Текст книги "Из тупика"

Автор книги: Валентин Пикуль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Разговор начал вести Коротков, весьма любезный.

– Аркадий Константинович, – сказал он, – все мы знаем вас как прекрасного специалиста путей и тяги...

Небольсин сразу же внес благородную поправку:

– Прекрасных на эту каторгу и на аркане не затащишь, господин каперанг. А плохие тоже не нужны. Вот и получилось, что на дороге инженеры только среднего уровня.

– Ну, не скромничайте, – отмахнулся Коротков. – А вот, кстати, спросил он вдруг, – вы уверены в том, что наша дорога от Романова-на-Мурмане до Петербурга действительно имеет право называться ответственной магистралью?

Петербурга давно уже не было: из патриотических целей его переименовали в Петроград, но все равно... Петербург! – это звучит как-то роднее и ближе сердцу.

– Магистраль? – переспросил Небольсин. – Туда и обратно в сутки пропускаем только одну пару пассажирских. Остальное все отдано под груз. Одиннадцать пар поездов по тридцать шесть вагонов в составе... Пусть консулы не бесятся: больше вам не пропустить!

Коротков сожмурился румяным лицом:

– Англичане недовольны. И портом. И дорогой... всем!

– Какое нам дело до англичан?

– Французы тоже... – продолжал Коротков. – Американцы, вы знаете, уже подчинили себе Транссибирскую магистраль, и там верховодит Джон Стивенс главный инженер Панамского канала. А к нам прибывает из Франции майор Дю-Кастель, и вот у меня, голубчик, к вам просьба...

Небольсин кивнул крупной породистой головой:

– Заранее говорю, что исполню.

– Этот Дю-Кастель, очевидно, дока по части железных дорог И будет представлять в своем лице союзную комиссию. Чтобы выявить недостатки в нашей работе. – Доброе лицо Короткова стало умильным: – Вы уж, Аркадий Константинович, не ударьте лицом в грязь – сопроводите майора до Званки с почестями...

– Позвольте. Но моя дистанция только до Кандалакши.

– Ну-у, – развел руками Коротков, – не будем считаться. Да и кого я назначу? Вы и французский знаете. И человек общительный. И в консульствах вы – друг-приятель. Ящик коньяку вам на дорожку, и – катите! К тому же майору Дю-Кастелю не может не импонировать, что ваш брат воюет за Францию непосредственно в окопах самой Франции!

Небольсин сразу стал грустным.

– Давно уж нет писем... И, боюсь, как бы его действительно не загнали французы в какую-нибудь яму, вроде Салоник! Русскими солдатами стали затыкать самые гиблые дыры на фронте.

– Что делать, – вздохнул каперанг, – ваш брат должен быть счастлив, что не наблюдает того развала в армии, какой вот здесь... в самой России! Коротков поднялся. – Голубчик, Аркадий Константинович, так мы с вами вчерне договорились?

– Я что-то слышал тут относительно коньяка...

– Ящик мартеля! – расщедрился Коротков. – Только залейте глаза этой комиссии. Вы ведь истинно русский человек и сумеете подать товар лицом, с бубенцами и колокольчиками...

Когда инженер вышел из мурштаба, день – едва возникнув! – уже погасал. Но в полном мраке, разрубленном мечами прожекторов, словно в бою, еще долго продолжался трудовой день жителей российско-имперского Заполярья... Был конец 1916 года.

Глава вторая

Контора на горе, а в окнах – рейд и путаница рельсов...

Американское бюро желтого дерева имело раздвижную ширму. А внутри него был тайник, куда Небольсин прятал письма брата, проложенные маками с Мурмелон-ле-Гран, где скрывал письма невесты, пропитанные духами, и вообще все, что считал нужным сохранить от вагонных жуликов.

Самое главное в тайнике – коллекция! Подборка вырезок из газет всего мира, где тщательно собраны высказывания о титаническом подвиге русских. От лорда Френча до графа Льва Толстого (сына писателя) – все подозрительные таланты спешно приложили свои руки к судьбе этой "русской загадки". Борода и лопата, кайло и лапти, матюги и портянки... Небольсин согласен: все это так. Но подвиг совершен, и никто уже не отрицает этого. Для него, для путейца, "русской загадки" попросту не существует: есть русский народ, и он способен творить чудеса.

История грандиозной мировой бойни связана с этой дорогой, которая кончается вот здесь, и конец ее виден сейчас из окон его конторы... Россия несла на своих могутных плечах всю главную тяжесть войны. И когда было плохо на Западе, Запад обращался к Востоку – к тем лесам и болотам, где мужики в обшарпанных шинелях ходили в атаку на штык, ибо патронов не хватало. Русский солдат вынослив и мужествен, только надо его обеспечить оружием. И союзники взялись за это. Но... как?

Был лишь один путь – морем, к набережным Архангельска. Дорога Архангельск – Вологда строена еще Саввой Мамонтовым на свой страх и риск, для вывоза рыбы на московский рынок. С узкой колеи на станции Вологда драгоценные для войны грузы перегужировались на широкую колею.

Архангельск был расположен на правом берегу Двины, вокзал же и платформы под грузы размещались на левом, вдоль мелкого песчаного пляжа, куда не могли подойти океанские корабли.

И вот грузы, прибывшие от союзников, с городского берега кидали на шаланды, а с шаланд перекидывали на вокзальные пляжи – без пристаней, у самой воды, под открытым небом. Два раза в году мешали ледоход и ледостав; портовые буксиры ломали речной покров, пробивая пути шаландам. Иностранные корабли боялись зазимовать во льдах возле Архангельска, и потому на пристанях царила бешеная спекуляция шаландами.

Это был базар – на крови, на алчности, на спирте и бензине. Вагоны давались только под военные заказы. Но знаменитый Жорж Борман, русский шоколадный король, вывозил из Архангельска какао, тогда как русский солдат погибал в диких штыковых бойнях, не имея патронов. Появились в Архангельске люди с особой профессией – "толкачи": они проталкивали на фронт застрявшие грузы. Платили им за это (стыдно сказать) сами же военные министерства, ибо даже опытные люди не могли разобраться в этом ужасном хаосе, где банки с икрой перемешались с патронами, а латунные ленты для гильз находили среди лимонов, давно сгнивших.

Архангельск задохнулся в товарах, сваленных у реки; Архангельск лежал во льдах, и корабли уже начали сбрасывать товары прямо на лед. И прямо с моря – по льду, от аванпорта Экономия – бежали рельсы... чтобы хоть как-то вывезти, спасти тех русских солдат, что отступали перед мощной армией кайзера... Спасти не только боевой престиж России, но и выручить англичан и французов, тоже отступивших. Тогда-то и взялись за работу: надо было срочно (сверхсрочно!) среди карельских болот и утесов пробить новое русло для грузов – от Кольского залива прямо на Петроград.

Аркадий Константинович с любовью шелестел газетными вырезками. Это была история. Полтора года назад никто в мире не верил, что подвиг осуществим. Полтора года назад подняли первую лопату земли. Завязался клубок – шпионажа, подкупов, афоризма и героизма. Полтора года назад русский номер газеты "Times" писал: "А когда на берегу Ледовитого океана засвистит наконец первый гудок паровоза, Россия будет вправе заявить, что ею еще раз – на удивление всего мира! – опять проделана титаническая работа..."

Небольсин щелкнул ключиком бюро, запирая тайник.

На берегу океана свистел паровоз, спешащий из Петрограда, ему отвечала сирена транспорта, бегущего от берегов Америки. И подумалось невольно: "К чему думские разговоры о Дарданеллах, если мы уже имеем Мурманск?.."

Небольсин взял со стола колокольчик, позвонил:

– Никого не пускайте ко мне. Я приступаю к работе...

* * *

В конце рабочего дня канцелярия дороги сообщила ему, что контрразведкой арестован сегодня утром Песошников – лучший машинист дистанции.

– За что? – поднялся Небольсин, сразу вспотев.

Ему, как и многим тогда, часто чудилось нечто черное, вроде немецкой диверсии. Тайная агентура работала заодно с германскими подлодками. У причалов Архангельска разнесло в куски транспорт "Барон Дризен", груженный порохами: погибла полоса набережной и тысячи грузчиков; в порту Экономия загадочно был подорван ледокол "Челюскин"... Всегда что-то самое ценное из союзных грузов горело, пропадало, тонуло, взлетало к небесам.

– За что? – повторил свой вопрос Небольсин.

Ему сказали, что состав, который увел вчера Песошников на Кандалакшу, оказался разорван; в результате пропал последний американский вагон. А в этом вагоне – состояние почти миллионное: семьдесят шесть пудов чистого каучука, сто сорок пудов аэропланного лака, груз азотной кислоты, ящики с парижской косметикой и... чулки.

– Вы даже не знаете, какая это прелесть! – разволновались женщины в канцелярии. – Новомодные! Ажурные! Тончайшие! Ну прямо из Парижа...

Аркадий Константинович засел на прямой провод с Кемью, где располагалось начальство южной дистанции. К аппарату подключился его друг инженер Петр Ронек.

– Петенька, – кричал Небольсин, – ты не принимал ли в последнее время "американку" на восемь осей?.. У нас пропала...

– Порожняк, Аркадий?

– Нет, с грузом. Сейчас перечислю, что там было... Кемь решительно ответила, что такого груза не поступало.

– Ищи у себя, Аркадий, – посоветовал Ронек...

Конечно же, сомневаться в честности Пети Ронека, этого чистого, идеального человека, не приходилось. Если вагон растрепали, так именно на здешней дистанции: между Мурманском и Кандалакшей, где-то в потемках заснеженной тундры.

Небольсин с руганью сорвал с вешалки шубу, кинул на макушку бобровую шапку-боярку (пышную, как у Шаляпина) и схватил в руки дубину-самоделку, обожженную у костра. Так он ворвался в помещение "тридцатки" – особого барака No 30, где размешалась мурманская контрразведка. Нагрянул прямо в приемную, которая здесь, как в амбулатории, называлась боксом.

– Севочка здесь? – спросил у секретарши.

Севочка – это был поручик Всеволод Эллен, хозяин этого грозного барака No 30. К сожалению, поручика на месте не оказалось. Небольсин положил на стол свою дубину и сказал барышне:

– Передай Эллену от моего имени, что если он будет хватать моих машинистов, то дорога встанет. Я слишком хорошо знаю Песошникова: он способен устроить забастовку на дистанции, но никогда не пойдет на воровство...

Секретарша, элегантная стерва лет тридцати, раскурила папиросу, ответила:

– О'кэй! – И закинула ногу на ногу. Небольсин уставился на ее стройные ноги... и осекся. Чулки были ажурные! Ажурные, последний вопль моды. Но разве мог инженер сомневаться в честности такой идеальной организации, как мурманская контрразведка? Конечно, нет... И, взмахнув дубиной, Небольсин направился к дверям, сказав на прощание:

– Я еще позвоню Севочке, и пусть он не дурит. Мне скоро принимать союзную комиссию майора Дю-Кастеля, и только машинисту Песошникову я доверю вести локомотив!

Вечером в вагон к Небольсину поднялся Песошников – высокий путеец, уже немолодой и обремененный семьей; он, пожалуй единственный из сезонников, осел на Мурмане прочно – купил под Колою домик, из Петрозаводска навозил в мешках земли, разбил огород. Только у него одного выросла в этом году картошка – каждая калибром с фасолину. Но все же картошка, и ее можно есть...

– Выпустили? – засмеялся Небольсин. – Ну, садись... Дуняшка, поставь нам чаю.

– Домой надо. Баба небось заждалась, – сказал Песошников. – Зашел, вот, Аркадий Константинович, спасибо вам оставить душевное. Спасибо, что вступились. В мире правды нету: кто ни украду, всё на нашего брата свалят.

– Дуняшка! – заорал Небольсин через двери своего купе-салона. – Долго ты там будешь возиться, дура Кольская?

Он заставил машиниста выпить стакан чаю – гольем (сам Небольсин жил по-холостяцки, даже сахар не всегда имел).

– А как это могло случиться? – спросил потом. Песошников аккуратно держал в черных, сожженных у топки пальцах тонкое стекло горячего стакана и не обжигался.

– Я ведь только тяга, – рассказывал. – Фонарем махнули – и потянул. А на хвост некогда оглядываться. Ну где-то посередь перегона и разорвали меня... от хвоста! Американка-то шла последней. И рвать меня удобно – самый последний.

– Кому это нужно? – задумался Небольсин. – Авиационный лак адресован на Москву для вело-самолетной фирмы "Дуко", азотная кислота на Пороховые под Питером. Что там еще? Барахло бабье!

– Эх, Аркадий Константиныч, – вздохнул Песошников, – это вам барахло. Живете, даже сахару не имеете... А другие лаком этим ежели не аэропланы, так табуретки свои покрасят. И азот на какаву сменяют... Барахло! – хмыкнул машинист. – Хорошенькое барахло, коли богатые барыни в Питере за этот ажур мужей своих удавить готовы. Мир в крови, а кто и живет... хоп-хны!

– Песошников, – сказал Небольсин, – я знаю, что ты честный человек. Но я ведь не дурак и знаю, что многие рабочие воруют на дистанции... Разве не так?

– Воруют, – согласился Песошников.

– Только не защищай их, – предупредил Небольсин.

– И не подумаю защищать... Потому как рабочий-то здесь каков? Вы думаете, на Мурмане есть настоящий пролетарий? Черта лысого... Вот еще сормовские, вот еще обуховские, что сюда законтрактовались. Это еще люди. Класс! Но их – раз-два и обчелся. А так – размазня, шпана и пьяницы. Шмоль-голь перекатная. Все, кому тюрьма грозила, да те, кто от фронта хотел бежать. Вот и собрались здесь. Народ несознательный!

На прощание Небольсин сказал машинисту:

– Ладно. Ступай с богом. На днях комиссия прибудет сюда от французов. Мы с тобой прокатим ее до Званки...

В эту ночь спать Небольсину не пришлось. Уже за полночь кто-то забарабанил в окно к инженеру. Это был князь Вяземский.

– Аркадий, – звал он, – вставай скорее.

– Что случилось? Куда?

– Иди в столовую. Будет грандиозное попоище...

– По случаю чего? Победа на фронте?

– Еще какая! – густо хохотал в роскошную бороду командир "Бесшумного". – Только что узнали... В Питере нашлись честные люди и – прихлопнули Гришку Распугана!

На плавмастерской "Ксении" жгли в эту ночь фейерверки. Во хмелю и в песнях, загребая ногами среди ночных сугробов, праздновали мурманчане гибель варнака в проруби. Там, в Петрограде, что-то сломалось. Хрустнуло. Утром просыпались в чаянии каких-то новых событий. Удивило всех сообщение, что государь император, узнав о гибели своего друга, бросил фронт, покинул дела ставки и срочно выехал в Петроград... "Зачем?"

Пришла весть, что на выходе из Порт-Саида погиб, подорванный немцами, броненосец "Пересвет", плывший с Дальнего Востока на Мурман, – флотилия, приспустив флаги, осиротела. Готовился уйти в Англию на замену орудий крейсер "Варяг", и его жаль было отпускать. Но в самом начале января бросил якоря в Кольском заливе линкор "Чесма", громоздкий и обледенелый; три дня потом ходили артелями скалывать лед с брони. Говорили об "Аскольде": мол, придет боевой крейсер, с ним будет легче.

Потом с океана, откуда-то от Лафонтен, подошли немецкие подлодки, и перископы их стали шнырять возле Варде, около Кильдина и Рыбачьего – почти рядом, почти под боком у города.

Казалось, сам воздух, пронизанный морозом, застыл на Мурмане в выжидательном напряжении. Чего-то все ждали, на что-то надеялись... И только Небольсину мешало ожидание комиссии; впрочем, он надеялся, что выводы ее будут средние.

Наконец майор Дю-Кастель прибыл, и Небольсин сразу дал срочную телеграмму по дистанции до самой Званки, чтобы пути привели в порядок, за трассой следили внимательно, а стрелочникам – иногда не мешает побриться...

– Итак, я везу комиссию. А где ящик с коньяком?

* * *

Майор Дю-Кастель, пожилой седовласый человек с зорким взглядом из-под сурово нависших бровей, появился в вагоне. Вот первый его вопрос:

– Случаи людоедства на дороге не наблюдались? Небольсин ответил:

– Простите, мсье... не слышал!

Это была его первая ложь. Ибо в прошлом году партия сезонников, заброшенная в тундру, была забыта начальством. Люди одичали, и ходили слухи, что одного человека "свинтили", между прочим, поругивая начальство. Небольсин помог Дю-Кастелю закинуть на полку громадный фибровый чемодан.

– Поехали! – сказал француз инженеру таким тоном, словно взобрался в возок и пихнул кучера в спину: "пшел!"

Состав был сцеплен из одинокого пульмана, а позади него болтался вагон с дорожными ремонтниками. Аркадий Константинович вышел в тамбур, махнул рукою на паровоз:

– Песошников! Давай жми на полный цилиндр...

Не заходя в купе, Небольсин достал записку, которую впопыхах вручил ему контрагент Каратыгин. Вот что там было написано: "Исходя из благих чувств признательности, советую вам: старайтесь на полной скорости, не останавливаясь, проскочить через Тайболу: там опять волнения рабочих..."

Разом защелкали под колесами стыки рельсов, широко разведенные морозом. За окном мелькали вагоны, вагоны, вагоны... Вагоны с трубами, вагоны с тюлевыми занавесками, вагоны с дохлыми геранями, вагоны с усатыми кошками в тамбурах, вагоны с собачками, которые лаяли не переставая. Вся путаная русская жизнь, с ее бестолковщиной и неразберихой, проносилась мимо – уже привычная для инженера и совсем непонятная для француза.

Дю-Кастель крепко сцепил в синеватых от холода губах трубку с табаком.

Последовал второй вопрос – вполне естественный:

– Сколько процентов подвижного состава у вас занято под жилье рабочих и служащих?

Небольсину пришлось соорудить вторую ложь.

– Я думаю, майор, – сказал он, изображая на лице подобие раздумья, процентов десять. Не больше.

И, сказав так, покраснел: если бы только десять! "Поскорее бы выскочить в тундру", – думал Небольсин, страдая...

– Когда повысилась смертность? – спросил Дю-Кастель. Небольсин подумал и ответил:

– Высокая смертность на дороге зафиксирована в рамазан!

– Как? – вытянулся Дю-Кастель, весь в удивлении.

– Рамазан – праздник мусульманский.

– Что это значит?

– Охрана военнопленных сплошь состояла из мусульман. Магометане в рамазан, как вам известно, не имеют права употреблять пищу до захода солнца. И вот вам трагическое положение: мы никак не могли объяснить фанатикам, что в Арктике солнце вообще летом не заходит... Когда же удалось втолковать, то было уже поздно: в живых осталась лишь часть дорожной охраны.

"Пора", – решил Небольсин и потащил из ящика бутылку с мартелем, любовно держа ее за тонкое горлышко. Но тут случилось непредвиденное: Дю-Кастель резко отрицательно мотнул головой. Нет, он давно уже не пьет... Известный русский способ – залить любой комиссии глаза – здесь явно не годился. Аркадий Константинович задвинул ногой подальше ящик с коньяком...

Песошников дал гудок. Первая остановка – Кола, тут все в порядке, и Небольсин хорошо знал об этом.

– Может, остановимся? – предложил любезно.

– Я скажу, где надо остановиться, – ответил Дю-Кастель и, достав громадный блокнот в коже, что-то оттуда вычитал. – Станция Тайбола, неожиданно сказал он. – Вот там и будет наша первая остановка... Что значит по-русски "тайбола"?

Осведомленность союзников всегда поражала. Они знали в любое время, где находится крейсер "Аскольд" и на какой станции волнения рабочих. Холодея, Небольсин коряво пояснил:

– Тайбола – слово нерусское, а лопарское. В переводе оно означает тундра, пустая земля, никого нету, безлюдье...

В разговоре выяснилось, что майор Дю-Кастель владеет русским языком в пределах трех фраз: "Ты мне нравишься", "Где ресторан?" и "Здорово, бабы!" Последнюю фразу майор отточил уже в вагоне, с помощью Небольсина, который предупредил француза, что в Сороке их будет встречать депутация местных жителей. И наверняка будут бабы... не мешает поздороваться с ними!

Решив покорить сумрачного француза, Небольсин толковал без умолку: не мытьем – так катаньем, он свое возьмет.

– Вы не представляете, майор, каковы женщины в местных селениях. Красавицы! Стройные, волоокие, статные... Гребут на лодках пудовыми веслами. Ставят паруса. И ловят беглых каторжников. Обилие жемчуга, выловленного в здешних реках, украшает их достойные лица. Единственный недостаток местных Венер – это низко сидящий тур, и от этого – короткие ноги.

Не вынимая трубки изо рта, майор Дю-Кастель понимающе кивал. Взгляд его был устремлен за окно, где таяла в сумерках неуютная голая земля Мончезерских тундр.

Вот и станция Тайбола.

– Остановка! – поднял руку майор.

И сразу в окна вагона понеслась отборная брань. Сукин сын Каратыгин подсказал правильно: лучше бы здесь не останавливаться. Но уже поздно надо разрешать этот вопрос в присутствии особой союзной комиссии. В этот момент Небольсин пожалел, что имеет дело с французом, а не с Джоном Стивенсом: французы докучливо въедливы, американцы шире и беззаботнее смотрят на вещи... И он решительно распахнул двери купе, а со стороны тамбура уже ломились сезонники – пензяки, тамбовские, вологодские. Сербы австрийские, маньчжуры харбинские, немцы баварские, И каждый что-нибудь тряс. Один показывал валенки, другой отдирал от своего сапога подошву, и без того уже наполовину отвалившуюся.

– Ето жисть? – спрашивал один пензяк, наскакивая. Небольсин барственным жестом отвел его руку в сторону:

– Где десятник? Я буду говорить только с десятником...

Из купе выглянул Дю-Кастель и заявил кратко:

– Переводите.

– Ето жисть? – И к носу майора подсунули вшивую фуфайку.

– Что он говорит? – спросил Дю-Кастель, отступая. Небольсин перевел на свой лад:

– Рабочий спрашивает у вас – в чем смысл жизни? Не удивляйтесь, майор, все русские люди заражены толстовством...

Через толпу сезонников в узком проходе пульмана протиснулся десятник крепкий старик с умным лицом:

– Вот что я скажу, Аркадий Киститиныч! Мы противу вас лично ништо за пазушкой не держим. Но контрагент Каратыгин, лупи его в сморкало, ежели попадется нам на шпалах, так мы...

– Переводите! – вмешался Дю-Кастель.

– Они сорвут ему голову, – озлобленно перевел Небольсин.

– Кому?

– Контрагенту, который обслуживает этот участок...

Положив блокнот на колено, что-то записывал Дю-Кастель, а Небольсин тем временем успокаивал рабочих.

– Я все сделаю, – говорил он. – Не шумите... Обещаю!

Когда отъезжали, мимо проплыла товарная теплушка с надписью "8 лошадей – 40 людей", а выше висела доска:

ШКОЛА

– Вот, – сказал Небольсин, – можете отметить: здесь у нас школа. Дети сезонных рабочих имеют возможность учиться.

Но это майор почему-то не счел нужным записывать. Он взял бутылку с коньяком, наполнил стакан до половины.

– Вам, – произнес вежливо, – я думаю, надо выпить...

Летела за окном плоская запурженная земля. Миновали станции – Лоухи, Имандра, Нива; скоро и Кандалакша; здесь, в Кандалакше, порт и узел дорог, здесь более или менее налажено. Отсюда, до самой Коми, начальствует над дистанцией хороший путеец и славный друг Петенька Ронек.

– Рекомендую остановиться в Кандалакше, – сказал Небольсин.

– Я знаю, где нам надобно остановиться...

Семафор открыт перед высоким начальством: поезд с воем пролетел мимо раскиданных по скалам домишек Кандалакши. Понеслась в мутную даль, ржавая и безжалостная к человеку, колючая проволока... "Щелк-щелк-щелк-щелк" стучали колеса.

– Это? – спросил Дю-Кастель, показав трубкой за окно.

– Здесь были лагеря.

– Какова же продуктивность работы военнопленных?

– На двадцать пять процентов ниже русских. Зато канадские рабочие, завезенные сюда англичанами, выполняли только половину нормы, какая давалась на пленного. Положение выправила тысяча здоровенных девиц из Поволжья, которые были завезены сюда как насыпные землекопы и как... невесты!

Взревел гудок на повороте. Вагон стремительно и сильно мотнуло на рельсах; Дю-Кастель невольно схватился за столик и заметно побледнел. Был такой момент, когда казалось, что состав уже рушится под откос.

– Что это значит? – заговорил француз, оправляясь от испуга. – Неужели профиль дороги такой жесткий? Почему его не смягчили? Как же вы рискуете пропускать длинные составы с ценнейшими для войны грузами?

Аркадий Константинович страха не испытал: он уже приучил себя к такому отчаянному риску на поворотах.

– Вполне согласен с вами: повороты опасны. Но для сокращения работ были сокращены и радиусы кривых. Да, – сказал Небольсин, – мы их приблизили до критической цифры в сто пятьдесят сажен. Мы экономили на всем: даже низкие потолки на станциях, даже крыши из теса, даже валуны вместо фундамента, и вы нигде не увидите штукатурки... Но все доделаем после войны! А сейчас дорога существует, и смягчать ее профиль будем после победы над врагом.

Дю-Кастель откинулся затылком на валик плющевого дивана, выпустил клуб синего дыма из трубки.

– Мы едем сейчас, – заговорил он, следя за ускользающим дымом, – по самой молодой дороге мира. Этой дороге всего два неполных месяца. Вы хотели построить ее за сто восемьдесят миллионов золотом. Но вложили в нее триста пятьдесят миллионов. Дорога облита чистым сибирским золотом России, но стала ли она лучше от этого?

Небольсин поднялся:

– Может, и так. Мы очень торопились. Ибо вы, французы и англичане, слишком настаивали: скорей, скорей... Конечно, я понимаю, положение на Западном фронте тогда было тяжелое. Я предлагаю вам, майор, встать сейчас тоже. И – выпить...

– Что это значит?

– Мы пересекаем русский экватор – Полярный круг!

Удар колес. Поворот. Гудок паровоза (молодец Песошников – догадался салютовать). И тонко звякнули два бокала.

– Поздравляю вас, – сказал Небольсин.

– Через пять минут, – ответил Дю-Кастель, натягивая на себя русский полушубок, – вы остановите состав. И прикажете рабочим следовать за нами.

– Не доезжая станции Кереть?

– Да, прямо в голой тундре...

Остановились. С кирками и лопатами выскакивали из теплушки ремонтники. Притопнув каблуком мерзлую землю, майор Дю-Кастель зашагал вдоль рельсов. За ним – Небольсин.

– Ребята! – позвал он рабочих. – Валяйте следом...

Глава третья

На одной из шпал майор поплясал дольше обычного.

– Вот здесь, – сказал. – Поднимите грунт...

В твердую осыпь вонзились кирки и лопаты. Удар, еще удар, и Небольсина зашатало... Под шпалами лежал мертвец, и черная коса обвивала череп. Кто он? Или девица из Самары (землекоп-невеста), или работяга еще с Амуро-Уссурийской ветки?

Вкусно пахло в морозном воздухе хорошим табаком француза.

– Пошли далее, – сказал Дю-Кастель.

Добрались до моста, и майор не поленился сбежать под насыпь. Долго ползал, осыпая ногами завалы рыхлого снега под сваями. Выбрался наверх, стуча сапогами по рельсовым стыкам.

– Мост не фирменный, – сообщил, – и скоро рухнет.

– Катастроф не было, – ответил Небольсин.

– Не было потому, что сейчас злая русская зима. Мороз и лед сковали мост. Но весною он... рухнет!

И, ничего не выслушав в ответ, Дю-Кастель направился дальше.

– Вот здесь, – он опять поплясал на шпалах.

Снова ударили кирки, обламывая лед. Сине-зеленые шинели, вперемешку с костями, выступили из-под полотна дороги. Это покоились вечным сном, кажется, австрияки.

– Хоронить летом негде, – оправдывался Небольсин. – Один неосторожный шаг в сторону – и человек вязнет в трясине...

Стройно шумели вдали леса – все в белых снеговых шапках.

– Но я не вижу русских! – кровожадно заметил Дю-Кастель.

Небольсин повернулся к рабочим.

– Эй, Павел! – позвал он прораба. – Майор прав: а где же русские? Черт возьми, куда вы их всех подевали?

Размахивая киркой в опущенной руке, в рысьем малахае набекрень, к ним подошел Павел Безменов:

– Кладбище одно... на всех. Этот француз может плясать сколько угодно, до наших он не допляшет. Потому как наших-то мы поглубже хоронили, вот они мослами и не выпирают.

– Переведите, – сказал Дю-Кастель.

Небольсин перевел – как есть, всю правду-матку.

Из трубки француза долго сыпались золотые искры.

– Триста пятьдесят миллионов золотом, – заметил француз. – Не кажется ли вам, господин Небольсин, что это слишком дорого? Летом трупы разложатся, песок над ними осядет, шпалы провиснут. А рельсы уйдут на выгиб...

Гукнул, подъехав к ним, паровоз. Из будки по пояс высунулся Песошников и бросил на шпалы грязную ветошь.

– Аркадий Константинович! Чего он тут шумит?

– Да ну его к бесу! Дурак какой-то... Его бы сюда, на наше место. Мы и без него знаем, что у нас плохо.

Молча разошлись по вагонам. Тронулись далее.

В оправдание Небольсин подавленно сказал:

– Если не ошибаюсь, этот участок был на откупе у британского лорда Френча{9}... Да. Не спорю. Смертность высокая! Песок для насыпей возили издалека...

– Отчего умирали? – спросил Дю-Кастель, невозмутимый.

– Как правило – скорбут. Крупозная пневмония. Потом бугорчатка легких... Ну и сыпной тиф, конечно же!

– Достаточно, – перебил его Дю-Кастель. – Я вас понял. Это и есть ваш... рамазан!

Ехали дальше, и теперь с каждым поворотом колес Небольсину чудился скрежет костей под рельсами. Дорога рассекала тундру по костям и по золоту – дорога чисто военного значения. Об этом и заговорил неглупый майор Дю-Кастель:

– Мурман ближе всего к нашим коммуникациям. Почти в два раза ближе Архангельска! И – не замерзает! Это сейчас почти единственная связь с нами. Скагеррак и Каттегат заняты немцами. Дарданеллы закрыты турками. Мы не отрицаем: да, нам необходимо, чтобы Россия воевала в полную мощь своих возможностей. И поэтому мы, ваши союзники, вправе требовать от России прекрасного состояния этой дороги... Вы согласны?

– Вполне... Вспомните, майор, Чехова.

– ?!

– Позвольте я напомню вам его рассказ "Злоумышленник"...

Небольсин решил развеселить мрачного француза. Но случилось как раз обратное. Вынув трубку изо рта, Дю-Кастелъ сказал:

– Все русские последнее время напоминают мне вот этих "злоумышленников". Они разбирают пути, не ведая, что по этим путям должна пробежать судьба их нации...

На станции Сорока была подготовлена встреча. Сам исправник поднес Дю-Кастелю хлеб с солью. Почтенно стояли старики поморы, впереди них бабы, в шелковых платках, из-под которых глядели кокошники, унизанные жемчугом. И щелкали семечки.

– Здорово, бабы! – с ходу рявкнул на них Дю-Кастель.

– Мы тебе не бабы, – отвечали сорокские, – мы честные мужние женщины. А сам ты есть мужик неотесанный...

– Что они говорят мне? – нахмурился Дю-Кастель.

– Русские бабы болтливы, – увильнул Небольсин от ответа.

Но бабы, поводя круглыми боками, уже удалялись по тропинке в гору, где стояла их Сорока, – такие торжественные и независимые... Вслед за ними лениво брели, покуривая и судача, мужики-поморы...

Стараясь больше не разговаривать, они доехали до Петрозаводска, и здесь Небольсин решил распрощаться (так и не добравшись до Званки). Дю-Кастель захлопнул свой проклятый блокнот.

– Предупреждаю, – заявил искренне. – Отзыв мой о дороге будет отвратителен. Эксплуатация безобразная! Мы, союзники, должны вмешаться. Я видел только шпалы, только рельсы, по которым катились только вагоны, но я не увидел магистрали – в том значении, как принято понимать это. Именно в таком тоне я и буду докладывать генералу Всеволожскому, который заведует в вашей стране военными сообщениями...

Грустный и удрученный, Небольсин остался стоять на перроне. Если бы доехать до Званки, там и Петроград рядом. Санкт-Петербург! – колыбель его жизни, где на Фурштадтской еще сохранилась старая квартира, наверняка не топленная, с книгами и удобной мебелью в полосатом тике. А вечером, завернувшись в шубы, мчаться в санях на Ковенский переулок, где поджидает она...