Текст книги "Развод в 35. Я больше не твоя (СИ)"

Автор книги: Валери Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Я прямо почувствовала, как где-то внутри меня маленькая уставшая женщина подняла табличку: «Спасибо, Наталья Петровна». Хорошо, когда в мире есть люди, которые говорят простые вещи простым языком. Не представитель – значит, не сидит. Точка. Не надо размазывать чужую наглость по понятиям «новая реальность».

– Я беременна, – сказала Кристина вдруг.

Директор моргнула.

Ольга Михайловна у двери тоже.

Я медленно повернула к ней голову.

Нет, ну а что. Очень сильный аргумент в школьном кабинете. Можно еще медицинскую карту на стол положить. Или УЗИ показать. Хотя, если она сейчас достанет снимок, я точно начну смеяться. Не потому что смешно. Просто психика иногда выбирает режим самоуничтожения через юмор.

– Поздравляю, – сказала Наталья Петровна после паузы. – Но к вопросу выдачи Даниила это отношения не имеет.

Я едва не зааплодировала.

Сдержалась. Всё-таки школа. Дисциплина.

Кристина вспыхнула.

– Это имеет отношение к его семье.

– Не к учебному учреждению, – отрезала директор.

Максим резко сказал:

– Хватит. Я забираю сына.

Он шагнул к двери.

Я встала перед ним.

Не подумала. Просто встала.

Максим остановился так резко, что мы почти столкнулись. Он был выше. Намного. Шире. Сильнее. И раньше я бы отступила автоматически. Чтобы не мешать. Чтобы не провоцировать. Чтобы не злить.

Сегодня не отступила.

У меня колени дрожали, ладони были ледяные, в горле пересохло, но я стояла. Зеленый жакет, мамины рюши под ним, бейдж в сумке, телефон с записью в кармане и сердце где-то возле позвоночника. Но стояла.

– Ты не подойдешь к нему, пока он сам этого не захочет.

– Отойди, Алина.

– Нет.

– Не устраивай сцену.

– Сцену устроил ты, когда привел беременную любовницу в школу к нашему сыну.

Он сжал челюсть.

– Ты потом пожалеешь об этих словах.

– Я жалею только о тех словах, которые не сказала раньше.

Тишина.

Господи, какая тишина. Я слышала, как в коридоре кто-то пробежал. Как где-то хлопнула дверь класса. Как Кристина тихо вдохнула. Как директор положила ручку на стол. И как мое собственное сердце решило: всё, хозяйка, мы сейчас либо умрем, либо начнем жить иначе.

Максим посмотрел мне в глаза.

Долго.

И я впервые увидела в его взгляде не просто злость. А растерянность. Потому что перед ним стояла женщина, которую он знал десять лет, и она почему-то не двигалась. Не уступала. Не оправдывалась. Не просила.

– Даня мой сын, – сказал он тише.

– Да. И ты делаешь ему больно.

Это было хуже крика.

Я увидела, как его лицо дернулось. Наконец-то. Не от моего ухода, не от девичьей фамилии, не от Власова, не от Кристины. От этого. От простой фразы про сына.

– Я хочу его увидеть, – сказал он уже другим голосом.

– Тогда увидишь. Здесь. При Ольге Михайловне. Без Кристины. И если Даня согласится.

Кристина резко встала.

– Максим, я выйду.

Он повернулся к ней.

– Не надо.

– Надо, – сказала она.

И вот тут я поняла: у них тоже трещина. Еще маленькая, но уже есть. Кристина смотрела на Максима не как вчера у калитки – уверенно, с ощущением нового места. Сейчас в ее взгляде была обида. И вопрос. Много вопросов. Почему ты не сказал про сообщения сыну? Почему меня выставляют чужой? Почему твоя жена стоит перед тобой, а ты не можешь просто взять и решить? Почему новая семья вдруг выглядит не как победа, а как скандал в кабинете директора?

Она вышла.

Дверь закрылась.

Максим проводил ее взглядом, потом снова посмотрел на меня.

– Довольна?

– Нет, Максим. Никакая женщина не бывает довольна тем, что ее ребенок испуган в школе.

Он отвернулся.

Директор поднялась.

– Ольга Михайловна, приведите, пожалуйста, Даниила. Только если он согласен.

Учительница вышла.

Минуты ожидания были ужасными. Я стояла, потому что если бы села, ноги могли отказаться вставать обратно. Максим молчал. Наталья Петровна тоже. В коридоре слышались голоса детей. Обычная школа, обычный день, обычные портфели и контрольные. А в кабинете – взрослые, которые сделали всё настолько сложно, что восьмилетний мальчик теперь должен решать, готов ли он увидеть папу.

Дверь открылась.

Даня вошел.

Бледный. Сжатый. Руки в карманах. Глаза сразу нашли меня.

– Мам.

Я хотела броситься к нему, но остановилась. Не надо пугать еще сильнее. Просто протянула руку. Он подошел и встал рядом. Не обнял. Но плечом прижался к моему боку.

Максим смотрел на него так, будто увидел впервые.

– Даня, привет.

– Привет.

Голос у сына был тихий.

– Я хотел тебя забрать. Мы бы погуляли, поговорили.

Даня молчал.

– Ты же понимаешь, что я твой отец? – продолжил Максим. – Я люблю тебя. И Соню. Очень люблю.

Даня посмотрел на него.

– Тогда зачем ты привел тетю?

Максим закрыл глаза на секунду.

– Это была ошибка.

Интересно. Какая именно? Измена? Беременность? Школа? Кристина в коридоре? У Максима ошибки плодились быстрее, чем он успевал их признавать.

– Она сказала, что станет частью семьи, – сказал Даня.

– Она не должна была так говорить.

– Но она сказала.

– Даня…

– Я не хочу с ней знакомиться.

Максим сглотнул.

– Хорошо. Не сейчас.

– Не сейчас – это когда? – спросил Даня.

Я сжала его плечо.

– Сынок…

– Нет, мам. Я хочу знать.

И вот он стоял рядом со мной, маленький, худой, в школьной форме, с испуганными глазами, но голос у него вдруг стал тверже. Мой мальчик. Мой восьмилетний мальчик, которому пришлось слишком быстро стать взрослым, потому что взрослые вокруг внезапно забыли, как ими быть.

Максим не ответил сразу.

– Когда ты будешь готов.

– А если не буду?

– Не говори так.

– Почему?

Максим посмотрел на меня. Как будто я должна помочь. Как будто я должна сгладить, перевести, объяснить ребенку, что папе неудобно. Раньше я бы сделала. Автоматически. «Даня, папа не это имел в виду». «Даня, не груби». «Даня, папа тебя любит». Я бы подложила мягкую подушку под его отцовский провал.

Но сегодня не стала.

Максим сам пришел. Сам привел Кристину. Сам хотел говорить.

Пусть говорит.

– Потому что у меня будет ребенок, – сказал он наконец.

Даня напрягся всем телом.

Я тоже.

Он сказал.

Сам.

– У тебя будет ребенок от нее?

Максим кивнул.

– Да.

Даня смотрел на него несколько секунд.

Потом спросил:

– А мы теперь старые дети?

У меня сердце разлетелось.

Вот прямо всё. Внутри будто кто-то взял и разбил стекло. Старые дети. Господи. Старые дети. Не бывшие, не ненужные, не забытые. Старые. Как игрушки, как вещи, как телефон прошлой модели. Откуда он это взял? Как детская голова сама сложила такую формулировку? И как теперь вытащить из него это ощущение?

Максим побледнел.

По-настоящему.

– Нет. Даня, нет. Что ты такое говоришь?

– Ну у тебя новая тетя. Новый ребенок. Новая семья.

– Вы моя семья.

– А мама?

Тишина.

Максим посмотрел на меня.

А я вдруг поняла, что ему нечего сказать. Потому что если мы с детьми его семья, то что такое Кристина? Если Кристина и ребенок – семья, то что такое мы? Взрослые могут держать в голове несколько удобных коробок с надписями. Дети спрашивают прямо: где правда?

– Мама всегда будет вашей мамой, – сказал он наконец.

– Я не про это.

Даня отступил на шаг от меня и посмотрел отцу в лицо.

– Мама была твоей семьей?

Максим молчал.

Слишком долго.

И в этом молчании было всё.

Даня понял.

Я тоже.

Наталья Петровна опустила взгляд. Ольга Михайловна у двери прижала папку к груди. А я стояла и чувствовала, как внутри поднимается не боль даже. Усталость. Тяжелая, взрослая, окончательная. Потому что ребенку не нужны красивые речи. Он спросил отца, была ли его мама семьей. А отец не смог ответить сразу.

– Я хочу домой к бабушке, – сказал Даня.

– Даня… – Максим шагнул к нему.

Сын сразу отступил ко мне.

Маленькое движение.

Но Максим остановился, будто его ударили.

– Не сейчас, пап, – сказал Даня. – Я не хочу.

И вот это было, наверное, самое страшное для Максима.

Не мой отказ. Не юрист. Не девичья фамилия. Не Власов. А тихое детское «не сейчас».

Я взяла сына за руку.

– Мы пойдем.

Директор кивнула.

– Я считаю, что на сегодня общения достаточно. Максим Андреевич, прошу вас в дальнейшем согласовывать визиты через Алину Викторовну и не приходить в школу без предупреждения. Для образовательного процесса такие ситуации недопустимы.

Максим ничего не ответил.

Мы вышли в коридор.

Кристина стояла у окна.

Даня увидел ее и сжал мою ладонь так сильно, что стало больно. Я не посмотрела на нее. Вообще. Просто прошла мимо. Но уже у лестницы она сказала:

– Даня…

Он остановился.

Я тоже.

Максим вышел из кабинета следом, резко сказал:

– Кристина, не надо.

Поздно.

Она уже смотрела на моего сына с этим своим мягким лицом, которое теперь вызывало у меня желание поставить между ней и детьми бетонную стену.

– Я не хотела тебя пугать, – сказала она. – Правда.

Даня посмотрел на нее.

Очень серьезно.

– А зачем пришли?

Она растерялась.

– Я…

– Вы же взрослая, – сказал он. – Вы должны были понимать.

И пошел дальше.

Я пошла за ним.

И только у выхода поняла, что меня трясет так сильно, что пальцы не сразу попали в рукав пальто. Даня стоял рядом молча. Улица встретила нас холодным воздухом, шумом машин и обычной жизнью, которая опять не остановилась из-за нашей катастрофы.

– Мам, – сказал Даня, когда мы дошли до калитки школы.

– Да?

– Я хочу к бабушке. Но можно сначала купить мороженое?

Я посмотрела на него.

– Мороженое? Сейчас холодно.

– У меня семейные обстоятельства.

И вот тут я засмеялась.

Не громко. Не счастливо. Но засмеялась. А потом обняла сына прямо у школьной калитки, несмотря на его репутацию восьмилетнего мужчины.

– Можно, – сказала я. – Сегодня можно.

Телефон в кармане завибрировал.

Я достала его, ожидая увидеть Максима.

Но это был Кирилл Сергеевич.

«Вы забрали сына?»

Я посмотрела на Даню. На школьный двор. На свое отражение в темном экране.

И написала:

«Да. Спасибо. Возвращусь и доделаю работу».

Ответ пришел почти сразу.

«Не возвращайтесь. Будьте с сыном. Завтра принесете таблицу утром».

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

И вдруг Даня заглянул мне через руку.

– Это кто?

– Начальник.

– Он злится?

Я посмотрела на короткое сообщение.

На холодную фразу без ласки, без смайликов, без «бедная вы». Просто: будь с сыном, работа утром.

– Нет, – сказала я. – Кажется, нет.

Даня подумал.

– Нормальный начальник.

Я убрала телефон.

– Страшный.

– Это хорошо, – серьезно сказал сын. – Добрых все обижают.

Я посмотрела на него и поняла, что мой ребенок сегодня стал еще немного старше.

И я ненавидела Максима за это сильнее, чем за измену.

Мы купили мороженое.

В марте.

На холодном ветру.

Даня ел шоколадный рожок и молчал. Я стояла рядом, мерзла, держала его рюкзак и думала, что жизнь, конечно, снова выглядит не по инструкции. Но рядом был мой сын. В безопасности. С мороженым. С живым, пусть и испуганным взглядом.

А это значило, что сегодня мы хотя бы одну битву выиграли.

Когда мы вернулись к маме, у ворот стояла незнакомая машина.

Не Максимова.

Не Кристинина.

Черная, строгая, с водителем.

А у калитки – мужчина в сером пальто с папкой.

Я остановилась.

Даня сразу прижался ко мне.

Мужчина повернулся и вежливо спросил:

– Алина Викторовна Кравцова?

У меня внутри всё снова похолодело.

– Да.

Он достал из папки конверт.

– Вам передали документы. От представителя Максима Андреевича Белова.

Я взяла конверт деревянными пальцами.

На первой странице крупно было написано:

«Исковое заявление об определении места жительства несовершеннолетних детей с отцом».

Глава 15. Иск

Глава 15. Иск

Я смотрела на первую страницу и чувствовала, как буквы расползаются перед глазами.

Исковое заявление об определении места жительства несовершеннолетних детей с отцом.

С отцом.

Не «о порядке общения». Не «о разводе». Не «о том, как взрослые люди, которые внезапно вспомнили, что у них есть дети, будут пытаться не сломать им психику окончательно». Нет. Сразу с отцом. Максим решил не мелочиться. Видимо, если уж устраивать войну, то с первого залпа, чтобы у жены сразу отнялись ноги, голос, мозг и желание спорить.

У меня, кстати, получилось почти всё. Ноги стали ватными, голос исчез, мозг на секунду просто выключился и показал заставку: «Алина Викторовна, система перегружена, попробуйте перезагрузить жизнь позже».

– Мам? – тихо спросил Даня.

Я резко закрыла конверт.

Поздно.

Он уже увидел. Не всё, конечно. Но достаточно. Дети вообще читают не только буквы. Они читают лицо. А лицо у меня в этот момент, подозреваю, было как у человека, которому только что сообщили, что дом горит, но тушить будут после согласования с юристом.

– Всё нормально, – сказала я.

Фраза была плохая. Очень. Потому что ничего нормального в том, что у калитки стоит мужчина с папкой и вручает мне иск от моего мужа, не было. Но иногда рот выдает стандартные фразы раньше, чем мозг успевает их отредактировать. «Всё нормально», «не бойся», «я справлюсь». Три кита материнской лжи.

Даня посмотрел на конверт.

– Папа хочет, чтобы мы жили с ним?

Я перевела взгляд на мужчину в сером пальто. Тот стоял спокойно, профессионально, как человек, который за день вручает чужие катастрофы десятками и давно научился не смотреть людям в глаза слишком долго. Папка в руке, ровное лицо, машина у ворот. Ничего личного. Просто доставка боли под подпись.

– Вы всё передали? – спросила я.

– Да. Здесь копия искового заявления и приложений. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

Расписаться.

Конечно. Очень хочется. Прямо сейчас возьму ручку и красиво подтвержу, что получила попытку отобрать у меня детей. Может, еще сердечко поставить? Или подпись с завитушкой, как в старых документах, чтобы Максим оценил женственность?

Я расписалась.

Почерк был кривой. Рука дрожала. Мужчина забрал свой экземпляр, кивнул и ушел к машине. Я смотрела ему вслед, пока черный автомобиль не отъехал от ворот.

Даня стоял рядом.

С мороженым в руке.

Шоколадный рожок уже начал таять и капал ему на пальцы, но он даже не замечал. Семейные обстоятельства, кажется, окончательно испортили ребенку удовольствие от мороженого в марте. Вот за это Максима надо было судить отдельно. За испорченное детское мороженое. И за всё остальное, конечно. Но мороженое тоже в список.

– Мам, – повторил Даня. – Он правда хочет нас забрать?

Я присела перед ним прямо у калитки. На холодную землю, между прочим. Зеленая юбка наверняка теперь собрала пыль, но в данный момент меня это волновало примерно так же, как судьба подарочного пакета Кристины. То есть никак.

– Он подал документы в суд, – сказала я осторожно. – Но это не значит, что кто-то сейчас придет и заберет тебя или Соню. Понимаешь? Суд – это долго. Там взрослые будут разговаривать, показывать документы, объяснять.

– А если суд решит, что мы будем с папой?

У меня внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Вот он. Самый страшный вопрос. Тот, который я сама боялась произнести даже мысленно. А Даня сказал. Просто. Потому что детям не нужна юридическая осторожность. Им нужна правда, желательно такая, которая не убьет на месте.

– Я буду делать всё, чтобы вы жили со мной, – сказала я. – Всё, что можно. Юрист поможет. Бабушка поможет. Я работаю. Я не отдам вас просто так.

– А папа говорит, что у него квартира лучше.

Я замерла.

– Когда говорит?

Даня отвел взгляд.

– В сообщениях. Раньше. Он писал, что у нас дома своя комната, компьютер, игрушки. А у бабушки старый дом.

Я медленно вдохнула.

Так. Хорошо. Прекрасно. Значит, он уже не просто «тайком заберет», а аккуратно рекламирует детям квадратные метры. Чудесный отец. Следующим сообщением, наверное, пришлет сравнительную таблицу: у мамы – пироги, заяц и развод; у папы – квартира, компьютер и беременная Кристина в комплекте. Выбирай, сынок, не ошибись.

– Даня, дом – это не только стены и компьютер.

– Я знаю.

– У бабушки старый дом, да. Но там ты в безопасности.

Он кивнул.

– Я хочу с тобой.

Я обняла его.

Не у школьной калитки, не быстро, не с оглядкой на репутацию. Просто обняла. И он не отстранился. Стоял, прижавшись ко мне, с мороженым в одной руке и моим рукавом в другой. Восемь лет. Мой большой мальчик. Такой большой, что уже задает вопросы про суд. И такой маленький, что шоколад течет по пальцам, а он боится, что папа сделает его «старым ребенком».

– Тогда мы будем бороться, – сказала я.

– Ты же устала.

Я закрыла глаза.

– Очень. Но это неважно.

– Важно.

Я отстранилась и посмотрела на него.

– Почему?

– Потому что если ты совсем устанешь, кто будет сражаться?

Господи.

Восьмилетний стратег. В пиджаке школьной формы, с шоколадной рукой и глазами, в которых было слишком много взрослого.

– Тогда ты будешь следить, чтобы я ела и спала, – сказала я.

– И мороженое?

– И мороженое.

– Тогда ты тоже купишь.

– Сейчас?

– У тебя семейные обстоятельства.

Ну вот. Аргумент универсальный. Можно открывать семейное кафе: «Семейные обстоятельства». В меню – мороженое в марте, пироги от бабушки, чай от нервов и суп, который надо есть, потому что мать в разводе, но желудок ни в чем не виноват.

Мы зашли в дом с конвертом, мороженым и ощущением, что на пороге к нам прилип еще один слой беды. Мама вышла из кухни, увидела мое лицо, потом конверт, потом Даню. Ничего не спросила. Просто сказала:

– Руки мыть. Потом за стол.

– Бабушка, там суд, – сказал Даня.

Мама моргнула.

Потом посмотрела на меня.

Я молча протянула ей документы.

Она взяла. Прочитала первую страницу. Лицо ее стало таким, что я даже немного пожалела бумагу. Если бы документы могли гореть от взгляда, иск Максима сейчас превратился бы в аккуратную кучку пепла прямо на коврике.

– Понятно, – сказала мама.

– Что понятно?

– Что суп сегодня будет с мясом. Всем нужны силы.

И ушла на кухню.

Вот за это я ее любила. У других людей в жизни кризис – они плачут, паникуют, ищут виноватых. Моя мама усиливает суп. Вообще, если бы государство управлялось моей мамой, у нас на любую чрезвычайную ситуацию был бы регламент: кипятить воду, варить бульон, фиксировать угрозы, детям компот.

После обеда Даня ушел в комнату к Соне. Сначала они спорили из-за зайца, потом притихли. Я подозревала, что Даня рассказывает ей всё своими словами. Очень хотелось вмешаться, отредактировать, смягчить, убрать слово «суд» и заменить на что-нибудь детское. Например, «взрослые будут разговаривать». Но я не пошла. Потому что Даня имел право говорить с сестрой. А Соня – слышать не только мою осторожную версию, но и его страх. Они дети одной семьи. Разбитой, да. Но одной.

Мы с мамой разложили документы на кухонном столе.

Толстая пачка.

Иск. Приложения. Характеристика Максима с работы. Выписка о доходах. Документы на квартиру. Фотографии детской комнаты в нашей квартире. Школьные грамоты Дани, которые он, видимо, тоже приложил, как доказательство отцовской пригодности. Очень мило. Ребенок получал грамоту за чтение, а отец теперь использовал ее в суде как строительный материал для отъема этого ребенка у матери.

– Сволочь, – сказала мама.

Я подняла на нее глаза.

– Мам.

– Что мам? Я очень мягко.

И правда. Учитывая содержание документов, это было почти ласково.

Я читала дальше.

«Ответчица самовольно покинула место постоянного проживания несовершеннолетних детей в ночное время…»

«Ответчица препятствует общению отца с детьми…»

«Ответчица не имеет стабильного дохода…»

«Проживает с детьми в доме матери, условия которого требуют проверки…»

«Находится в эмоционально нестабильном состоянии в связи с конфликтом между супругами…»

Я остановилась.

Эмоционально нестабильное состояние.

Ну да. Женщина, которой изменили, которой угрожали, к детям которой приходила беременная любовница мужа, почему-то не светится внутренним дзеном. Подозрительно. Надо забрать детей и отдать стабильному отцу, который за два дня успел привезти юриста к калитке, написать сыну про тайком, привести любовницу в школу и подать иск.

Стабильность, что сказать. Как у танка. Едет прямо, давит всё по пути и уверен, что дорога сама виновата.

– Я не могу это читать, – сказала я.

– Можешь, – ответила мама. – Но не одна.

Я закрыла глаза.

– Он написал, что я нестабильная.

– А он, видимо, образец равновесия. С беременной любовницей в школе.

– Не смешно.

– Я не шучу. Это мы тоже приложим.

Я посмотрела на нее.

Мама уже достала блокнот. Серьезно. Моя мама за два дня превратилась в секретаря штаба обороны детей. В блокноте были колонки: дата, событие, доказательства, свидетели. Я даже испугалась. Если бы она десять лет назад так вела учет семейной жизни, Максим сейчас бы сидел в уголке и боялся дышать без расписки.

– Мы позвоним Елене Павловне, – сказала она. – И будем писать по пунктам, что правда, а что его фантазии.

– Мам, у меня работа. Я не могу постоянно бегать по юристам и школам.

– Значит, будем бегать по расписанию.

– А если меня уволят?

– Не уволят.

– Ты не знаешь.

– Не знаю. Но если будешь сидеть и заранее хоронить себя, точно не поможет.

Я хотела поспорить. Но телефон завибрировал.

Елена Павловна.

Я ответила сразу.

– Вы получили? – спросила она.

– Да.

– Читаете?

– Пытаюсь не умереть.

– Не надо. Смерть ухудшит нашу позицию.

Я зависла.

Потом невольно засмеялась.

– Вы с моей мамой знакомы? У вас стиль похож.

– У всех женщин, которые много разводились профессионально или рядом с родственниками, стиль похож. Теперь слушайте. Это иск, не решение суда. Он вправе просить, что угодно. Наша задача – показать факты. Вы основной ухаживающий родитель. Дети фактически проживают с вами. Вы работаете. У детей есть привязанность. Отец действует агрессивно, вовлекает детей в конфликт, приводит к ним третье лицо в неподходящий момент. Всё это важно.

– Он пишет, что я нестабильная.

– Вы не первая женщина, которую после измены мужа называют нестабильной. Это стандартный прием. Не принимайте как диагноз.

Я посмотрела на маму.

Мама кивнула так, будто Елена Павловна была лично приглашена в нашу кухонную армию.

– Что делать?

– Завтра нужна справка с работы о трудоустройстве и графике. Характеристики из школы и сада, если дадут. Заявление в школу уже написали?

– Нет. Я сегодня не успела.

– Завтра утром обязательно. Плюс запишитесь к детскому психологу. Не потому что дети «проблемные», а чтобы специалист зафиксировал стресс и реакцию на действия отца. И все сообщения, записи, свидетели – собираем.

– Он может забрать их до суда?

– Нет. Но может пытаться давить. Поэтому школа, сад, соседи, ваша мать – все должны понимать: без вашего согласования детей никому не отдавать. Формально у него есть права, но при конфликте и страхе ребенка учреждение будет осторожно. И еще, Алина.

– Да?

– Не бросайте работу.

Я выдохнула.

– Я и не собираюсь.

– Хорошо. Потому что работа сейчас не просто зарплата. Это ваша самостоятельность и аргумент.

Самостоятельность.

Какое красивое слово. Жаль, тяжелое, как мешок картошки. Но, наверное, его тоже можно тащить. Потихоньку. На двух руках. С передышками.

После звонка мы с мамой еще час разбирали документы. Потом дети попросили чай. Потом Соня расплакалась, потому что Даня сказал ей про суд. Потом Даня сказал, что он не хотел ее пугать. Потом они оба плакали, а я сидела на полу между ними, обнимала и снова повторяла, что никто их завтра не заберет, что я рядом, что бабушка рядом, что мы будем решать всё вместе.

Через полчаса я поняла, что фраза «мы будем решать всё вместе» очень опасна, потому что Соня предложила решить всё так: папа пусть живет в своей квартире, тетя Кристина – в ресторане, новый малыш – у доктора, а мы – у бабушки с пирогами. Честно говоря, в ее плане было больше логики, чем в иске Максима.

Ночью я села за ноутбук.

Не за документы. За работу.

Да, у меня был иск, суд, дети, мама с блокнотом и ощущение, что жизнь решила проверить, сколько раз можно ударить женщину, прежде чем она начнет огрызаться системно. Но утром мне надо было принести таблицу. Кирилл Сергеевич сказал: завтра. А если Власов сказал «завтра», это не означало «когда-нибудь, если семейные обстоятельства дадут разрешение». Это означало завтра.

Я открыла файл.

Excel смотрел на меня с молчаливой ненавистью.

– Не начинай, – сказала я ему.

Мама, проходившая мимо, заглянула в кухню.

– Ты с кем?

– С таблицей.

– Кто выигрывает?

– Пока она.

– Бей ее формулами.

– Мам, я знаю две формулы.

– Значит, бей двумя.

В итоге я закончила в половине второго. Таблица была не идеальной, но рабочей. Я отправила ее себе на почту, сохранила на флешку, в облако и, кажется, мысленно в космос. После последней истории с паролями я теперь собиралась дублировать всё, включая списки покупок. Опыт – штука болезненная, но полезная.

Утром я пришла в офис с лицом женщины, которая спала три часа и проиграла подушке по очкам.

Светлана посмотрела на меня, потом на стакан кофе в моей руке.

– Живая?

– Опять формально.

– Прогресс. Вчера была почти условно.

Я положила на стол распечатанную таблицу.

– Сделала.

Она просмотрела.

– Уже лучше. Даже без «не умереть» в ячейках.

– Я расту.

– Не расслабляйся.

В девять двадцать меня вызвал Власов.

Кабинет снова был слишком большим, слишком светлым и слишком собранным для моей внутренней помойки. Кирилл Сергеевич сидел за столом, просматривал документы. Я вошла, закрыла дверь и внезапно почувствовала себя как школьница, которую вызвали к директору. Видимо, после вчерашней школы этот образ закрепился.

– Таблица, – сказала я, положив папку на стол. – Сроки выделены, решения отдельно, вода убрана.

Он взял, быстро просмотрел.

– Приемлемо.

Вот оно. Высшая степень похвалы от Власова. Приемлемо. Надо будет вышить на подушке.

– Спасибо.

Он поднял глаза.

Я замолчала. Да, опять благодарю. Поняла.

– С сыном всё? – спросил он.

Я не сразу ответила.

Не потому что вопрос сложный. А потому что было странно слышать его здесь. В кабинете. Между таблицей и рабочими задачами. Вчера он написал, чтобы я была с сыном. Сегодня спросил. Коротко, без лишней нежности. Но спросил.

– Относительно. Максим подал иск, чтобы дети жили с ним.

Власов отложил папку.

Медленно.

– Когда?

– Вчера вечером передали документы. Юрист говорит, это не решение, но…

– Но страшно.

Я сглотнула.

– Да.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом нажал кнопку на телефоне.

– Марина, подготовьте для Алины Викторовны справку о трудоустройстве, должности, графике и размере оклада на испытательном сроке. Сегодня. И копию приказа о приеме, если уже готов.

Я замерла.

– Кирилл Сергеевич…

Он поднял руку, останавливая.

– Вам понадобится для суда?

– Да.

– Значит, получите.

– Спасибо. То есть… – я выдохнула. – Да, спасибо. Я знаю, что снова.

– В этот раз можно.

Вот почему-то именно на этой фразе у меня опять защипало глаза. Проклятье. Надо уже что-то делать со слезными железами. Они работают без согласования, как Максим с Кристиной.

– Я не хочу приносить сюда свои проблемы, – сказала я.

– Вы уже принесли.

Ну спасибо.

Я вздохнула.

– Очень утешающе.

– Я не утешаю. Я констатирую. Вопрос в том, мешают они работе или нет.

– Я сделала таблицу.

– Вижу.

– Значит, пока не мешают.

Он почти улыбнулся.

– Пока.

Я чуть расслабилась.

И зря.

Потому что в эту секунду его телефон на столе коротко завибрировал. Он посмотрел на экран, и лицо его стало неподвижным.

Совсем.

Не злым. Не удивленным. Просто таким, что у меня внутри сразу что-то напряглось.

– Что? – спросила я раньше, чем успела прикусить язык.

Он поднял на меня глаза.

– Ваш муж очень настойчивый человек.

У меня похолодели пальцы.

– Что он сделал?

Власов повернул экран ко мне.

На почте было письмо.

От Максима.

Тема: «О вашей сотруднице Кравцовой А.В.»

Я успела прочитать первые строки.

«Кирилл Сергеевич, считаю необходимым уведомить вас, что моя жена, находящаяся в нестабильном эмоциональном состоянии, использует работу в вашей компании для сокрытия личных обстоятельств, влияющих на ее репутацию и надежность. Кроме того, у меня имеются основания полагать, что ваши отношения выходят за рамки служебных…»

Я перестала дышать.

Власов спокойно заблокировал экран.

– Закройте дверь плотнее, Кравцова.

– Зачем?

Он посмотрел на меня.

– Сейчас я буду звонить вашему мужу.