Текст книги "Развод в 35. Я больше не твоя (СИ)"

Автор книги: Валери Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13. Спросите у Кристины

Глава 13. Спросите у Кристины

Я смотрела на экран телефона и не отвечала.

Максим звонил.

Настойчиво. Зло. Так, будто я была не человеком, а дверью, которая обязана открыться после третьего звонка. Раньше я бы ответила сразу. Даже если злилась. Даже если плакала. Даже если руки тряслись. Потому что вдруг что-то с детьми. Потому что вдруг срочно. Потому что муж. Потому что нельзя заставлять человека ждать, если он и так раздражен.

Вот эта привычка – быть доступной по первому требованию – оказалась особенно мерзкой. Она сидела во мне глубоко, как заноза. Телефон звенит – отвечай. Максим написал – читай. Максим злится – объясняйся. Максим молчит – думай, что сделала не так.

А сейчас я просто сидела на маминой кухне, смотрела на его имя и пыталась понять, сколько еще таких заноз придется вытаскивать из себя пинцетом, зубами и остатками самоуважения.

– Не бери, – сказала мама.

– Он будет звонить детям.

– У детей телефоны у меня.

– Даня может испугаться.

– Даня спит. Наконец-то. И Соня спит. Не буди в себе героиню ночного колл-центра.

Я нервно усмехнулась.

Мама сидела напротив в своем халате, с кружкой чая и таким лицом, будто если Максим сейчас материализуется прямо посреди кухни, она спокойно выльет на него кипяток и скажет, что это была случайность. Не то чтобы я одобряла бытовое насилие. Но картинка почему-то согревала.

Звонок оборвался.

Сразу пришло сообщение.

«Алина, возьми трубку».

Потом еще одно.

«Она была у тебя? Что сказала?»

Потом третье.

«Не смей молчать».

Я медленно выдохнула.

– Мам, включи запись.

Она молча взяла свой телефон.

Вот так мы с ней и жили теперь. Раньше на кухне включали чайник, мультики детям и радио по утрам. Теперь – запись разговора с мужем. Новые семейные традиции. Очень современные. Можно даже сделать табличку: «Дом Кравцовых. У нас пироги, чай и все разговоры фиксируются».

Максим позвонил снова.

Я ответила и сразу включила громкую связь.

– Да.

– Наконец-то, – выдохнул он зло. – Почему ты не берешь трубку?

Не «что случилось». Не «дети в порядке?». Не «Кристина правда была у вас?». А почему я не беру трубку. Как будто главный преступник вечера – не беременная любовница у калитки, а я, посмевшая не ответить с первого раза.

– Я укладывала детей.

– Кристина была у тебя?

Я посмотрела на маму.

Мама кивнула: спокойно.

Спокойно, конечно. Очень просто. Сиди себе на кухне и спокойно обсуждай с мужем его беременную любовницу, которая только что пыталась вручить подарки твоим детям. Обычный вторник. Или что там у нас? Я уже потеряла счет дням. После измены время вообще перестало быть нормальным. Оно теперь делилось на «до ресторана» и «после».

– Была.

В трубке повисла пауза.

– Что она сказала?

Вот интересно. Он правда не знает? Или знает, но хочет услышать, насколько сильно Кристина сдала карты? Я вдруг поняла, что мне почти любопытно. Не больно даже, а любопытно. Как если бы передо мной был не мой муж, а плохой детектив, где преступник слишком быстро начал путаться в показаниях.

– Много всего, – ответила я.

– Алина.

– Что именно тебя интересует?

– Не играй со мной.

– Я не играю. Я устала.

– Что она сказала? – повторил он жестче.

Я откинулась на спинку стула.

– Спросите у Кристины.

Максим молчал.

И молчание это было очень говорящим. Прямо с субтитрами. Он не хотел спрашивать у Кристины. Или уже спросил, но она сказала не всё. Или он сам еще не решил, какую версию считать официальной.

– Она не должна была приходить, – произнес он наконец.

– Согласна. Хоть в чем-то у нас с тобой совпали взгляды.

– Ты ей что-то наговорила?

Я даже не сразу нашла слова.

Вот это поворот. Беременная любовница пришла к моим детям, а виновата, разумеется, я. Не сдержалась, наверное. Наговорила бедной женщине неприятной правды. Ужас какой. Надо было предложить ей чай, кусок пирога и расписание, когда лучше знакомить Соню с новой тетей, чтобы зайцу было не так страшно.

– Максим, она пришла к дому моей матери. К детям. С подарками.

– Она хотела как лучше.

Я закрыла глаза.

– Лучше для кого?

– Для всех.

– Нет. Для себя. Для тебя. Для вашей красивой картинки, где мои дети быстро привыкают, что папа теперь с другой женщиной, а мама не мешает новой реальности.

– Ты не имеешь права так говорить.

– А она имеет право приходить и рассказывать мне о вашем ребенке?

Тишина.

Вот теперь тишина стала другой.

Не злой.

Пустой.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама перестала пить чай. Просто держала кружку в руках и смотрела на телефон.

– Что? – тихо спросил Максим.

Одно слово.

И от этого слова у меня внутри снова что-то неприятно дрогнуло.

Он не знал.

Или настолько хорошо сыграл, что заслуживал премию. Хотя нет. Максим умел лгать красиво, но сейчас в его голосе не было красоты. Там был шок. Настоящий. Такой, который не успевают завернуть в контроль.

– Максим, – сказала я медленно. – Ты не знал?

– Что она сказала?

– Она сказала, что беременна.

В трубке стало так тихо, что я услышала, как за окном проехала машина и где-то в доме скрипнула старая батарея.

Мама прикрыла глаза.

А я сидела и ждала.

Зачем? Не знаю. Наверное, хотела услышать хоть одну честную реакцию от мужчины, с которым прожила десять лет. Хоть сейчас. Хоть здесь. Не для себя даже. Просто чтобы понять, что он вообще способен на правду без предварительной обработки.

– Это невозможно, – сказал он.

Я моргнула.

Вот уж что угодно ожидала, но не это.

– Почему?

– Потому что… – он оборвал себя.

Ага.

Потому что что? Потому что предохранялся? Потому что говорил ей, что не время? Потому что не планировал? Потому что в его прекрасной схеме Кристина должна была быть легкостью, я – домом, дети – рычагом давления, а беременность не вписывалась в таблицу?

– Потому что? – повторила я.

– Не твое дело.

Вот.

Вернулся.

Минута честного шока закончилась, Максим снова надел привычную броню. Не твое дело. Очень удобно. Когда любовница приходит к моим детям и говорит о новом брате или сестре – мое. Когда выясняется, что он сам не знал, – уже не мое. Границы у Максима всегда появлялись там, где ему было выгодно.

– Конечно, – сказала я. – Не мое. Только, пожалуйста, объясни это Кристине. Она почему-то решила, что это мое настолько, что приехала с подарками к Соне и Дане.

– Она говорила с детьми?

– Соня ее увидела.

– Черт.

Я горько усмехнулась.

– У тебя богатый словарный запас для кризисов.

– Алина, я не знал, что она поедет.

– Но адрес она откуда-то узнала.

Он замолчал.

– Максим.

– Я мог сказать, где вы живете, – бросил он. – Не думал, что она туда сунется.

– Ты вообще много чего не думал.

– Не начинай.

– Поздно. Всё уже началось.

Он выдохнул в трубку. Сильно. Я почти видела, как он проводит рукой по волосам. Этот жест я знала наизусть. Раньше он мне казался признаком усталости. Теперь – признаком того, что человек просчитывает, как вывернуться.

– Ты сказала детям? – спросил он.

– Соня слышала часть разговора.

– Ты должна была ее увести.

У меня внутри снова поднялась злость.

– Я должна была? Ты серьезно?

– Она ребенок.

– Именно. Поэтому твоя беременная любовница не должна была стоять у калитки с подарочным пакетом.

– Я с ней разберусь.

Вот как интересно. Со мной он «разговаривает», «объясняет», «не позволяет», «предупреждает». С Кристиной – «разберется». Женщины в жизни Максима делились на функции, и каждой полагался свой глагол.

– Разбирайтесь, – сказала я. – Только не через моих детей.

– Ты не будешь говорить им о ребенке.

– Я буду говорить с ними правду, когда это понадобится.

– Не смей.

Я тихо рассмеялась.

– Опять?

– Алина, это не шутки.

– Я знаю. У меня два ребенка сидели сегодня на кухне и спрашивали, останутся ли они папиной семьей. Поверь, я заметила, что это не шутки.

Максим молчал.

И в этом молчании я впервые почувствовала не его власть, не угрозу, не контроль. А растерянность. Плохую, мужскую, злую растерянность человека, который думал, что управляет всеми фигурами на доске, а потом вдруг выяснилось, что одна фигура беременна, другая ушла на работу, дети задают вопросы, а партия вообще давно не шахматная, а пожарная.

– Я приеду, – сказал он.

– Нет.

– Мне надо поговорить с детьми.

– Не сегодня.

– Я имею право.

– А у них есть право спать спокойно хотя бы одну ночь.

– Ты не будешь решать за них.

– Буду, пока они маленькие и пока ты ведешь себя как человек, которому нельзя доверить даже маршрут до школы.

– Осторожнее, Алина.

– Я очень осторожна. Поэтому и не пускаю тебя сейчас к ним.

Пауза.

Потом он сказал тише:

– Ты думаешь, этот твой Власов поможет тебе во всем?

Я устало закрыла глаза.

Ну конечно. Дети, беременность, Кристина, развод – и опять Власов. Мужская ревность у Максима проснулась быстрее совести. Надо же, какая резвая.

– Власов мой начальник.

– Он отвозил тебя домой.

– После того как ты устроил сцену у его офиса.

– Не строй из себя невинность.

Вот тут мама резко подняла голову.

Я же, наоборот, стала очень спокойной. Прямо удивительно. Обычно от таких фраз хочется оправдываться или кричать. А тут – ничего. Словно он бросил грязь, а она не прилипла. Наверное, потому что во мне уже не было места. Всё занято его прежними словами.

– Максим, – сказала я. – Ты спал с другой женщиной, пока я растила наших детей. Она беременна, судя по всему, от тебя. И после этого ты намекаешь мне на моего начальника, который просто довез меня до дома?

Он молчал.

– Тебе самому не смешно?

– Я не собираюсь слушать…

– Тогда не звони.

И я отключилась.

Рука дрожала.

Но я отключилась.

Несколько секунд мы с мамой просто сидели в тишине. Потом мама осторожно нажала на стоп записи и положила свой телефон на стол.

– Ну, – сказала она. – Я бы сказала, что разговор прошел продуктивно, но я приличная женщина.

Я уронила голову на руки.

И начала смеяться.

Опять.

Смех получился ужасный. Нервный, почти больной. Но мама не остановила. Просто встала, налила мне воды и поставила рядом.

– Пей.

– Мам, он не знал.

– Похоже.

– Она пришла сказать мне раньше, чем ему.

– Похоже.

– Зачем?

Мама села обратно.

– Чтобы поставить себя главной. Чтобы ты поняла, что она теперь не просто любовница. Чтобы ты отступила. Женщины тоже умеют воевать грязно, Алина.

Я посмотрела на телефон.

Экран снова загорелся.

Максим.

Я не взяла.

Потом Кристина.

Неизвестный номер, но я уже знала.

Я тоже не взяла.

Потом пришло сообщение от нее.

«Вы довольны? Он теперь считает, что я специально».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом показала маме.

Мама прочитала и подняла брови.

– Не отвечай.

– Я знаю.

– А то я сама отвечу. И тогда у нас появится еще одна запись для суда, но уже с матом.

Я улыбнулась. Слабо.

Телефон я выключила полностью.

Не на беззвучный. Не режим «не беспокоить». Выключила. Пусть мир подождет. Максим, Кристина, Татьяна Борисовна, их новая семья, старая семья, суды, угрозы, Власов, работа – все. Я хотела один час без звонков. Хотя бы один.

Ночью я почти не спала.

Соня дважды просыпалась и звала меня. Первый раз спросила, не заберет ли тетя Кристина ее зайца, второй – не станет ли папа любить нового малыша больше. Я отвечала, гладила ее по спине, обещала, что заяц в безопасности, а любовь папы – это папина ответственность, не ее. Хорошая формулировка? Не знаю. Я теперь вообще не знала, где хорошие формулировки, а где просто слова, которые помогают дожить до утра.

Даня тоже не спал. Я увидела свет из-под двери маленькой комнаты уже после полуночи.

Он сидел на кровати с телефоном в руках. Не своим. Старым маминым, на котором были игры без интернета. Хитрый ребенок. Ушел в офлайн-разведку.

– Даня.

Он вздрогнул.

– Я не играл. То есть играл, но потому что не спится.

Я села рядом.

– Я не ругать.

Он помолчал.

– Папа будет жить с ней?

– Не знаю.

– А если у него будет ребенок, он нас забудет?

Я сглотнула.

Вот опять.

Вопрос, на который надо отвечать так, чтобы не разрушить что-то важное. Да кто вообще придумал, что взрослые должны уметь это делать? Мне бы инструкцию. Желательно с картинками. «Как говорить с ребенком о беременности любовницы отца и не сломать ему психику окончательно». Тираж ограничен, цена – ваша нервная система.

– Если папа забудет, это будет его большая ошибка, – сказала я. – Но ты не станешь от этого хуже. И Соня тоже. Вы не должны бороться за любовь взрослого человека, Даня.

Он долго молчал.

Потом спросил:

– А ты боролась?

Я застыла.

Вот дети. Вот маленькие, страшные, честные существа. Они одним вопросом могут вскрыть тебе душу лучше любого психолога.

– Да, – сказала я честно. – Боролась.

– И устала?

– Очень.

Он кивнул.

– Тогда не борись больше.

Я обняла его. Он сначала напрягся, потом уткнулся мне в плечо. И в этот момент я подумала, что, наверное, мне не надо читать мотивационные книги. У меня дома есть восьмилетний философ в пижаме, который периодически бьет правдой прямо по тем местам, где у взрослых годами стоят красивые ширмы.

Утром я выглядела так, будто меня аккуратно пожевали и положили обратно в зеленый костюм.

Мама посмотрела на меня, потом молча поставила на стол кофе.

– Спасибо.

– Не благодари. Просто выпей и не спорь с отражением.

– Я настолько плохо выгляжу?

– Ты выглядишь как женщина, которой надо на работу, а не в гроб. Это уже плюс.

Оптимизм по-маминому. Лучший.

Я добралась до офиса ровно к девяти. Даже раньше на четыре минуты. Приложила пропуск, прошла турникет, поднялась на двадцать первый этаж и почти поверила, что сегодня смогу быть просто сотрудником. Просто Кравцовой. Просто женщиной, которая делает сводки, фиксирует встречи, не извиняется лишний раз и получает зарплату.

Ха.

На рабочем столе уже лежала стопка документов. Светлана, увидев меня, кивнула.

– Живая?

– Формально.

– Для второго дня достаточно.

– У вас тут очень низкие требования к жизнеспособности.

– Главное – не умереть до пятницы. Потом втягиваешься.

Я села, включила компьютер и попыталась работать.

Первые два часа даже получалось. Я исправляла вчерашние заметки, выделяла решения отдельно, сроки жирным, убирала воду. Кирилл Сергеевич прислал короткое: «Лучше». И я, взрослая женщина тридцати пяти лет, чуть не обрадовалась этому «лучше» сильнее, чем когда-то золотой медали у Дани на школьной эстафете. Ну ладно, не сильнее. Но рядом.

Потом была встреча, потом звонки, потом Светлана поручила мне подготовить таблицу по клиентам. Excel смотрел на меня как старый враг. Я смотрела на Excel как женщина, которая вчера обсуждала беременную любовницу мужа, так что таблица, честно говоря, могла бы и не выпендриваться.

В половине первого мне позвонила Елена Павловна.

Я вышла в коридор.

– Алина, я получила ваши записи и скриншоты. Всё сохраняйте. По поводу сообщений ребенку – это важно. Не удаляйте. И поговорите со школой, чтобы ребенка не отдавали никому без вашего подтверждения.

– Да, я сегодня напишу заявление.

– Лучше сегодня же.

– Поняла.

– И еще. Муж подал встречное заявление.

Я прислонилась к стене.

– Уже?

– Да. Пока текст я полностью не видела, но по предварительным данным он просит определить место жительства детей с ним. Аргументирует тем, что вы не работаете стабильно, живете у матери в неподходящих условиях и препятствуете общению.

Я закрыла глаза.

Как предсказуемо.

Так предсказуемо, что даже обидно. Мог бы проявить фантазию. Хотя нет, фантазия у него вчера ездила в светлом пальто и с подарочным пакетом. Сам Максим работал по классике.

– Я же теперь работаю, – сказала я.

– Именно. Поэтому держитесь за работу. Нам это важно.

Держитесь за работу.

Как будто работа – не стол, компьютер и задачи, а спасательный круг в ледяной воде. Впрочем, так и было.

Я вернулась на место, села и попыталась продолжить таблицу. Пальцы дрожали. Строки прыгали. В голове крутились слова: «место жительства детей с ним». С ним. С квартирой, деньгами, юристом, матерью, беременной Кристиной и уверенностью, что дети – тоже часть имущества.

– Кравцова, – раздался голос Светланы. – Ты в таблице вместо названия клиента написала «не умереть».

Я замерла.

Посмотрела на экран.

Действительно. В одной из ячеек вместо «НордТехСнаб» красовалось: не умереть.

Отлично. Просто великолепно. Профессиональный рост в действии.

– Это рабочее название, – пробормотала я.

Светлана посмотрела на меня.

Секунду.

Потом сказала:

– Исправь. Но мысль хорошая.

Я исправила.

И именно в этот момент телефон зазвонил.

Школа.

Я схватила его так резко, что чуть не уронила мышку.

– Да?

– Алина Викторовна? – голос классной руководительницы Дани был напряженным. – Это Ольга Михайловна. Вы можете срочно приехать?

У меня сердце ушло куда-то вниз.

– Что случилось? Даня?

– С Даней всё в порядке. Но за ним пришел отец. Мы сказали, что сегодня ребенок уходит только с вами или бабушкой, как вы предупредили. Максим Андреевич настаивает, говорит, что имеет право.

Я встала.

Стул откатился назад.

Светлана подняла голову.

– Где Даня? – спросила я.

– У меня в кабинете. Он испугался и отказывается выходить.

Я зажмурилась.

Нет.

Только не школа.

Только не ребенок.

– Я еду.

– Алина Викторовна, – учительница помолчала. – Максим Андреевич не один.

Я уже знала, что сейчас услышу.

Просто знала.

И всё равно спросила:

– С кем?

Ольга Михайловна выдохнула.

– С женщиной. Она говорит, что скоро станет частью семьи вашего сына.

Глава 14. Школа

Глава 14. Школа

Я стояла посреди офиса с телефоном у уха и понимала, что рабочий день закончился.

Не по графику. Не по трудовому договору. Не потому, что я выполнила задачи, закрыла таблицы, отправила письма и могу гордо выключить компьютер. Нет. Он закончился в тот момент, когда классная руководительница сказала: «С женщиной. Она говорит, что скоро станет частью семьи вашего сына».

Вот интересно, в должностной инструкции помощника руководителя есть пункт «бросить таблицу, потому что любовница мужа пришла в школу к ребенку»? Наверняка нет. Хотя в моей жизни теперь, кажется, любые инструкции надо было расширять отдельным приложением: «Что делать, если семейный апокалипсис проник в рабочее время».

– Я еду, – повторила я в трубку. – Ольга Михайловна, пожалуйста, не отдавайте Даню. Я сейчас буду.

– Мы не отдадим, – сказала учительница, и в ее голосе слышалось такое напряжение, что мне стало еще хуже. – Он у меня в кабинете. Дверь закрыта. Но Максим Андреевич требует директора.

– Пусть требует, – сказала я, хотя внутри всё тряслось. – Я еду.

Я сбросила вызов и несколько секунд просто стояла, уставившись на экран. Потом повернулась к столу, увидела открытую таблицу, строку с клиентами, слово «статус», какие-то цифры и поняла, что если сейчас попробую что-то сохранить, то, скорее всего, сохраню там «папа пришел за ребенком с беременной любовницей» в колонке «комментарий». А потом это уйдет клиентам. И клиентам, конечно, станет интересно. Но я всё же хотела задержаться на работе дольше двух дней.

– Кравцова, – сказала Светлана.

Я подняла глаза.

Она стояла рядом и смотрела на меня уже без своего обычного сухого юмора. Просто смотрела. Взросло. Внимательно.

– Что?

– Мне надо уехать. Срочно. В школу. Максим… – я запнулась, потому что даже произнести это вслух в офисе было унизительно. – Он пришел за Даней. С Кристиной.

Светлана молчала секунду.

Потом сказала:

– Иди.

– Но таблица…

– Таблица не убежит. В отличие от некоторых бывших мужей, которые, кажется, бегают слишком активно.

Я почти рассмеялась. Почти. Но смех застрял где-то между паникой и желанием взять стул и пойти решать семейные вопросы силовым методом. Не надо, Алина. Стул казенный. За порчу имущества могут удержать из зарплаты, а зарплата тебе нужна.

– Кириллу Сергеевичу сказать? – спросила Светлана.

Я побледнела.

– Не надо. То есть… я сама. Я должна предупредить.

Конечно, должна. Второй рабочий день. Второй. И я уже ухожу среди дня из-за личных обстоятельств, которые вчера обещала оставлять за дверью. Отличный старт. Просто образцовый сотрудник месяца. Скоро на ресепшене мне будут выдавать не пропуск, а табличку «снова случилось».

Я сделала шаг к кабинету Власова и в этот момент дверь открылась сама.

Он вышел с папкой в руке, в темном пиджаке, с телефоном у уха. Говорил коротко, жестко, по делу. Увидел меня. Остановился. Взгляд скользнул по лицу, по телефону в моей руке, по сумке, которую я уже зачем-то схватила.

– Перезвоню, – сказал он в трубку и отключился.

Нет, ну прекрасно. Я еще и его звонок оборвала. Сегодня, видимо, день профессиональных достижений.

– Что случилось?

Очень плохая у него привычка задавать этот вопрос так, что ответ «ничего» даже не успевает родиться. Сразу понимает, что его убьют еще в младенчестве.

– Мне нужно в школу. К сыну. Максим пришел туда… не один. Они требуют забрать Даню.

Лицо у него не изменилось. Но взгляд стал тем самым. Темнее. Собраннее.

– Кто с ним?

Я помолчала.

– Кристина.

Он понял сразу.

Конечно, понял. После вчерашней сцены у калитки не понять было сложно. Власов посмотрел на часы.

– Езжайте.

– Я доделаю таблицу вечером. Или утром раньше. Я понимаю, что это рабочее время, и я…

– Кравцова.

Я замолчала.

– Езжайте.

– Но…

– Ребенок важнее таблицы. Таблицу мне через два часа доделает Светлана, если понадобится. Ваш сын сам себя из школы не заберет.

Вот из-за таких фраз у меня почему-то снова защипало глаза. Да что ж такое. Мужчина не сказал ничего романтичного, не спас меня от дракона, не подарил букет и не признался, что с первой сводки понял, какая я необыкновенная. Он просто сказал, что ребенок важнее таблицы. А меня почти накрыло. Видимо, когда десять лет слышишь «ты же дома сидишь», любая нормальная человеческая логика кажется роскошью.

– Спасибо.

– Вы снова благодарите.

– Да, но сейчас заслуженно.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Вызову вам машину.

– Не надо, я на метро быстрее.

– Вы сейчас не в состоянии выбирать маршрут.

Я хотела возразить, но в голове действительно была каша. Школа, Даня, Максим, Кристина, учительница, директор, заявление. В метро я могла случайно уехать в другой конец города, выйти, понять это и заплакать возле автомата с жетонами. Хотя жетонов давно нет. Даже плакать по старинке не получится.

– Хорошо, – сказала я.

– И включите запись, когда приедете.

– Да.

– Не спорьте одна с ними в коридоре. Говорите при учителе или директоре.

– Да.

– И не отдавайте ребенка.

Я подняла на него глаза.

– Я и не собиралась.

– Хорошо.

Это «хорошо» было коротким. Но от него внутри словно поставили подпорку. Маленькую, временную, но важную. Я не одна. Нет, он не мой спасатель. Не мой мужчина. Не моя опора в личной жизни. Но в этот момент он был взрослым человеком рядом, который не сомневался, что я имею право защищать ребенка. И этого уже хватало, чтобы сделать вдох.

Водитель довез меня до школы за двадцать семь минут.

Я считала каждую.

На четырнадцатой минуте позвонила маме. Она сказала, что уже выходит, но от ее дома ехать дольше. На шестнадцатой я написала Елене Павловне. Она ответила почти сразу: «Записывайте. Не кричите. Не отдавайте. Если давят – просите администрацию вызвать полицию или вызывайте сами». На двадцатой я открыла чат с Максимом и увидела новые сообщения.

«Не устраивай сцену. Я просто хочу поговорить с сыном».

«Кристина приехала извиниться».

«Ты сама делаешь детям хуже».

Я закрыла чат.

Нет. Сегодня я не буду читать это как приговор. Это не приговор. Это доказательства. Спасибо, Максим. Продолжай. Для суда у нас уже почти литературный сборник.

У школы я выскочила из машины так быстро, что водитель даже не успел сказать «до свидания». На крыльце стояли две мамы из класса Дани. Обе посмотрели на меня с тем самым выражением, которое обычно бывает у людей, которые уже знают, что случилось, но делают вид, что просто случайно изучают погоду. Отлично. Школьная версия Лидии Павловны уже активировалась. К вечеру в родительском чате, наверное, появится загадочное: «Девочки, кто знает, что у Беловых?» А потом кто-нибудь обязательно напишет: «Не будем обсуждать чужую личную жизнь», и обсуждение станет в три раза активнее.

Я вошла внутрь.

Охранник узнал меня, кивнул и сразу сказал:

– Они у директора.

Вот как.

Уже у директора.

Прекрасно. Не хватало только акта, комиссии и школьного психолога. Хотя психолог, может, как раз был бы кстати. Всем. Особенно мне. Желательно с капельницей.

Кабинет директора находился на втором этаже. Пока я поднималась, пальцы сами включили запись на телефоне. Я сунула его в карман жакета экраном внутрь. Сердце стучало так громко, что я боялась: запись потом будет состоять из моего пульса и редких слов «не отдам».

У двери кабинета стояла Ольга Михайловна.

Маленькая, аккуратная, всегда спокойная учительница Дани, которая на собраниях говорила о дисциплине так мягко, что даже самые буйные родители начинали чувствовать себя воспитанными людьми. Сейчас она выглядела бледной и злой. Да, именно злой. И это меня немного успокоило. Если Ольга Михайловна злится, значит, я не сумасшедшая. Значит, ситуация правда ненормальная.

– Алина Викторовна, – она шагнула ко мне. – Даня у меня в кабинете. С ним все в порядке. Он испугался, но сейчас сидит, пьет чай.

– Спасибо. Господи, спасибо. Они его видели?

– Кристину – да. К сожалению. Она подошла первой.

У меня в груди что-то сжалось.

– Что сказала?

Ольга Михайловна поджала губы.

– Что хочет познакомиться, потому что скоро им всем придется общаться. Даня сразу ушел ко мне.

Я закрыла глаза.

Кристина, видимо, решила бить рекорды. Вчера – Соня у калитки. Сегодня – Даня в школе. Завтра, наверное, придет на родительское собрание с презентацией «Новая женщина вашего папы: адаптация детей за пять шагов».

– Где они?

– У директора. Максим Андреевич требует, чтобы ему дали забрать сына. Директор попросила дождаться вас.

– Хорошо.

Хорошо. Да ничего не хорошо. Но сейчас это слово было как кнопка «продолжить», когда игра зависла, а ты все равно жмешь.

Я вошла в кабинет.

И сразу увидела их.

Максим стоял у окна. В темном костюме, с каменным лицом и телефоном в руке. Кристина сидела на стуле, очень ровная, бледная, в том же светлом пальто. Руки сложены на коленях, подарочного пакета нет. Слава богу. Если бы она принесла подарочный пакет еще и в школу, я бы, кажется, перешла на язык, не рекомендованный для образовательных учреждений.

Директор, Наталья Петровна, сидела за столом. Женщина лет пятидесяти, строгая, с очками на цепочке и лицом человека, который за двадцать лет в школе видел всё: драки, родительские скандалы, поддельные справки, слезы из-за контрольных, потерянные сменки и пап, внезапно вспоминающих о правах после развода. Она посмотрела на меня устало, но без осуждения.

– Алина Викторовна, проходите.

Максим повернулся.

– Наконец-то.

Я остановилась у двери.

– Где Даня?

– В кабинете Ольги Михайловны, – ответила директор. – Он под присмотром.

– Я хочу его увидеть.

– Сначала поговорим, – сказал Максим.

Я медленно повернула к нему голову.

– Нет. Сначала я увижу сына.

– Он в порядке.

– После того как ты пришел сюда с Кристиной? Сомневаюсь.

Кристина дернулась.

– Я не хотела его пугать.

Я посмотрела на нее.

И вот знаете, есть люди, которые очень часто не хотят, но как-то всё равно делают. Не хотела разрушать семью. Не хотела пугать Соню. Не хотела пугать Даню. Не хотела войны. Может, в какой-то момент стоит не анализировать свои желания, а просто прекратить ходить к чужим детям?

– Но испугали, – сказала я.

Максим шагнул вперед.

– Не разговаривай с ней таким тоном.

О.

Вот оно.

Перед директором, в школе, после того как его беременная любовница подошла к нашему сыну, он защищает ее тон. Не сына. Не меня. Не ситуацию. Тон.

Я даже не разозлилась сразу. Сначала стало пусто. Потом уже внутри поднялась волна, но я успела сделать вдох.

– Максим, ты пришел в школу к нашему ребенку с женщиной, из-за которой он переживает травматичную ситуацию. Ты не предупредил меня. Ты не согласовал это с педагогом. Ты вчера писал сыну, что можешь забрать его тайком. И сейчас тебя беспокоит мой тон?

Директор медленно перевела взгляд на Максима.

– Максим Андреевич, вы писали ребенку о том, что можете забрать его тайком?

Он напрягся.

– Это вырвано из контекста.

– У меня есть скриншот, – сказала я.

Кристина посмотрела на него.

Интересно. Она тоже не знала? Великолепно. Кажется, Максим теперь жил в режиме постоянного разоблачения, и каждая женщина рядом получала свой персональный кусок правды. Удобно, наверное, было раньше, когда все сидели по разным углам и не сравнивали показания.

– Я хотел успокоить сына, – сказал Максим.

– Написав, что заберешь его тайком от матери? – уточнила директор.

Голос у Натальи Петровны стал холоднее. Я чуть не обняла ее за это через стол. Мысленно, конечно. Физически было бы странно, хотя после последних дней странность уже не была аргументом.

– Я отец, – сказал Максим. – У меня равные права.

– Никто не оспаривает ваши права, – сказала директор. – Но школа не может передать ребенка родителю в ситуации конфликта, если второй родитель сообщил об ограничении выдачи без согласования, а ребенок сам выражает страх и отказывается выходить.

– Она настраивает детей против меня, – резко сказал Максим, указывая на меня. – Увезла их ночью, живет у матери, подает на развод, теперь еще работает неизвестно где…

– Во «Власов Групп», – поправила я.

Не знаю зачем. Наверное, потому что «неизвестно где» прозвучало так, будто я устроилась в подпольное казино или в секту имени Excel. Хотя, если вспомнить Светлану, секта Excel была не так уж далека от правды.

– Да мне все равно, где ты работаешь, – бросил он.

Врет. Очень даже не все равно. Настолько не все равно, что вчера приезжал к офису, а до этого обещал разобраться. Но сейчас при директоре, конечно, он был спокойным отцом, который просто переживает.

– Вы можете обсуждать место работы Алины Викторовны вне школы, – сухо сказала Наталья Петровна. – Сейчас вопрос в ребенке.

– Именно, – сказала Кристина.

Я посмотрела на нее.

Она сидела прямо, ладони сцеплены. Лицо бледное, но выражение решительное. Видимо, беременность придала ей моральное право участвовать. Или Максим придал. Или она сама взяла. В любом случае чужая женщина сидела в кабинете директора моего сына и собиралась говорить о моем ребенке.

– Кристина, – сказала я ровно. – Вы не являетесь родителем Дани. Вы не являетесь ему родственницей. Вы не имеете отношения к школе. Я прошу зафиксировать, что я против вашего присутствия при обсуждении моего ребенка.

Директор кивнула.

– Замечание принято. Максим Андреевич, я тоже считаю, что присутствие Кристины… э-э…

– Андреевны, – подсказала Кристина.

– Кристины Андреевны в данном разговоре неуместно.

Кристина побледнела сильнее.

Максим сразу напрягся.

– Она со мной.

– Это не дает ей статуса законного представителя ребенка, – сказала директор.