотрел куда-то в сторону, явно жалея, что выбрал семейное право, а не, например, работу с недвижимостью. Дома не задают таких вопросов. Хотя кто знает.
– Нет, – сказал Максим после короткой паузы. – Не будет.
– А мама?
Он посмотрел на меня.
Я не помогала. Не потому что хотела его наказать. А потому что это был его разговор. Его последствия. Его дочь. Его ответ.
– Мама пока поживет у бабушки.
– Почему?
– Мы с мамой… поссорились.
Соня насупилась.
– Из-за тети?
Максим молчал.
Молчал слишком долго.
– Да, – сказал он наконец. – Из-за тети тоже.
И вот тут, впервые за все это время, в его лице появилось что-то похожее на стыд. Маленькое, кривое, быстрое. Но появилось. Я увидела – и мне стало не легче. Не радостнее. Просто больно. Потому что стыд после того, как ребенок спросил прямо, – это не раскаяние передо мной. Это испуг перед последствиями.
Соня подумала, потом протянула ему яблоко.
– Хочешь?
У меня сердце раскололось уже, кажется, окончательно.
Дети удивительные. Взрослые ломают им мир, а они всё равно предлагают яблоко. Потому что папа. Потому что любит. Потому что нельзя в пять лет понять, как один человек может быть одновременно твоим любимым папой и тем, кто сделал маме больно.
Максим взял яблоко. Не съел. Просто держал в руке.
– Спасибо.
Десять минут прошли тяжело. Он поговорил с Соней о садике, о зайце, о том, что приедет еще. Она отвечала коротко. Потом устала и сама ушла в дом к бабушке. Не попрощалась нормально. Просто сказала: «Я хочу мультик» и скрылась за дверью. Максим остался стоять во дворе с недоеденным яблоком в руке.
Очень символично. Даже слишком. Если бы я писала книгу, меня бы за такое отругали: перебор с символами, автор, жизнь так не делает. А жизнь, как выяснилось, делает что хочет.
– Довольна? – спросил Максим тихо.
Я выключила запись.
– Чем именно?
– Ты видишь, что с ней происходит?
– Да. Вижу.
– И всё равно продолжаешь.
Я уставилась на него.
– Я продолжаю? Максим, ты хоть на секунду можешь поставить глагол рядом с собой? Ты изменил. Ты врал. Ты сказал, что это не имеет отношения к семье. Ты ночью вызвал мать. Ты сегодня приехал с юристом за ребенком. Но продолжаю почему-то я?
Он сжал яблоко так, что на кожуре выступил сок.
– Я пытаюсь сохранить семью.
– Нет. Ты пытаешься сохранить удобство.
– Ты очень быстро стала смелой.
– Не быстро. Поздно.
Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
– Это твоя мать тебя накрутила? Или юрист?
– Меня накрутили десять лет брака.
Он шагнул ближе.
Я не отступила. Хотя хотелось. Очень хотелось. Максим всегда умел занимать пространство так, что ты невольно сдаешь назад. Он был выше, сильнее, увереннее, богаче, громче, важнее. А я сегодня стояла в мамином дворе, у старой яблони, в свитере не первой свежести и пыталась вспомнить, что тоже занимаю место в этом мире. Не временно. Не пока разрешили. А просто потому что живу.
– Алина, – сказал он уже тише. – Последний раз предлагаю. Давай без войны. Ты возвращаешься домой. Мы спокойно решаем, как жить дальше. Я прекращаю отношения на стороне. Ты… приводишь себя в порядок. Мы, возможно, идем к семейному психологу. Детям не придется страдать.
Я несколько секунд смотрела на него.
Вот так. Вот весь его план. Он прекращает отношения на стороне – как героический подвиг. Я привожу себя в порядок – как обязательное условие ремонта брака. Мы идем к психологу – возможно. Дети не страдают – потому что мама проглотила и вернулась. Красиво. Удобно. Почти бизнес-план.
– Нет.
Его лицо стало жестким.
– Подумай.
– Я подумала.
– Не сегодня. Нормально подумай. Сколько у тебя денег, Алина?
Удар был точный.
Я молчала.
Он видел, что попал. И продолжил.
– На сколько ты протянешь? Неделю? Две? На мамины блины? Ты понимаешь, сколько стоит жизнь? Школа, одежда, лекарства, кружки. Тебя не возьмут на нормальную работу с двумя детьми и десятилетним перерывом. А если возьмут, ты будешь получать копейки. Я не пугаю, я говорю реальность.
– Как заботливо.
– Это забота. Просто ты сейчас не хочешь слышать.
– Нет, Максим. Забота – это когда ты десять лет не отрезаешь женщине возможность работать, а потом не тычешь ее этим в лицо.
Он открыл рот, но я подняла руку.
– Всё. Достаточно. Ты увидел Соню. Теперь уходи.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.
– Хорошо. Тогда будем через юристов.
– Давай.
– И через суд.
– Давай.
– Не уверена, что ты выдержишь.
Я улыбнулась. Устало, плохо, но улыбнулась.
– Я вчера пережила семейный совет с твоей мамой. Суд меня уже почти не пугает.
Он отвернулся и пошел к калитке.
Я открыла. Выпустила его. Татьяна Борисовна тут же подошла ближе, пытаясь заглянуть во двор.
– Сонечка где?
– В доме, – сказала я.
– Я хочу ее увидеть.
– Сегодня нет.
– Да как ты смеешь?
– Учусь.
И закрыла калитку.
На этот раз всё-таки чуть громче, чем надо. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы не считалось хлопком, но душа получила маленький бонус.
Когда их машина уехала, я еще несколько секунд стояла возле калитки. Потом развернулась, дошла до крыльца и села прямо на ступеньку.
Ноги дрожали.
Руки дрожали.
Внутри тоже всё дрожало.
Мама вышла и молча села рядом.
– Молодец, – сказала она.
– Я чуть не умерла.
– Но не умерла. Важная разница.
Я закрыла лицо руками и вдруг начала смеяться. Тихо. Нервно. Потом громче. Мама тоже хмыкнула.
– Что смешного? – спросила она.
– Не знаю. Наверное, то, что я теперь официально женщина, которая ведет переговоры через калитку.
– Калитка хорошая. Я давно говорила, надо было покрасить.
– Мам.
– Что? Зеленая облезлая калитка – не солидно для будущей разведенной женщины.
Я снова засмеялась. Потом смех перешел во всхлип, и мама положила руку мне на спину.
Мы сидели так несколько минут.
А потом из дома вышла Соня.
– Мам, – сказала она. – Бабушка Лена говорит, что мы можем испечь пирог.
– Можем, – ответила я, вытирая глаза.
– А папа придет на пирог?
Я замерла.
Мама тоже.
– Не сегодня, зайка.
Соня кивнула и вернулась в дом.
Я посмотрела ей вслед и поняла: развод – это не один резкий разрез. Это много маленьких. Каждый день. Каждым детским вопросом. Каждым звонком. Каждым «папа придет?». И мне придется держаться не потому, что я сильная, а потому что если я развалюсь, дети останутся среди этих осколков одни.
Телефон завибрировал.
Я думала, снова Максим.
Но нет.
Сообщение пришло с почты. Автоматический ответ с сайта вакансий.
«Алина Викторовна, ваше резюме просмотрено работодателем. Компания “Власов Групп” приглашает вас на собеседование завтра в 11:00. Должность: помощник руководителя отдела продаж».
Я перечитала сообщение.
Потом еще раз.
Потом посмотрела на маму.
– Мам.
– Что?
Я протянула ей телефон.
Она прочитала. Улыбнулась. Не широко, нет. Осторожно. Но так, будто где-то в темной комнате наконец-то щелкнули выключателем.
– Вот тебе и точка опоры.
Я смотрела на название компании.
Власов Групп.
Почему-то от этих двух слов стало не легче, а страшнее.
Потому что завтра мне нужно было не просто пойти на собеседование.
Завтра мне нужно было впервые за десять лет доказать кому-то, кроме детей и мамы, что я еще на что-то способна.
Глава 7. Собеседование
Глава 7. Собеседование
Зеленый костюм нашелся в мамином шкафу.
Нет, не спрашивайте, что мой зеленый костюм делал в мамином шкафу десять лет. В мамином шкафу вообще можно было найти всё, начиная от старых квитанций за газ и заканчивая моими школьными грамотами, которые мама почему-то хранила так бережно, будто однажды я предъявлю их работодателю и он, потрясенный дипломом за второе место в конкурсе чтецов, сразу назначит меня коммерческим директором. Но костюм там действительно был. Мой. Купленный еще до свадьбы, когда я работала, красила губы не только по праздникам и верила, что строгий жакет способен сделать из женщины карьеристку.
Костюм был темно-зеленый. Не яркий, не елочный, а такой спокойный, деловой. Жакет с хорошей посадкой, юбка до колена, ткань плотная. Когда-то я в нем чувствовала себя почти взрослой серьезной женщиной. Сейчас я чувствовала себя женщиной, которая собирается влезть в свое прошлое и очень надеется, что прошлое не треснет по швам на бедрах.
– Мам, он мне не подойдет, – сказала я, держа юбку перед собой.
– Подойдет.
– Я рожала два раза.
– И что? Ткань тоже многое видела, не жалуется.
– Очень поддерживающе.
– Иди меряй.
Мама вообще утром была в режиме военного командира. В семь тридцать она накормила детей кашей, в восемь проводила Даню в школу через соседку Валентину Петровну, потому что та как раз вела внука, в восемь пятнадцать нашла мои документы, в восемь двадцать выдала мне список того, что надо сказать на собеседовании, в восемь тридцать сообщила, что волосы у меня красивые, но вид у них такой, будто они тоже подали на развод и пока живут отдельно от хозяйки. На этой фразе я чуть не подавилась чаем.
Волосы, кстати, были отдельной трагедией. Рыжие, густые, непослушные и после вчерашней ночи окончательно решившие жить своей жизнью. Раньше Максим любил мои волосы. Еще до свадьбы говорил, что я похожа на огонь. Потом огонь превратился в удобный пучок на затылке, который не мешает мыть полы, готовить, бегать за детьми и искать по квартире чужие носки. Вот такая эволюция страсти. Сначала ты огонь, потом – резинка для волос и заколка-краб.
Я влезла в костюм с третьей попытки.
Вернее, юбка сдалась не сразу, но сдалась. Молния пошла вверх с таким звуком, будто мы обе заключили временное перемирие. Жакет сел неожиданно хорошо. Не идеально, конечно. Грудь после двух детей и гравитации уже имела свои взгляды на деловой стиль, талия тоже как-то скромно намекнула, что за последние десять лет многое поменялось, но в целом… в целом в зеркале стояла женщина.
Не замученная домохозяйка в растянутой футболке.
Не жена, которую можно обвинить в том, что она перестала за собой следить.
Женщина.
Бледная, с синяками под глазами, нервная до состояния вибрирующего чайника, но женщина.
Я смотрела на себя и не знала, плакать или сразу попросить у мамы сфотографировать на память: «День первый. Обнаружена живая особь Алины Викторовны, ранее считавшаяся исчезнувшей в быту».
– Ну? – спросила мама из-за двери. – Вылезай.
– Я боюсь.
– Костюма?
– Всего.
– Тогда тем более вылезай.
Я вышла.
Мама посмотрела на меня и неожиданно замолчала. Вот это было страшнее любой критики. Мама молчит – значит, либо всё очень плохо, либо она сейчас заплачет. Оба варианта не входили в мои планы, потому что тушь я еще не наносила, а плакать без туши – это как-то бессмысленно. Драмы меньше.
– Что? – не выдержала я. – Тесно? Старомодно? Вид как у учительницы, которую выгнали из школы за нервный срыв?
– Красиво, – сказала мама.
Просто.
Без «но».
Я сглотнула.
– Правда?
– Правда. Только волосы надо убрать.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале в прихожей. Волосы действительно надо было либо убрать, либо официально признать их отдельным участником собеседования. Мама принесла зеленый ободок. Тоже мой, древний, из какой-то прошлой жизни. Я даже не помнила, что он существовал. Но когда убрала им волосы с лица, стало лучше. Строже. Чуть взрослее. Чуть увереннее. Хотя внутри уверенности было примерно как денег на карте: формально что-то есть, но лучше лишний раз не проверять.
– Мам, а вдруг меня не возьмут?
– Значит, пойдешь на следующее собеседование.
– А если и туда не возьмут?
– Значит, еще на следующее.
– А если вообще никуда?
Мама посмотрела на меня поверх очков.
– Алина, ты вчера ушла от Максима. После этого отказ работодателя – это так, мелкая разминка.
Очень хотелось поверить.
Не получилось, но я честно попыталась.
До «Власов Групп» я добиралась на маршрутке и метро, потому что такси после вчерашней ночи стало роскошью уровня «когда-нибудь, если я выйду замуж за олигарха, но лучше не надо, с мужьями пока перерыв». В маршрутке я держала сумку на коленях, старалась не помять юбку и мысленно повторяла ответы на возможные вопросы. Почему такой большой перерыв в работе? Потому что двое детей. Нет, не потому что я десять лет деградировала в кастрюлях, а потому что занималась семьей. Почему хотите работать? Потому что мне нужны деньги, уважение, развод и доказательство, что я еще не мебель. Последнее, наверное, лучше не говорить. Хотя честно.
В метро я поймала свое отражение в стекле.
Рыжие волосы под ободком, зеленый костюм, прямые плечи, губы, которые я все-таки накрасила маминой помадой. Цвет назывался «пыльная роза», но на мне выглядел как «женщина старалась». В целом неплохо. Если не знать, что в сумке у этой женщины лежат документы на развод, распечатанное резюме, влажные салфетки, детский пластырь с котиками и запасная пара Сониных колготок, потому что я зачем-то сунула их туда автоматически. Мать двоих детей не выходит из дома без колготок. Даже на собеседование. Даже если ребенок дома у бабушки. Закон природы.
Здание «Власов Групп» оказалось стеклянным, высоким и таким красивым, что мне сразу захотелось развернуться.
Серьезно. Я стояла у входа, смотрела на блестящие двери, охрану, людей в дорогих пальто и думала: нет, ну куда я? Тут, наверное, даже уборщицы выглядят так, будто между сменами консультируют по инвестициям. А я вчера через калитку спорила с мужем и его юристом. У меня жизненный опыт, конечно, богатый, но вряд ли это то, что здесь ценят.
Я глубоко вдохнула.
Потом еще раз.
Потом вспомнила, что мама сказала: «Главное – не сутулься. Ты не просишь милостыню, ты предлагаешь работодателю себя». Очень хотелось уточнить: а если работодатель посмотрит на это предложение и скажет «нет, спасибо, у нас уже есть стрессоустойчивые женщины без пакета детских колготок»? Но мама меня уже не слышала. Так что пришлось расправить плечи и войти.
На ресепшене сидела девушка с идеальным каре, идеальной кожей и идеальной улыбкой. Вот прям человек-реклама. Я рядом с ней сразу почувствовала себя приложением к разделу «до». Если бы кто-то сейчас снимал ролик про преображение, меня бы поставили слева, её справа, а посередине – крем за двадцать тысяч и обещание новой жизни.
– Добрый день, – сказала она. – Вы к кому?
– На собеседование. Белова Алина Викторовна. На одиннадцать.
Пока она проверяла что-то в компьютере, я старалась не смотреть на свои руки. Потому что руки, предательницы, опять начали подрагивать. Не сильно. Так, будто я не на собеседование пришла, а собиралась ограбить банк и в последний момент вспомнила, что не взяла маску.
– Да, вижу. Вам на двадцать первый этаж. Отдел персонала. Пропуск, пожалуйста.
Мне выдали пропуск. Я приложила его к турникету. Турникет почему-то не открылся. Я приложила еще раз. Ничего. Охранник посмотрел. Девушка с ресепшена тоже посмотрела. Прекрасно, Алина. Даже турникет чувствует, что ты самозванка.
– Другой стороной, – подсказал охранник.
– Спасибо, – пробормотала я и приложила другой стороной.
Турникет открылся.
Маленькая победа. Можно записать в резюме: «Способна обучаться на ошибках в стрессовой ситуации».
Лифт поднимался быстро. Слишком быстро. Уши заложило, сердце стучало, я смотрела на цифры этажей и пыталась не думать, что если меня сейчас не возьмут, то вечером придется сказать детям и маме: «Ну что, первая попытка провалилась, зато турникет я в итоге победила». Очень мотивирующе.
На двадцать первом этаже пахло кофе, дорогой мебелью и деньгами. Не знаю, как пахнут деньги, но примерно так: свежая кожа кресел, чистые окна, техника, которую никто не купил в рассрочку, и спокойные люди, у которых в сумках точно не лежат детские колготки. Меня встретила сотрудница отдела персонала – тоненькая брюнетка в сером костюме и с планшетом.
– Алина Викторовна? Проходите, пожалуйста.
Я прошла.
Кабинет был светлый, переговорная стеклянная, на столе стояла вода в маленьких бутылочках. Я села и сразу захотела выпить всю бутылочку залпом, но удержалась. Во-первых, будет видно, что нервничаю. Во-вторых, потом, не дай бог, в туалет приспичит в самый ответственный момент. А я женщина с опытом. После двух беременностей отношения с мочевым пузырем строятся на уважении и планировании.
– Расскажите немного о себе, – попросила брюнетка, улыбнувшись.
Ну вот.
Любимый вопрос.
С чего начать? Здравствуйте, меня зовут Алина, мне тридцать пять, вчера я ушла от мужа после его измены, сегодня утром его мать пыталась забрать мою дочь, а теперь я хочу работать, потому что иначе моя жизнь окончательно превратится в социальную драму с блинами. Не подходит. Слишком честно.
– У меня есть высшее образование, – начала я более прилично. – До декрета я работала в продажах и администрировании клиентских проектов. Потом занималась детьми и домом, но сейчас готова вернуться в работу. Быстро учусь, умею организовывать процессы, вести коммуникацию, работать с документами, графиками, людьми…
И не убивать людей, даже если очень хочется. Это я не сказала. Хотя, возможно, именно это умение ценится в помощниках руководителей больше всего.
Брюнетка слушала, кивала, задавала вопросы. Почему перерыв? Готова ли к интенсивному графику? Кто будет с детьми? Есть ли опыт работы с CRM? Английский? Excel? На Excel я напряглась. С Excel у меня были отношения как со строгой родственницей: мы знакомы, я понимаю, что она важная, но встречаться каждый день не хотелось бы. Пришлось честно сказать, что базовый уровень есть, а продвинутый готова подтянуть. Брюнетка что-то отметила.
Вот эти отметки в чужом планшете нервировали сильнее вопросов. Что она там пишет? «Сомнительная. Двое детей. Волосы рыжие. Воды хочет, но держится». Очень хотелось заглянуть, но я не стала. У меня и так сегодня был образ женщины на грани. Не хватало еще проявить любопытство маньяка.
– Хорошо, – сказала сотрудница наконец. – По опыту вы нам подходите как кандидат на административную позицию в отдел продаж, но итоговое решение принимает руководитель направления. Он сейчас в офисе и сможет поговорить с вами лично. Вы готовы пройти еще одно собеседование?
Нет.
Категорически нет.
Я была готова лечь на ковровое покрытие и сказать, что первого раунда мне хватит, заверните, пожалуйста, мою самооценку с собой.
– Да, конечно, – сказала я.
Видимо, во мне жила какая-то внутренняя идиотка, которая в критические моменты подписывалась на все подряд.
Брюнетка улыбнулась.
– Тогда пройдемте.
Мы вышли из переговорной и пошли по коридору. Чем дальше мы шли, тем тише становилось вокруг. Сначала были рабочие места, переговорки, сотрудники, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся у кофейной зоны. Потом кабинеты стали солиднее, двери тяжелее, люди встречались реже. Я начала подозревать, что меня ведут не к руководителю направления, а к местному боссу финального уровня. Знаете, как в играх: сначала обычные монстры, потом мини-босс, потом главный, у которого три полоски здоровья и способность одним взглядом понижать самооценку.
– Руководитель у нас требовательный, – сказала брюнетка как бы между прочим.
Ага. Началось.
– Насколько? – не удержалась я.
Она посмотрела на меня и чуть улыбнулась.
– Скажем так, слабые у него не задерживаются.
Очень обнадеживает. Надо было сразу на входе повесить табличку: «Добро пожаловать. Слабые – налево, сильные – к Власову, отчаявшиеся – в отдел кадров».
– Понятно.
– Но если срабатываются, он своих сотрудников очень ценит.
Вот это звучало чуть лучше. Не сильно, но хотя бы не «ест на завтрак кандидатов».
Мы остановились возле двери. На табличке было написано:
Кирилл Сергеевич Власов. Коммерческий директор.
Я уставилась на фамилию.
Власов.
То есть не просто компания «Власов Групп». А сам Власов. Коммерческий директор. Руководитель направления. Человек, у которого в фамилии была вся компания. Прекрасно. Очень вовремя. Я-то думала, максимум поговорю с начальником отдела, а меня привели к человеку, который, возможно, лично решает судьбы, бюджеты и кто достоин дышать воздухом двадцать первого этажа.
Брюнетка постучала.
Из кабинета донеслось:
– Войдите.
Голос был низкий. Спокойный. И почему-то от этого спокойствия у меня внутри всё сжалось. Не как от голоса Максима. Нет. Максим своим спокойствием давил. Этот голос… не знаю. Он будто сразу занимал пространство. Не громко, не резко, но так, что спорить с ним заранее не хотелось. Организм предательски решил: опасность. Не бытовая, не семейная. Другая. Такая, от которой хочется поправить волосы и одновременно сбежать.
Брюнетка открыла дверь.
– Кирилл Сергеевич, кандидат на позицию помощника.
– Оставьте резюме и пригласите.
Я вошла.
И в первое мгновение действительно забыла, зачем пришла.
Кабинет был большой, светлый, с панорамными окнами, за которыми город выглядел как дорогая открытка. Стеклянный стол, темное кресло, книжные полки, какие-то макеты проектов, чашка кофе возле ноутбука. Всё строго, дорого, без лишнего. Но на кабинет я посмотрела мельком.
Потому что за столом сидел мужчина.
Не красавчик в привычном журнальном смысле. Нет, не смазливый, не прилизанный, не «ах, какие ресницы». Он был… хищный. Вот слово само появилось в голове и сразу там закрепилось. Темные волосы, чисто выбритое лицо, резкие скулы, прямая линия подбородка, карие глаза. Очень темные. Слишком внимательные. И черная футболка под дорогим темным пиджаком – странное сочетание для офиса, но на нем выглядело так, будто это офис должен подстроиться, а не он под дресс-код.
Он поднял на меня взгляд.
И я очень быстро поняла, что слово «требовательный» было слишком мягким. Так обычно называют учительницу, которая задает много домашки. А этот мужчина смотрел так, будто за пять секунд уже увидел мой зеленый костюм, нервные руки, помаду мамы, недосып, страх, развод, двоих детей, пакет колготок в сумке и, возможно, летнюю панамку. Особенно панамку. Она почему-то стала символом моего полного провала.
– Алина Викторовна Белова, – сказал он, открывая папку с моим резюме.
– Да.
Голос у меня почти не дрогнул. Можно было гордиться. Внутри я, конечно, уже лежала лицом вниз на ковре и притворялась частью интерьера, но снаружи пока держалась.
– Садитесь.
Я села на стул напротив.
Очень прямой стул. На таких невозможно расслабиться. Видимо, специально. Чтобы кандидат сразу понимал: тут никто не пришел отдыхать, тут пришли выживать.
Кирилл Сергеевич быстро пробежал глазами по резюме. Молчал. Слишком долго. Я успела рассмотреть его руки – сильные, ухоженные, без кольца. Конечно, я заметила отсутствие кольца. После развода у женщины, видимо, вырастает отдельный внутренний сканер: кольцо есть, кольца нет, след от кольца, потенциальная опасность, потенциальная ошибка. Надо будет потом как-нибудь выключить эту функцию. Пока рано, конечно. Я еще официально замужем за человеком, который присылает угрозы через сообщения и водит юриста к маминой калитке. Новые мужчины мне нужны примерно как еще одна Татьяна Борисовна в доме. То есть никак.
– Десять лет перерыва, – произнес Власов наконец.
Ну вот. Начали с любимого.
– Да.
– Почему решили вернуться именно сейчас?
Потому что муж изменил, любовница пишет с неизвестного номера, свекровь считает, что я никому не нужна, а юрист сказал, что работа нужна для стабильности. Очень мотивирующая карьерная история.
– Изменились семейные обстоятельства, – сказала я.
Он поднял глаза.
– Разводитесь?
Я застыла.
Вот так просто? Без прелюдий? Без «извините за личный вопрос»? Сразу разводитесь? Может, у меня на лбу написано? Или зеленый костюм старого образца – официальный знак женщины в стадии расторжения брака?
– Да, – ответила я после короткой паузы.
– Дети есть?
– Двое.
– Возраст?
– Восемь и пять.
Он кивнул и снова посмотрел в резюме.
– Кто будет с детьми, если потребуется задерживаться?
Вот оно. Классика. Мать с детьми – потенциальная проблема на ножках. Сейчас будет про больничные, утренники, садик, внезапные сопли и «нам нужен человек без обременений». Я уже почти приготовилась к удару.
– Моя мама, – сказала я. – Она готова помогать. Я понимаю, что работа требует времени и ответственности.
– Понимаете?
– Да.
Он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на меня.
– Большинство людей говорят, что понимают, пока не сталкиваются с реальностью. У нас высокий темп. Много документов, встреч, клиентов, конфликтов, срочных задач. Мне не нужен человек, который через неделю начнет объяснять, что он не успевает, устал или у него сложный период.
