Текст книги "Стихотворения и поэмы в 2-х т. Т. I"

Автор книги: Вадим Андреев

 
Они всползли на тот пригорок,
Моторным голосом рыча,
Где древнего стоит собора
Недогоревшая свеча.
 
 
Тупые дула наклоняя,
Они заспорили в упор,
И орудийным гулким лаем
Наполнился ночной простор.
 
 
Полнеба схвачено пожаром,
Среди багрово-черных туч
Скользит беспомощно и даром
Прожектора упрямый луч.
 
 
Земля, истерзанная боем,
Ты черным страхом проросла,
Ты приняла тела героев
И трупы трусов приняла.
 
 
Земля концлагерей и тюрем,
И пыток, и любви, и мук —
Глаза я больше не зажмурю,
Вступая в твой жестокий круг.
 
 
И средь пожаров, дыма, пепла
Советских мертвых деревень
Языческой любовью крепок
Мой новый, мой грядущий день.
 

1946

 
Солнце зашло за высокую крышу.
Синяя тень заполняет углы.
Я скоро сквозь шумы дневные услышу,
Как вечер ворочает глыбами мглы.
 
 
Этот бедный, подчищенный парк и поляна,
Там, где дети играют, из школы идя, —
Все стало обычным, и было мне странно,
Что здесь провели их, к расстрелу ведя.
 
 
Здесь вот, у этой кирпичной ограды,
Для них на рассвете закат наступил,
И вечер несрочной прохладой отрадной,
Словно могильной плитою, глаза им закрыл.
 

[1945]

 
Есть слово – оно недоступно для слуха —
Ведь звука глухому нельзя объяснить:
Напрасно старается мертвое ухо
Ему непонятную жизнь уловить.
 
 
Беззвучное солнце на небе сияет,
Беззвучно дожди орошают поля,
Беззвучные птицы, как тени, летают,
И плоскою кажется наша земля.
 
 
Но тот, кто уловит в огромном молчанья,
Сквозь занавес черной своей глухоты,
Твое ветровое, родное дыханье,
Услышит, как песнями молишься ты,
 
 
Тому это слово – Россия – откроет
Тот мир напряженной и светлой борьбы,
То небо – высокое и роковое, —
Где светит созвездие русской судьбы.
 

[1946]

 
Я вышел из лесу. Туман
Белел в излучине оврага,
И, продираясь сквозь бурьян,
Скрипя, тащилась колымага.
 
 
Увидел я глазами скрип.
Он был почти что осязаем:
Его томительный изгиб
Повис над тем небритым краем
 
 
Земли, где на жнивье пустом
Сидели вороны, где тучи
Неслись беззвучным табуном
И где стога ползли по круче.
 
 
Но сердце было так полно
Твоим дыханием, Россия,
Таким огнем озарено,
Такие солнца потайные
 
 
Горели в нем, что я не мог
Моей любви противоречить,
Что каждый куст и каждый стог
Я возмечтал очеловечить.
 

[1948]

 
В самый полдень глуше звуки зноя:
Чуть шуршит сухая тишина.
Даже синева над головою
Раскаленной тяжестью полна.
 
 
По дороге пыльной, длинной-длинной,
Осторожно выбирая путь,
Медный жук меж комьев серой глины
Движется, не смея отдохнуть.
 
 
Отраженье света – белый шарик —
Катит он, старательно трудясь:
Медный жук, бессмертный пролетарий,
Превративший в солнце нашу грязь.
 
 
Душный полдень. Ветер пылью веет.
Еле слышен комариный гуд.
Золотая слава скарабея —
Испытанье и награда – труд.
 

[1947, 1948]

А. Кафьян

 
Даже голуби здесь не воркуют.
Около каменных тумб
Каравеллу свою ночную
Не причаливал Колумб.
 
 
Так за что же такое имя
Этот пригород получил?
Он потонет в черном дыме,
Оплывет, как огарок свечи.
 
 
Но когда будет позван Богом
Голубь-пригород на Страшный Суд,
Ему все же простится много
За наш человеческий труд.
 
 
И если в белом его опереньи
Все же черное блеснет перо —
Это наша усталость, наше сомненье,
Наше неверье в Божье добро.
 

[1947, 1948]

 
На западе, по краю небосвода,
Ползет уныло серый сгусток мглы.
Торчит меж голых грядок огорода
Засохший тополь, как скелет метлы.
 
 
Гнилую даль густым фабричным дымом
Как серым саваном, заволокло.
Лишь на стене кирпичной еле зримо
Поблескивает битое стекло.
 
 
Задрав, как лапы, желтые колеса,
Лежит в канаве сломанный возок, —
Покрыли капельки росы белесой
Его заржавленный, дырявый бок.
 
 
Как все мертво в моем невзрачном мире,
Как крепко приросла к земле тоска,
Как разливается все шире, шире
Туманной мглы бездонная река!
 
 
И все же сердцу бесконечно любы
Канавы, покосившийся забор,
Фабричные, мучительные трубы
И этот страшный мусорный простор.
 

 
В излучине реки, где берег низкий
Как бы раздавлен черным сапогом,
Две старых баржи ветер крепко стиснул,
Обтрепанный канат скрутив жгутом.
 
 
Чуть всхлипывает рябь. К покатым доскам
Прилипло маслянистое пятно,
И медленно плывет по волнам плоским
Из-за мыска тяжелое бревно.
 
 
На западе, чуть отражаясь в луже,
Чуть золотя далекой крыши скат,
Горит в оковах облаков и стужи
Безрадостный, бессолнечный закат.
 
 
И в этом жестком, диком полусвете,
Раздвинув палками сухой тростник,
Игрушечный корабль пускают дети,
И точно музыка – их одинокий крик.
 

 
Там, где спускается слепой пустырь
В овраг, размытый зимними дождями,
Запятнана во всю косую ширь
Земля одноэтажными домами.
 
 
По длинной улице понурый воз
Расхлябанная кляча еле тянет.
Забор и за забором кустик роз
От духоты и пыльной скуки вянет.
 
 
Лежит в углу железный, ржавый лом,
Как первозданный хаос, непонятен,
И кажется, что в небе голубом
Не облака, а груда серых пятен.
 
 
Внизу, в окне, за кружевным цветком
Черней земли сидит, сидит старуха,
А время пробирается ползком
Вдоль по заборам, медленно и глухо.
 
 
Напротив, через улицу, трактир.
Хрипя, гнусавит голос граммофонный.
Как для нее прекрасен этот мир
– Таинственный, мечтательный, бездонный.
 

 
Рябой пустырь. Колдобины и ямы
Покрыты рыжею щетиной трав,
Продольные уродливые шрамы
Давно зарубцевавшихся канав.
 
 
По краю поля, вдоль стены завода,
Облупленной, огромной и глухой,
Суставы серого водопровода
Лежат в кустах бетонною змеей.
 
 
Пестреют острые курганы щебня,
Чертополох сиреневый цветет,
И облаков взъерошенные гребни
Холодный ветер по небу несет.
 
 
Мальчишка полон радостной тревоги:
Вот-вот и полетел бумажный змей,
По ветру распустив свой хвост убогий,
Над черной паутиною ветвей.
 
 
Его влечет неведомая сила,
Далекая все ближе синева,
Но к злой земле навеки прикрепила
Бескрылый змей тугая бечева.
 

 
Фонарь погас под черным колпаком.
Желтеет медленно восток нечистый.
Как тени серых птиц, летя гуськом
По улице – велосипедисты.
 
 
Два страшных битюга по мостовой
Едва ползут, как рыжие драконы,
И поднимают грохот жестяной
Тяжелые молочные бидоны.
 
 
На темном перекрестке, на углу,
Кафе скрипит податливою дверью,
И, точно в рай, в прокуренную мглу
Спешит войти продрогший подмастерье.
 
 
За цинковою стойкой половой
Перетирает грязные стаканы,
И в зале крепко спит бильярд большой,
Как саркофаг угрюмо-бездыханный.
 
 
Но вот уже как бы из недр земли
Гудит завод, и страшен голос темный,
И, точно серый зверь, встает в пыли
Рабочий день, лохматый и огромный.
 

 
С утра все тот же деревянный стук
По выбоинам каменной панели.
Как стая мух, за звуком липнет звук
На клейкий лист заспавшейся постели.
 
 
О, как однообразны башмаки
Как злы и одинаковы походки, —
Еще, еще – и вот стучат виски
Отчетливо, настойчиво и четко.
 
 
Вдали, вздохнув, тяжелый грузовик
Загрохотал расхлябанным мотором,
И непонятный дребезжащий блик
Скользнул уныло по линялым шторам.
 
 
За окнами холодный месяц март
Стучит по улице дождем угрюмым, —
Как будто старую колоду карт,
Мой слух перетасовывает шумы.
 
 
Во мгле, стальную надрывая грудь,
Протяжно взвизгнул паровоз усталый:
О, как тяжел его железный путь,
Как скучен путь по бесконечным шпалам!
 

 
Не кровь – свинец в моем усталом теле
По тесным жилам медленно течет.
Не ночь, а боль меня к моей постели,
К небытию – настойчиво зовет.
 
 
Вот навзничь, так, крестом раскинув руки.
Темнеет день в прищуренном окне,
И гонит ветерок ночные звуки
Сквозь створки окон на кровать ко мне.
 
 
За черным силуэтом богадельни,
На западе, в жестоких складках туч,
Горит последний, слабый и бесцельный,
Как я, уставший от работы луч.
 
 
Внизу, в бистро, старик считает сдачу
– О, если бы еще он выпить мог! —
И смотрит искоса, как тащит кляча
С погоста – злую тень поджарых дрог.
 
 
За этот день, за фабрику, усталость,
За старика, за черную зарю,
За то, что мне еще доступна жалость,
За жизнь, Тебя, Господь, благодарю.
 

[1940]

 
Где стол был яств – там гроб стоит.
 

Г. Державин

 
Одета инеем и синим льдом
Казанского собора колоннада.
Прикинулась гранитным пауком
Безглазая и жадная громада.
 
 
За Волгою гуляет Пугачев,
И белые дворянские усадьбы
Среди пунцовых тающих снегов
В ночи справляют огненные свадьбы.
 
 
На берегу Невы, в дворцовой мгле
Томятся свечи, слуги и мундиры.
«Где стол был яств» – и вот уж на столе
Лежит безмолвный председатель пира.
 
 
«Где стол был яств» – слова, слова, слова.
В ночи скрежещет дверь на петлях ржавых,
И желтая, как воск, растет трава
В обледенелом капище державы.
 
 
Протяжно воет колокола медь.
Друг с другом круглые враждуют звуки.
Немыслимо дыханием согреть
Мертвеющие старческие руки.
 
 
Паросский мрамор замертво лежит
На глинистой земле глухого парка.
Кто Делию воздушную лишит
Прекрасного и светлого подарка?
 

 
…Но лишь божественный глагол…
 

А. Пушкин

 
Над стогнами ночного града,
В великолепной тишине,
Сияет лунная прохлада
И звезды блещут в вышине.
 
 
Беззвучно лапу поднимает
На пьедестале призрак льва.
Ковром серебряным мерцает
Самодержавная Нева.
 
 
Стихов прозрачных бормотанье.
И пахнет миртами гранит.
Уже на первое свиданье
К поэту Делия спешит.
 
 
И вдруг божественный глагол,
Торжественный и величавый,
Луной посеребренный дол
Обжег невыносимой славой.
 
 
Пророческая ночь гремит,
Крылами ангелов трепещет,
И голос Пушкина звучит
Во тьме таинственной и вещей.
 

 
Да кряж другой мне будет плодоносен!
И вот ему несет рука моя
Зародыши дубов, елей и сосен.
 

Е. Баратынский

 
Вы сохранили, мудрые дубы,
Его стихов необщий отпечаток,
Дыхание высокой ворожбы
И мыслей человеческих достаток.
 
 
Когда горячий воздух знойно-тих
И дремлет тень в аллеях синих парка,
Ваш лист узорчатый, как жесткий стих,
Сверкает и таинственно и ярко.
 
 
И чем настойчивей осенний хлад
Свершает предрассветные набеги,
Тем звонче и торжественней горят
Полуистлевшие слова элегий.
 

 
Из пламя и света
Рожденное слово.
 

М. Лермонтов

 
Человек боится звуков,
Музыки нездешних слов.
Для него родная скука
Слаще безотчетных снов.
 
 
Он живет в своем жилище,
Замыкая тесный круг,
Охраняя плоский, нищий
И понятный жизни стук.
 
 
Но когда, как некий демон,
Принесет ему поэт
Бархатный огонь поэмы,
В звуки воплощенный свет,
 
 
Он тогда в летучем слове
Сквозь земную дребедень
Голубого неба ловит
Ослепительную тень,
 
 
Он бежит в ночные рощи,
В бесконечные поля,
Где, внимая звездам, ропщет
Обреченная земля,
 
 
Где плывут, страшась неволи,
По холодным небесам
Без страдания и боли —
Неземные голоса.
 

 
…О Ночь, Ночь, где твои покровы?
 

Ф. Тютчев

 
Как двойственны в душе моей
Живой природы отраженья:
Чем мрак неистовый страшней,
Чем ночь и глубже и темней,
– Тем бескорыстней озаренье.
 
 
Когда же сквозь лучистый мир
Взлетает в небо с восклицаньем
Кудрявым мальчиком зефир —
Стою беспомощен и сир
Перед дневным очарованьем.
 

 
Путь степной без конца, без исхода
Степь да ветер, да ветер и вдруг…
 

А. Блок

 
Синий дым над твоими степями,
Черный ветер свистит вдалеке,
И полощет советское знамя
Темно-красные крылья в реке.
 
 
Ветер клонит плакучие ивы,
Над пожарами пепел несет,
Стережет безглагольные нивы —
Точно чудище – мертвый завод.
 
 
Заросли повиликой и мятой
Проржавелые ребра стропил,
И похожи стальные канаты
На узлы перекрученных жил.
 
 
И ползет – над степями, песками,
Через гнезда пустых деревень,
Точно синее, жидкое пламя,
Облаков молчаливая тень.
 
 
Лишь лохмотьями тело прикрыто,
Но как только приложишь ладонь —
Ты поймешь тот глубокий, сокрытый,
Животворный и нежный огонь.
 
 
Высоко – выше славы и счастья
И бессмертней, чем небо и ад,
Непорочной языческой страстью
Лебединые трубы гремят.
 

 
Как мог я подумать, что ты
возвратишься, как смел…
 

О. Мандельштам

 
Перед зеркалом черные косы расчешет Рахиль.
То, что сказано в Библии, – нет, никогда не свершится.
На закате, вдали, над пустою дорогою пыль,
Как прозрачная, желтая роза горит и клубится.
 
 
Все исчезнет. Рассыплется роза, и только гармонь
В темно-розовом воздухе будет смеяться и плакать.
Ты к далекому небу протянешь сухую ладонь,
И в ладони твоей зашевелится горсточка мрака.
 
 
Расплели и остригли. На сером струятся полу
Неживые, но все еще теплые, черные косы,
И впиваются в то, что распластано в грязном углу,
Голубые глаза, как несносные, жадные осы.
 
 
Не исполнится то, что предсказывал миру пророк:
Оказалось, что правду одна лишь Кассандра узнала,
Оказалось, что жизнь – это только сыпучий песок,
Тот, с которым в саду перед домом ты в детстве играла.
 
 
И за то, что вот ты никогда не вернешься назад,
Не пойдешь за околицу слушать солдатские песни,
Мы не смеем на небо глядеть, – в этот страшный закат,
В этот мир, окружающий нас тяготою телесной.
 

[1946, 1948]

 
Подыши еще немного
Сладким воздухом земли.
 

Ф. Сологуб

 
В поисках высокой песни,
Полон призраками слов,
Прожил я мой век телесный
Точно тысячу веков.
 
 
Холодеющие губы
Тронул поцелуем сон.
Возникает в темной глуби
Бархатный и теплый звон,
 
 
И ко мне из ниоткуда
Долгожданных звуков рой
Прилетает нежным чудом,
Гармонической игрой.
 
 
Новой истиною полный,
Я живу и не живу,
Я сквозь бархатные волны
В даль бессмертную плыву.
 

 
По полю бежит дорога.
Ничего не надо знать.
Я б хотел еще немного
Этой жизнью подышать,
 
 
Этим воздухом и зноем,
Запахом цветущей ржи,
Этим радостным покоем
Отдыхающей межи,
 
 
И когда над головою
Пронесутся журавли,
Прикоснуться всей душою
К голосам моей земли,
 
 
И, насытясь всем прекрасном,
Всем сиянием земным, —
Раствориться в небе ясном,
Точно окрыленный дым.
 

[1937–1947]

Н. Д. Татищеву

 
Медлительно течет таинственная Сена.
Повисли над водой упругие мосты.
Бросают волны на глухие стены
Дрожащие, прозрачные цветы.
 
 
Упорный рыболов закинул очень ловко
Сверкнувшую огнем крученую лесу,
И вновь с невозмутимою сноровкой
Удилище он держит на весу.
 
 
Из-под моста с трудом, пыхтя трубой, как трубкой,
Шаланды вытащил большой буксирный жук.
Лохматый капитан в стеклянной рубке
Руля не смеет выпустить из рук.
 
 
Париж сегодня тих, как пьяница заправский:
Раскаянье его настойчиво гнетет.
Вот в этом доме жил Борис Поплавский,
И для меня он все еще живет.
 

 
Мы вышли вместе. Об руку рука —
Так со строкою связана строка,
 
 
Не только рифмою, не только тем,
Что всем понятно и доступно всем.
 
 
Взобрались фонари на черный мост,
И ночь во весь свой исполинский рост
 
 
Стояла, прислонясь к большой стене,
И Генрих спал на бронзовом коне.
 
 
Казался город горьким и простым,
Как будто он не может быть иным,
 
 
Как будто все, что видим, – так и есть:
Ночь, статуя и лужи плоской жесть,
 
 
И даже наша тень – двойной урод,
Застывший на панели у ворот.
 

 
Рассвет скользил по сваям длинной башни,
Ступая со ступеньки на ступень.
Он вытеснял с упорством день вчерашний,
Во мгле выкраивая новый день.
 
 
Рассвет был желт, желтей лимонной корки.
Он лезвием холодного луча
Раздвинул серых туч стальные створки
И окна жидким блеском отмечал.
 
 
Из-за угла Сосинский нам навстречу
Тащил портфель, как мученик грехи,
И голосом сказал он человечьим:
«Я Гингера в печать несу стихи».
 
 
Портфель под мышкой крепко был привинчен.
Ты отвернулся и пробормотал,
Как некий стих: «Сегодня умер Минчин,
Сегодня умер Минчин», ты сказал.
 

 
Мы скитались по пустым бульварам,
Башня уходила в синеву,
Нам платаны раздавали даром
Звонкую, горячую листву.
 
 
И один неосторожный листик
На моем улегся рукаве,
А другой, такой же золотистый,
Бабочкой растаял в синеве.
 
 
Ты с поклоном снял большую кепку,
С ним ты попрощался навсегда,
Руку сжал мне крепко, очень крепко,
Очень крепко, так, как никогда,
 
 
И сказал почти с каким-то стоном,
Точно обжигаясь на огне:
«Дико вскрикнет Черная Мадонна,
Руки разметав в смертельном сне».
 

 
…Дико вскрикнет… Ветер, снова черный ветер
Задувает фонари.
Снова окаймленный жестким полусветом
Вход в подземный мир горит.
 
 
Не метро и не подвал кофейни жалкой
Это желтый вход туда,
Где слепец, стуча по камням белой палкой,
Исчезает без следа.
 
 
Покрывают стены низких коридоров
Вверх и вниз, во все концы,
Мертвенным геометрическим узором
Ледяные изразцы.
 
 
И как окна в ад, во мгле афиш квадраты
Полыхают и горят.
Милый, где ты, неужели нет возврата,
Где ты, где ты, милый брат?
 

[1947]

 
Зимой здесь был тетеревиный ток.
Снег излучал таинственное пламя.
Поддерживали звездный потолок
Вершины сосен белыми ветвями.
 
 
Луна глядела с дымной высоты
Расширенным и неподвижным оком,
Как, распушив широкие хвосты,
Токуют петухи в снегу глубоком.
 
 
И этот шум, похожий на прибой,
Рассыпав брызги в воздухе морозном,
Звучал в огромной тишине ночной
Неукротимо, яростно и грозно.
 

 
Весной сходили медленно снега.
Одну и ту же голубую ноту
Вызванивала влажная тайга,
Вокруг корней выдалбливая соты.
 
 
Уйдя под наст, незримые ручьи,
Как воробьи, звеня, перекликались,
И, щебеча, крылатые лучи
В темно-лиловых лужицах купались.
 
 
В свои права опять вступал апрель
С такою радостью, с таким волненьем,
Что даже ночью звонкая капель
Не прекращала голубого пенья.
 

 
Хохлатый дятел старую сосну
Выстукивал, как доктор, осторожно.
Лесную ласковую тишину
Он нарушал работою несложной.
 
 
Отчетливый, однообразный стук
Перекликался там, в ветвях сосновых,
С кукуканьем, и каждый новый звук
Казался тайным и прекрасным словом.
 
 
В болотце, там, где ряска зеленит
Узором тонким и замысловатым
Брусничных кочек зябкий малахит,
Заливисто кричали лягушата.
 

 
А осень, – осенью нельзя без слез
Ни петь, ни верить, ни молиться.
Гляди – на плечи влажные берез
Уже легла, сверкая, багряница.
 
 
Уже наполнился густой туман
Шуршанием чуть слышным перелета,
Уже покрыл расшитый доломан
Листвы почти безмолвное болото.
 
 
И каждый звук, и каждый всплеск
До сердца Божьего доходит —
Ему понятней, чем весенний блеск,
Осеннее смирение природы.
 

 
Все молятся они, – из года в год
Тетерева, капель, лягушки, дятел,
Все, все и даже пузыри болот,
Как могут, молятся Тебе, Создатель.
 
 
Куда как непонятны их слова,
Пернатые лесные восклицанья,
Смешные звуки, слышные едва,
Которым нет на языке названья.
 
 
Ложится изморозь на серый мох,
Опавший лист по краю серебрится.
Закрой глаза. Вздохни. Пусть этот вздох
С лесными звуками соединится.
 

1947

В. Сосинскому

 
Прошла гроза. Слабеют спазмы гула.
Редеет дождь. Еще – последний стон,
Последний блеск – гроза лесистый склон
Наотмашь молниею полоснула.
 
 
Сперва пожолк один случайный лист,
Потом другой. Взвился дымок спиральный,
И вот пошел кружиться, многожальный,
Вдоль по земле, драконий острый свист.
 
 
Коробится кора, изнемогая,
Пылает рыжей ведьмою сосна,
Предсмертной судорогой сведена,
Дугой согнулась ветвь еще живая.
 
 
Сквозь дым отточенное острие
То там, то здесь выбрасывает пламя.
Летают птицы черными кругами,
В беспамятстве к воде бежит зверье.
 
 
И лишь один огромный дуб, ожогов
И смерти не страшась, в дыму возник
И так стоит, как некий еретик,
В последний миг уверовавший в Бога.
 

[1949]

 
Осенний вихрь им забавлялся вволю.
Теперь он спит в широкой колее.
Опушка. Осень. Под откосом – поле,
Пустое поле в темно-серой мгле.
 
 
Уходит день. Над этим миром бренным
Повис, как облако, вороний грай.
Чуть тронут рыжей ржавчиной и тленом
Листа надорванный, зубчатый край.
 
 
Покрыт откос нескошенной щетиной,
В траве змеится черный бурелом.
Еще вчера лесною балериной
Кружился лист в пространстве голубом.
 
 
Теперь он спит, и венчиком смертельным
Вокруг него жемчужный иней лег.
И медленно ползет туман бесцельный
В холодный и глубокий, в черный лог.
 

 
Еще в тени белеет тонкий иней,
Но на поляне он уже сожжен.
Все выше, выше, выше бледно-синий,
Расчищенный ветрами небосклон.
 
 
Ты здесь прошла по изморози нежной
Под робкой тенью огненных берез,
Ты тронула податливый валежник,
И он сияет в ореоле слез.
 
 
Твоих следов расплавился, растаял
Непрочный оттиск на дневном огне —
Теперь они подобно птичьей стае
Летят в необозримой вышине.
 
 
Счастливее я в этой жизни не был:
Беззвучен лес и воздух золотист,
И, как письмо, мне посланное с неба,
К ногам, кружась, слетает желтый лист.