Текст книги "Развод в 35. Я больше не твоя (СИ)"
Автор книги: Валери Овчинникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава 19. Запись
Глава 19. Запись
Я смотрела на сообщение Кристины и думала, что сон снова отменяется.
Не официально, конечно. Никто не прислал приказ: «Алина Викторовна, на основании семейного ада и беременной любовницы мужа ваш сон переносится на неопределенный срок». Но по факту именно так. Только я позволила себе на секунду расслабиться после проверки опеки, только почти поверила, что сегодня уже хватит, как в телефон прилетело новое счастье с угрозой записи.
«Вы зря думаете, что победили. У меня есть запись, где вы угрожаете беременной женщине. Завтра я передам ее Максиму для суда».
Запись.
Где я угрожаю беременной женщине.
Прекрасно.
То есть я, оказывается, не мать, которая защищала детей от взрослой женщины, пришедшей к их дому с подарками и фразами про новую семью. Я – опасная агрессивная особь в маминой кофте, нападающая на беременных у калитки. Очень свежий образ. Надо будет добавить к резюме: стрессоустойчива, владею Excel на уровне «не умереть», угрожаю беременным женщинам исключительно в рамках защиты зайца.
Я зашла в дом и закрыла дверь.
Мама сразу посмотрела на мое лицо.
– Что еще?
Вот даже не «что случилось». Уже «что еще». Мы вышли на новый уровень семейного восприятия катастроф. Раньше на плохие новости реагировали паникой, теперь – усталой готовностью ставить чайник.
Я протянула ей телефон.
Мама прочитала.
Потом медленно сняла очки, потерла переносицу и сказала:
– Ну, она хотя бы грамотная. Это уже что-то.
– Мам.
– Что мам? Я ищу плюсы, как могу. Минусов вокруг толпа, им и без меня хорошо.
Я села на табурет и закрыла лицо руками.
Запись.
Конечно, у нее запись. Она же пришла не просто поговорить. Она пришла воевать. Мягким голосом, светлым пальто, подарочным пакетом и включенным телефоном в кармане. А я стояла у калитки и говорила, что вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку Лидию Павловну с бигуди. Вот спасибо, Алина. Очень юридически выверенная речь. Прямо подарок для противной стороны. Особенно если вырезать начало, где она лезет к моим детям, и оставить только «я вызову кого угодно».
– Я идиотка, – сказала я.
– Нет.
– Мам, я реально сказала, что вызову полицию, опеку, пожарных и соседку.
– И что?
– Это можно подать как угрозу.
– А можно как план мероприятий.
Я опустила руки и посмотрела на нее.
Мама была серьезна. Почти. В уголках губ пряталось что-то опасно похожее на улыбку.
– Ты сейчас шутишь?
– А что мне делать? Лечь рядом с тобой на пол и сказать: да, дочь, всё пропало, беременная грамотная нас переиграла? Нет. Будем думать.
Думать.
Я уже так устала думать, что мозг в ответ на это слово тихо сжался в комок и сделал вид, что его нет дома. Но мама была права. Лечь на пол можно потом. Желательно после суда. Сейчас надо думать.
Я написала Елене Павловне.
Потом еще до ее ответа сделала скриншот сообщения Кристины и отправила в нашу папку. Да, в ту самую. «Развод, чтоб вас» уже стала похожа на цифровой подвал, куда я складывала всех монстров, вместо того чтобы давать им бегать по голове.
Ответ юриста пришел через семь минут.
«Не отвечайте. Сохраните сообщение. Вы записывали разговор?»
Я посмотрела на маму.
– Мы записывали?
– Я включала запись, когда она подошла. Потом Соня вышла, я побежала к ней… – Мама нахмурилась. – Должен быть кусок. Сейчас посмотрю.
Я замерла.
Кусок.
Господи, пусть будет кусок. Пусть там будет хоть что-то, где слышно, что Кристина пришла сама, что я не кидалась на нее с лопатой, что речь шла о детях, подарках и том, что она не должна подходить к школе и дому. Хотя, конечно, если там слышно только меня на фразе про пожарных, будет очень символично. Вся моя жизнь сейчас была как плохо обрезанная запись: со стороны виден только момент, где я уже сорвалась, а до этого никто не слышит, сколько раз меня ударили.
Мама копалась в телефоне.
Я сидела напротив и чувствовала, как внутри снова нарастает паника. Противная такая, липкая. Уже знакомая. Она поднималась снизу, сжимала горло, лезла в грудь и шептала: вот видишь, не справишься. Они богаче, умнее, наглее, у них юристы, записи, квартира, деньги, отец детей, беременность, новая семья. А у тебя что? Старый дом, мама, работа на испытательном и способность в стрессовой ситуации угрожать вызвать соседку Лидию Павловну.
Хотя Лидия Павловна, кстати, была бы сильным аргументом. Но суд вряд ли оценит.
– Нашла, – сказала мама.
Я подняла голову.
– Включай.
Запись пошла с шума улицы, скрипа калитки, моего голоса: «Никаких подарков моим детям от вас». Потом голос Кристины – мягкий, спокойный: «Я хотела помочь». Потом мой: «Кристина, вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире». Потом пауза. Потом ее: «Он говорил, что у вас давно всё плохо».
Я слушала и снова переживала этот разговор.
Только теперь со стороны.
И знаете, со стороны я звучала не как опасная женщина. Усталая – да. Злая – да. На грани – да. Но не сумасшедшая. Не агрессивная. Мать, которую довели, но которая всё еще пытается говорить словами.
Потом запись дернулась. Послышался голос Сони: «Мам, это тетя». Шорох, шаги, мамино сбивчивое дыхание, потому что она, видимо, пошла к внучке. Потом мой голос уже дальше, хуже слышно: «Без моего разрешения вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома». И затем та самая фраза, но целиком: «И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете».
Мама остановила запись.
– Ну, пожарные, конечно, лишние.
– Спасибо.
– Но контекст есть.
Я выдохнула так резко, что чуть не закашлялась.
Контекст есть.
Как мало человеку надо для счастья. Не деньги, не новая жизнь, не отдых. Просто чтобы твоя фраза про пожарных была записана с предыдущими словами, а не вырезана как угроза беременной женщине. Маленькая юридическая радость.
Я отправила запись Елене Павловне.
Ответ пришел быстро:
«Хорошо. Это не угроза, а предупреждение о защите границ детей. Если она передаст обрезанную запись, будем требовать полную и указывать на манипуляцию. Не отвечайте ей».
Я прочитала это вслух.
Мама кивнула.
– Видишь? Пожарные выжили.
– Мам, я сейчас начну смеяться и уже не остановлюсь.
– Тогда пей чай.
– Чай не помогает от суда.
– Зато помогает от желания кого-нибудь ударить.
Я выпила чай.
Потом всё-таки легла.
И почти уснула.
Почти.
Потому что в полночь телефон снова завибрировал. Я вздрогнула, схватила его, уже готовая увидеть Максима, Кристину, Татьяну Борисовну или, не знаю, официальное письмо от зайца о моральном ущербе.
Но это был Даня.
Из соседней комнаты.
Со старого телефона, где вроде бы не было интернета, но был доступ к сообщениям по вайфаю, потому что мой сын, как выяснилось, был не только философом, но и техническим диверсантом.
«Мам, ты спишь?»
Я встала и пошла к нему.
Он лежал на кровати, телефон спрятал под одеяло, но свет экрана, конечно, выдавал его с головой. Дети вообще думают, что если накрыть гаджет одеялом, взрослые ничего не заметят. Это мило. Особенно когда одеяло светится как портал в другой мир.
– Не сплю, – сказала я. – А ты почему?
Он вздохнул.
– Думаю.
– О чем?
– Если суд спросит, я могу сказать, что хочу с тобой?
Я села рядом.
– Можешь.
– А если папе будет больно?
Вот оно.
Даже после всего Даня думал, больно ли будет папе. Дети удивительные. Их взрослые режут своими решениями, а они еще переживают, не поранятся ли взрослые о края.
– Папе может быть больно, – сказала я осторожно. – Но ты не обязан выбирать так, чтобы взрослым было удобно. Ты можешь говорить правду.
– А правда не обидит?
– Иногда обидит. Но ложь потом болит сильнее.
Он подумал.
– Ты из-за этого уходишь? Потому что папа врал?
Я погладила его по волосам.
– В том числе.
– А если он перестанет?
Я закрыла глаза.
Вот такие вопросы страшнее всех исков. Потому что ребенок всё еще ищет вариант, где семья снова собирается как конструктор. Даже если половина деталей сломана, а кто-то притащил в коробку детали от другого набора.
– Даня, иногда недостаточно перестать делать плохо. Нужно еще понять, что ты сделал, и хотеть исправить. Не словами. Поступками.
– Папа не понимает?
– Не знаю.
Это было честно.
И больно.
Он кивнул, потом тихо сказал:
– Я не хочу быть старым ребенком.
Я легла рядом с ним, прямо поверх одеяла, потому что сил держаться вертикально уже не было.
– Ты не старый ребенок. Ты мой первый ребенок.
Он повернул голову.
– Первый – это лучше?
– Первый – это тот, кто научил меня быть мамой. На тебе я тренировалась.
– Так себе звучит.
– Зато честно.
Он фыркнул.
Уже хорошо.
– Соня говорит, что она главная, потому что младшая.
– Соня много что говорит.
– А папин новый ребенок какой будет?
Я замерла.
– Не знаю.
– Он не виноват?
– Нет. Он точно не виноват.
Даня молчал.
Потом сказал:
– Тогда я не буду его ненавидеть. Но Кристину пока буду.
– Даня.
– Не сильно. Средне.
Я уткнулась лбом в его плечо и засмеялась тихо.
– Средне – уже лучше.
– А папу можно средне?
– Можно злиться. На всех можно злиться. Главное – не делать из злости плохие вещи.
Он вздохнул.
– Это сложно.
– Очень.
– Взрослым тоже?
– Особенно.
Он заснул не сразу. Я лежала рядом и слушала его дыхание. В какой-то момент глаза закрылись сами. Кажется, я так и уснула на детской кровати, скрюченная, с затекшей рукой и телефоном в кармане. Очень достойный отдых работающей женщины перед важным днем. Спина утром, конечно, подала заявление на развод отдельно от меня.
На работу я пришла ровно к девяти тридцати.
Нет, к девяти двадцати восьми. Потому что после вчерашнего сообщения Власова «зайдите с протоколом» я почему-то боялась опоздать даже на минуту. Протокол был доделан ночью? Нет. Утром в шесть. После детской кровати, кофе и маминых слов: «Ты похожа на человека, которого собрали из вчерашних деталей». Но доделан. Сроки жирным, решения отдельно, вода убрана, Лидия Павловна в протокол не попала.
Я постучала в кабинет.
– Войдите.
Кирилл Сергеевич поднял глаза от ноутбука.
– Доброе утро.
– Доброе. Протокол.
Я положила папку на стол.
Он открыл, начал просматривать. Молчал. Я стояла и пыталась не переминаться с ноги на ногу. После сна на детской кровати тело хотело то сесть, то лечь, то официально пожаловаться в профсоюз позвоночников.
– Садитесь, – сказал он, не поднимая взгляда.
Я села.
– Спасибо.
Он всё-таки посмотрел на меня.
– Сегодня лимит благодарностей обычный.
– Поняла.
Он вернулся к протоколу. Через минуту сказал:
– Хорошо.
Я не сразу поняла.
– Что?
– Протокол. Хорошо.
Господи.
Я чуть не улыбнулась как ребенок, которому поставили пятерку после ночи с температурой.
– Правда?
– Не заставляйте меня повторять похвалу, Кравцова. Это вредно для дисциплины.
Вот тут я уже улыбнулась.
Не широко. Но сама.
Он заметил.
Конечно, заметил.
– Вы спали? – спросил он.
– Да.
– На детской кровати?
Я застыла.
– Что?
– У вас вид человека, который спал, но пожалел позвоночник только утром.
Я смотрела на него с подозрением.
– Вы точно не шпион?
– Нет. У меня просто есть глаза.
Очень опасное замечание. Особенно когда эти глаза смотрят прямо на тебя. Темные, внимательные, слишком спокойные. Я отвела взгляд первой.
– Даня не мог уснуть.
– Из-за суда?
– Из-за всего. Он спросил, может ли сказать суду, что хочет жить со мной. И не будет ли папе больно.
Власов молчал.
Я не знаю, зачем сказала. Может, устала держать это внутри. Может, после вчерашнего разговора о цене помощи мне стало чуть легче говорить честно. Может, потому что он спросил не из любопытства, а так, будто ответ действительно имел значение.
– Он хороший мальчик, – сказал Кирилл Сергеевич.
Просто.
Без «бедный», без «несчастный», без лишней жалости.
Я кивнула.
– Да.
– Поэтому вам нужно быть устойчивой.
Я хмыкнула.
– Звучит как требование к офисному стулу.
– Стул, который падает под человеком, бесполезен.
– Вы умеете вдохновлять.
– Я умею говорить правду.
– Иногда правда звучит как инструкция по эксплуатации.
Он почти улыбнулся.
– В вашем случае инструкция бы не помешала.
Я тоже улыбнулась. А потом вспомнила сообщение Кристины, запись и реальность, которая в любой момент могла опять ударить.
– Вчера Кристина написала, что у нее есть запись, где я ей угрожаю. Она хочет передать ее Максиму для суда.
Власов отложил ручку.
– Вы угрожали?
– Я сказала, что если она еще раз подойдет к детям, я вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку с бигуди.
Он смотрел на меня несколько секунд.
Потом медленно спросил:
– Пожарных?
– Я была в стрессе.
– Соседка с бигуди – часть правовой позиции?
– Очень сильная часть.
И он вдруг усмехнулся.
Настояще.
Коротко, но по-настоящему.
Я замерла.
Потому что Власов с усмешкой был опаснее Власова строгого. Строгий хотя бы держал дистанцию. А этот, с живой тенью улыбки, вдруг становился не только начальником, не только человеком, который умеет ставить границы, а мужчиной. Очень заметным мужчиной. И мне это совсем не нужно было замечать. Но организм, предатель, заметил.
– У вас есть полная запись? – спросил он, возвращаясь к делу.
Слава богу. Дело. Дело безопаснее.
– Да. Мама записывала. Там есть контекст. Юрист сказала не отвечать.
– Правильно.
– Кристина может вырезать кусок.
– Может. Но если у вас есть полная запись, это скорее сыграет против нее.
– Надеюсь.
Он посмотрел на меня внимательнее.
– Вы снова ждете, откуда прилетит следующий удар.
Я вздохнула.
– А разве нет?
– Будет.
Вот спасибо.
– Я думала, вы скажете что-нибудь успокаивающее.
– Не скажу. Удар будет. Вопрос в том, будете ли вы каждый раз заранее падать.
Я помолчала.
– Вы могли бы быть очень страшным психологом.
– Я и без психологии справляюсь.
Да, справляется он отлично. Сидит в кабинете, говорит неприятную правду, а ты почему-то не чувствуешь себя раздавленной. Раздраженной – да. Злой – иногда. Но не раздавленной. Странный талант.
– Сегодня после работы детский психолог, – сказала я. – Потом юрист. Потом уроки. Потом, возможно, я торжественно лягу в коридоре и объявлю забастовку.
– Забастовку от чего?
– От взрослой жизни.
– Не одобрят.
– Кто?
– Дети. Суд. Excel.
– Excel особенно жесток.
– Согласен.
Мы оба на секунду улыбнулись.
И вот эта секунда была странной. Тихой. Почти нормальной. Как будто за дверью не было суда, Максима, Кристины, проверки, сообщений, а была просто работа и двое людей, которые разговаривают чуть дольше, чем нужно по делу.
Потом он закрыл папку.
– Протокол отправьте участникам. И зайдите к Марине, она подготовит копии документов для юриста.
– Хорошо.
Я встала.
– Кравцова.
Я остановилась.
– Да?
– Если Кристина или Максим попробуют использовать мое имя в суде, ваш юрист может указать меня как свидетеля событий у офиса и у дома вашей матери. Я дам письменное объяснение.
Я застыла.
– Вы… не обязаны.
– Знаю.
– Это опять вмешательство.
– Нет. Это свидетельские показания.
– Кирилл Сергеевич.
Он посмотрел прямо.
– Вы не просили. Я предлагаю. Разницу видите?
Я видела.
Именно поэтому стало трудно дышать.
– Вижу.
– Хорошо.
Я вышла из кабинета с протоколом в руках и ощущением, что внутри у меня снова что-то сдвинулось. Не сильно. Но заметно. Помощь без счета. Предложение без нажима. Граница без присвоения. Я плохо умела с этим обращаться. Но, возможно, действительно училась.
День прошел в каком-то странном напряженном режиме. Работа, звонки, почта, документы для юриста. В обед я писала Елене Павловне, вечером должна была везти детей к психологу. Максим прислал два сообщения про то, что я «пугаю детей специалистами» и «строю дело на лжи». Кристина молчала. Это молчание не успокаивало. Скорее наоборот. Когда человек, пришедший к твоей калитке с подарками и записью, молчит, он явно не печет пирожки.
В пять я ушла.
Власов не писал.
И это было правильно.
Хватит мне ждать его сообщений, как подростку. Очень взрослая женщина, мать двоих детей, развод, суд, а она периодически смотрит на телефон и думает, напишет ли начальник «спите». Позор. Не смертельный, но неприятный.
У психолога Даня сначала молчал, Соня прижимала зайца, а я сидела в коридоре и смотрела на стенд с детскими рисунками. Там были солнца, дома, семьи, коты. Очень много котов. Коты, в отличие от взрослых, хотя бы честно выглядят самодовольными.
После приема психолог сказала, что дети в стрессе, им нужен стабильный режим, минимум внезапных встреч, спокойное общение с отцом только по заранее понятным правилам, и никакого знакомства с новой партнершей сейчас. Она обещала подготовить заключение. Я почти расплакалась от облегчения прямо у ее стола. Сдержалась. У меня уже был лимит слез на неделю, я его перевыполнила.
Домой мы вернулись поздно.
Соня уснула почти сразу, Даня долго делал математику и в итоге спросил, можно ли написать в задаче: «У Пети было пять яблок, папа забрал два тайком, сколько у Пети осталось доверия?» Я сказала, что математичка не оценит, но как жизненная формула неплохо.
Когда дети легли, я наконец включила телефон нормально, не только для сообщений с мамой и юристом.
Там было новое письмо.
От Елены Павловны.
«Алина, Максим приложил к материалам аудиофайл от Кристины. Как мы и ожидали, запись обрезана. Срочно нужна полная запись и, если возможно, свидетельское объяснение Власова К.С., так как он присутствовал при разговоре. Завтра предварительная беседа в суде перенесена на 11:00. Будьте готовы».
Я перечитала письмо.
Завтра.
Суд.
Власов.
Свидетельское объяснение.
Всё сошлось слишком быстро.
Я закрыла глаза и тихо выругалась. Не очень прилично. Но дети спали, мама была в ванной, заяц не осудил.
Потом открыла чат с Кириллом Сергеевичем.
Долго смотрела на строку ввода.
Писала.
Стирала.
Снова писала.
В итоге отправила:
«Простите за позднее сообщение. Юрист пишет, что Максим приложил обрезанную запись Кристины. Нужна полная запись и, возможно, ваше письменное объяснение как свидетеля. Завтра в 11:00 предварительная беседа в суде. Я понимаю, что это не рабочее время и вы не обязаны».
Ответ пришел почти сразу.
«Не извиняйтесь. Завтра в 10:15 заеду за вами. Объяснение подготовлю».
Я уставилась на экран.
Нет.
Нет-нет-нет.
Он что, собирается ехать в суд?
Я быстро набрала:
«Кирилл Сергеевич, не нужно. Я сама. Мне достаточно письменного объяснения».
Ответ:
«Я был свидетелем. Значит, буду там».
Я сжала телефон.
И тут пришло сообщение от Максима.
«Завтра увидимся в суде. Посмотрим, как твой Власов будет выглядеть рядом с тобой перед судьей».
Следом второе.
«Ты сама превратила развод в грязь. Теперь не плачь».
Глава 20. Суд
Глава 20. Суд
Я смотрю на сообщение Максима и несколько секунд просто держу телефон в руке. Не потому, что не понимаю смысл. Как раз понимаю прекрасно. Слишком хорошо за десять лет выучила этот тон: вроде бы пишет обычные слова, а под ними крючок. Зацепить, дернуть, заставить оправдываться, злиться, терять равновесие.
«Завтра увидимся в суде. Посмотрим, как твой Власов будет выглядеть рядом с тобой перед судьей».
Твой Власов.
Ну конечно.
Не свидетель. Не начальник. Не человек, который оказался рядом, потому что сам Максим притащил семейный скандал к офису, а Кристина – к дому моей матери. Нет. Теперь он уже «мой». Удобно. Если женщина ушла от мужа, значит, обязательно к кому-то. Просто уйти от унижения, лжи, измены и попыток давить через детей, видимо, нельзя. Для этого в мужской голове должен быть новый мужчина, иначе схема не сходится.
Следом приходит второе:
«Ты сама превратила развод в грязь. Теперь не плачь».
Я делаю скриншот.
Раньше бы ответила. Может быть, даже длинно. Объяснила бы, что грязь началась не с меня, что я не просила Кристину приходить к детям, не просила его писать начальнику и устраивать проверку опеки у маминого дома. Но объяснения Максиму давно превратились в бессмысленную работу без зарплаты. Сил много, результата ноль.
Открываю чат с Еленой Павловной, отправляю скриншоты. Потом кладу телефон на стол и несколько секунд смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. Не сильно, но заметно. Вроде взрослая женщина, тридцать пять лет, двое детей, десять лет брака за спиной, а сидишь на маминой кухне и боишься завтрашнего дня так, будто снова сдаешь экзамен, только вместо оценки – твои дети.
Мама выходит из ванной, с полотенцем на плечах. Смотрит на меня и сразу понимает, что ничего хорошего в телефон не пришло.
– Максим?
Я молча протягиваю ей экран.
Она читает. Долго не комментирует, потом возвращает телефон.
– Не отвечай.
– Я не собиралась.
– Хорошо. Потому что если начнешь, он получит то, чего хочет.
– Он и так многое получает, – говорю я устало. – Мои нервы, время, сон, половину кухни в документах.
– Нервы он получает, только пока ты ему их отдаешь.
Красиво сказано. Хотелось бы еще инструкцию, как перестать отдавать. Желательно пошаговую, с картинками и пунктом «что делать, если бывший муж привел беременную любовницу в школу к сыну».
Я открываю чат с Кириллом Сергеевичем. Последнее сообщение от него короткое, деловое:
«Я был свидетелем. Значит, буду там».
И вот от этого становится даже не легче, а сложнее.
Потому что мне нужен свидетель. Очень нужен. Он видел Кристину у калитки, слышал разговор, может подтвердить, что я не кидалась на беременную женщину, а пыталась защитить детей от очередного взрослого вторжения. Но при этом я понимаю, как это будет выглядеть для Максима. Для его адвоката. Для Татьяны Борисовны, которая вообще любую мужскую тень рядом со мной способна оформить как доказательство моей моральной гибели.
– Думаешь, не надо, чтобы он ехал? – спрашивает мама, садясь напротив.
– Думаю, что надо. И думаю, что Максим это использует.
– Максим использует и то, что ты дышишь. Теперь не дышать?
Я криво усмехаюсь.
– С дыханием у меня и так сегодня проблемы.
– Значит, дыши назло.
Мама умеет формулировать жизненные стратегии коротко. Дыши назло. Ешь назло. Работай назло. Живи назло. В принципе, неплохая программа на ближайшие две недели до основного заседания.
– Просто не хочу, чтобы суд решил, будто я ушла из семьи, потому что у меня кто-то появился, – говорю я.
Мама смотрит внимательно, без насмешки.
– Алина, ты не обязана доказывать, что у тебя никого нет, чтобы иметь право уйти от мужчины, который тебе изменял.
Слова простые, но попадают глубоко. Я киваю. Не сразу. Сначала надо проглотить ком в горле.
– Знаю.
– Вот и держись этого. Власов едет как свидетель. Не как мужчина. Не как спасатель. Не как новый муж. Свидетель. Точка.
Точка так точка.
Жаль, что в голове точки ставятся хуже, чем на бумаге.
Сплю я плохо. Если это вообще можно назвать сном. Скорее, несколько коротких провалов между мыслями о суде, детях, записи Кристины, справках, акте опеки и лице Максима, когда он будет смотреть на Власова. Под утро снится какая-то ерунда: я сижу в зале суда, судья просит предоставить доказательства, а я достаю из папки не документы, а Сониного зайца. Заяц строгим голосом говорит, что желает дать показания. Просыпаюсь на этом моменте и понимаю, что мой мозг уже не справляется, но все еще пытается шутить. Спасибо ему за старание.
Утро начинается с каши.
Я смотрю на тарелку без всякой радости.
– Ешь, – говорит мама.
– Не лезет.
– Пусть проталкивается. В суд на пустой желудок не ходят.
– Мам, это не поход в лес.
– Тем более. В лесу хотя бы грибы, а там Максим.
Приходится есть. Три ложки. Потом еще две под взглядом Дани. Сын сидит напротив, мрачный и серьезный, как маленький адвокат без диплома.
– Мам, если спросят, я скажу, что хочу жить с тобой.
Соня сразу поднимает голову:
– И я. И заяц тоже.
– Зайца, скорее всего, не спросят, – говорю я.
– А зря, – бурчит Даня. – Он больше всех видел.
И ведь не поспоришь. Заяц за последние дни действительно видел столько, что ему уже можно выдавать статус потерпевшего.
Я ставлю ложку на стол и смотрю на детей. Хочется сказать им что-то уверенное. Что все будет хорошо. Что никто их не заберет. Что суд сразу все поймет. Но я больше не хочу кормить их красивой ложью, даже из лучших побуждений.
– Сегодня никто не будет забирать вас отсюда, – говорю я. – Будет предварительное заседание. Взрослые будут показывать документы, разговаривать. Суд должен разобраться. Это не быстро.
– А если папа скажет неправду? – спрашивает Даня.
– Тогда мы покажем доказательства.
– А если ему поверят?
Я вдыхаю. Осторожно, чтобы голос не дрогнул.
– Тогда будем бороться дальше. Но я сделаю все, чтобы вы остались со мной.
Соня вжимается в зайца носом.
– Я не хочу жить с тетей Кристиной.
– Сейчас такого разговора вообще нет, – твердо говорю я. – Никто не имеет права заставлять тебя жить с чужой для тебя женщиной.
Даня кивает, но по лицу видно: спокойнее ему не стало. Мне тоже. Но хотя бы мы говорим честно. В последнее время честность стала не красивой ценностью, а бытовой необходимостью. Как хлеб. Как чистые носки. Как документы в папке.
В десять десять у ворот останавливается черная машина.
Власов приехал ровно в то время, которое написал. Не раньше, не позже. Мужчина-пунктуальность. Я смотрю в окно и невольно поправляю воротник пальто. Потом злюсь на себя. Не свидание. Суд. Дети. Папка. Дыши назло.
Мама тоже выглядывает.
– Это он?
– Да.
– Страшный.
– Мам.
– Что? Я сказала не плохой. Я сказала страшный. Есть разница.
Есть. И я ее тоже вижу. Власов стоит у машины в темном пальто, с папкой в руке, собранный, спокойный, будто едет не в суд по чужому семейному делу, а на сложные переговоры. Впрочем, для него, наверное, это и есть переговоры. Просто цена слишком личная. Моя.
Я целую детей, беру папку, сумку, телефон, еще раз проверяю флешку с записью. Проверяю паспорт. Проверяю справку с работы. Проверяю все так тщательно, будто от этого зависит, не развалится ли мир. Хотя, честно говоря, частично зависит.
На улице холодно. Власов открывает мне дверь машины.
– Доброе утро.
– Доброе. Вы точно уверены, что…
– Уверен.
Он даже не дает мне договорить. И правильно. Я бы все равно сказала что-то вроде «вы не обязаны», а он уже слышал это вчера.
Сажусь в машину. Внутри тихо, тепло, пахнет кожей и дорогим кофе. После маминой кухни с кашей, детскими чашками и зайцем на стуле этот салон кажется чужим миром. Не лучше. Просто другим. Там – жизнь, которую надо удержать. Здесь – короткая пауза перед боем.
Едем молча.
Я держу папку на коленях, периодически открываю и снова закрываю. Документы на месте. Елена Павловна на месте будет. Власов рядом. Дети дома. Все вроде бы собрано, но внутри все равно пусто и холодно.
– Вы сейчас порвете папку, – говорит он.
– Это моя форма медитации.
– Неэффективная.
– Зато доступная.
Он чуть поворачивает голову. На лице почти ничего, но в глазах мелькает короткая усмешка. Я быстро смотрю в окно. Не время замечать его глаза. Совсем не время. В моей жизни сейчас вообще не время замечать мужчин, даже если они умеют молчать так, что рядом становится спокойнее.
– В суде отвечайте коротко, – говорит он. – Не объясняйте больше, чем спрашивают.
– Это совет как свидетеля или как начальника?
– Как человека, который видел, как вас провоцируют.
– Меня легко спровоцировать, когда дело касается детей.
– Поэтому и коротко.
Я киваю.
– Постараюсь.
– Не постараюсь. Сделаете.
Вот этот его тон. Без ласки, без сюсюканья, без «бедная вы». Просто требование. Раньше меня бы взбесило. Сегодня почему-то помогает. Может, потому что внутри у меня слишком много распада, а он говорит так, будто все еще существует порядок.
У суда нас встречает Елена Павловна. Строгая, спокойная, с папкой и выражением лица женщины, которая таких Максимов видела пачками и умеет сортировать их по степени наглости.
– Алина, доброе утро. Кирилл Сергеевич?
– Да.
Они пожимают руки. Он передает ей письменное объяснение. Она быстро просматривает.
– Хорошо. Очень по делу.
Мне бы тоже хотелось быть «по делу». Пока я чувствую себя скорее «по краю». Но ничего. Главное – не упасть.
Внутри суда пахнет бумагой, пылью и дешевым кофе. Люди сидят на скамейках с такими лицами, что сразу понятно: никто сюда не пришел по приятному поводу. Максим уже там. У окна, в темном костюме, рядом его адвокат. Чуть дальше – Татьяна Борисовна и Кристина. Кристина бледная, в светлом пальто, ладонь на животе. Выглядит хрупкой, почти невинной. Если не знать, что она прислала мне угрозу про запись и собиралась использовать обрезанный кусок в суде, можно даже поверить.
Татьяна Борисовна оглядывает меня с головы до ног. Я выдерживаю взгляд. Платье старое, но приличное. Пальто не новое, туфли не идеальные. Зато в папке акт опеки, где написано, что дети не живут в ужасах, а это сегодня важнее любых туфель.
Максим подходит.
– Алина.
Елена Павловна сразу делает шаг чуть вперед.
– Максим Андреевич, все разговоры через представителей.
– Я хочу поговорить с женой.
– Я не хочу, – говорю я.
Голос звучит ровно. Немного глухо, но ровно.
Максим переводит взгляд на Власова.
– Конечно. Теперь ты без сопровождения не разговариваешь.
Я чувствую, как поднимается злость. Не горячая, а сухая. Хорошая злость. От нее не хочется кричать. От нее хочется отвечать точно.
– Теперь я не разговариваю с тобой наедине, когда ты потом переворачиваешь каждое слово.
Он криво усмехается.
– Смелая стала.
– Нет. Просто устала быть удобной.
Ответ выходит сам. Не громко. Без красивой паузы. Но Максим замолкает. На секунду. И этой секунды мне достаточно.
Нас вызывают.
Зал небольшой. Я ожидала, наверное, чего-то более внушительного. Но все выглядит почти буднично: стол, стулья, секретарь, судья с уставшим лицом. От этого страшнее. Судьбу детей будут обсуждать не в каком-то торжественном месте, а в обычном кабинете, где у кого-то скрипит стул и плохо пишет ручка.
Я сажусь рядом с Еленой Павловной. Папку кладу перед собой. Максим садится напротив со своим адвокатом. Татьяну Борисовну и Кристину в зал не пускают. Адвокат Максима пробует сказать, что они прибыли для моральной поддержки. Судья смотрит поверх очков и говорит, что моральная поддержка участником процесса не является. Мне очень хочется записать эту фразу и отправить маме. Но телефон, слава богу, в сумке.
Адвокат Максима говорит первым.
Говорит гладко. Уверенно. Если не знать деталей, можно даже проникнуться. Отец имеет стабильный доход, просторную квартиру, возможности. Мать долго не работала, только недавно устроилась, проживает у своей матери в старом доме. Мать препятствует общению с детьми, эмоционально нестабильна, вовлекает несовершеннолетних в конфликт. Имеется аудиозапись, где мать угрожает беременной женщине, которая состоит в отношениях с отцом.
Я слушаю и не перебиваю. Елена Павловна заранее предупреждала: не реагировать. Очень хочется, конечно. Особенно на «эмоционально нестабильна». После всего, что Максим устроил за последние дни, странно было бы сиять спокойствием, как лампочка в подъезде. Но я молчу. Сижу, держу ручку, смотрю в стол. Дышу. Назло.
