Текст книги "Расколотая цивилизация"

Автор книги: В. Иноземцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 50 страниц)

[168] – Cravford R. In the Era of Human Capital. The Emergence of Talent, Intelligence, and Knowledge as the Worldwide Economic Force and What It Means to Managers and Investors. L. -N.Y., 1991. P. 11.

–

и теми, кто ознакомился с составляющей их информацией"[169] . Наконец, современная технологическая революция сделала информацию наиболее легко тиражируемым благом; издержки по ее копированию стремятся к нулю и возлагаются в большинстве случаев на самого потребителя[170] .

Принимая во внимание все эти свойства, многие исследователи пришли к выводу, что "информация обладает характеристиками общественного блага"[171] , если понимать под ним "нечто такое, чем дополнительно может воспользоваться человек, не увеличивая издержек производства"[172] ; из этого прямо следует, что "с технической или концептуальной точки зрения ничто не может измерить стоимость таких благ в рыночных терминах"[173]. Таким образом, с ростом значения информационных благ складывается ситуация, в которой невозможно определить ни общественные, ни даже индивидуальные усилия и издержки, воплощенные в том или ином продукте, выходящем на рынок.

Особую роль в формировании этой ситуации играет такое качество информации, как ее избирательность. Дело в том, что приобретение информации и номинальное владение ею не означает возможности ее реального использования; это требует от человека специальных умений и навыков. Избирательность становится в последние годы объектом пристального внимания; обычно исследователи отмечают, что информация, несмотря на ее характер общественного блага, может и должна также рассматриваться как благо уникальное и не существует такого знания, которое не было бы знанием персонализированным[174] . Затраты на производство знания оказываются несопоставимы с результатами его применения, коль скоро "иногда весьма незначительные инвестиции могут привести к появлению огромного объема знаний, в то время как попытки получить новые знания с помощью крупных капиталовложений порой кончаются полным провалом, [потому что]... если ясно выраженное знание кодифицируется в письменной форме, то знание подразумеваемое, невыраженное остается достоянием индивида и не может быть до конца объяснено"[175].

–

[169] – Nicholson W. Microeconomic Theory: Basic Principles and Extensions. Fort Worth (Tx.), 1995. P. 286.

[170] – См.: Poster M. The Mode of Information. Poststructuralism and Social Context. Cambridge, 1996. P. 73.

[171] – Nicholson W. Microeconomic Theory: Basic Principles and Extensions. P. 286.

[172] – Machiup F. Knowledge: Its Creation, Distribution, and Economic Significance. Vol. 3. P. 163.

[173] – Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 118.

[174] – См.: Gay M.K. The New Information Revolution. A Reference Handbook. Santa Barbara (Ca.)– 0xford, 1996. P. 82.

[175] – RoosJ., Roos G., Dragonetti N.C., Edvinsson L. Intellectual Capital. P. 16.

–

Здесь мы подходим к вопросам модификации человеческих потребностей и подрыва стоимостных отношений со стороны потребителя. Важнейшим условием адекватного понимания общественных процессов становится сегодня анализ субъективных мотивов и целей человека, его социальных и психологических характеристик. Относя свои основные потребности и желания за пределы массового материального потребления, человек впервые в истории конституирует их именно как свои потребности, как свои желания, не идентичные потребностям и желаниям других людей не только количественно, но и качественно. На уровне материального производства результатом этого становится быстрое развитие сферы "позиционной экономики (positional economy)", в рамках которой "граница потребностей остается открытой, [и] позиционное соперничество вследствие этого в значительной степени сводится... к показателям сравнительного превосходства"[176], и где производятся единичные и индивидуализированные продукты, в максимальной мере соответствующие индивидуальности потребителя. Уже сегодня можно наблюдать быстрое снижение субъективной ценности продуктов массового производства, делающее затруднительным определение стоимости как объективной категории. Столетиями индивидуальные потребности в материальных благах, сталкиваясь с ограниченностью их предложения, создавали и поддерживали состояние рыночного равновесия. Теперь же потребности нового типа, формирующиеся на основе стремления личности к самореализации, не могут быть усреднены таким образом, чтобы во взаимодействии с усредненными издержками определять пропорции обмена. Более того, люди, ориентированные на развитие своей личности и своих способностей, могут считать полезными для себя действия, не преследующие материальной выгоды и не согласующиеся с принципами "экономического человека". Таким образом, с переходом к постэкономическому обществу индивидуальные полезности проявляются per se, а не посредством трансформации в объективные стоимостные оценки.

Данный процесс не сталкивается сегодня со значимыми контртенденциями, так как вызывается к жизни фактически любым движением на пути хозяйственного прогресса. С одной стороны, открывающаяся возможность безграничного увеличения объемов производства без пропорционального роста затрат труда и ресурсов делает малозначимой квантификацию издержек; ключевая роль в определении стоимостных пропорций принадлежит теперь полезностным факторам[177] . При этом современная экономическая

–

[176] – Hirsch F. Social Limits to Growth. Revised ed. L., 1995. P. 66.

[177] – Подробнее см.: Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society. P. 72-74.

–

наука, "основанная на концепции редкости... где стоимость соотносит редкость с полезностью[178] , не дает ответа на вопрос о стоимостной оценке нелимитированньгх благ. Попытки определить цену информации, связывая ее с ценами товаров, производство которых основано на использовании этой информации, все чаще приводят к выводу, что их исчислимость мало что дает для понимания цены и стоимости самой информации[179] . Как отмечает Дж.Физер, "мы можем подсчитать расходы на обработку информации, исходя из времени, потраченного на ее получение и поиски; расходы эти, как правило, складываются из оплаты труда занятых этим делом работников и стоимости использованных ими расходных материалов и оборудования; но ни один из этих показателей не отражает стоимости – если таковая есть – самой информации"[180] . С другой стороны, и в сфере позиционной экономики, где "товары, услуги, работы, должности и другие социальные отношения во всех их аспектах редки в каком-либо абсолютном или социально обусловленном смысле"[181] , роль полезностных оценок оказывается доминирующей, так как "чем более редок какой-либо предмет, тем более его стоимость будет определяться его полезностью"[182] . Таким образом, когда издержки по созданию того или иного товара перестают быть значимым фактором, способным ограничить масштабы его производства, а их место занимает искусственно создаваемая и поддерживаемая редкость благ, главная роль в определении стоимости продукта закрепляется за его полезностными оценками. Деятельность же, создающая вещные и нематериальные блага, служащие самосовершенствованию личности, не производит продукты как такие потребительные стоимости (use-values), иной стороной которых неизбежно выступает меновая стоимость (exchange-value); в конечном счете это и не является целью такой деятельности.[183]

Современная социология пришла к выводу, что новое содержание полезности заключено не столько в универсальной потребительной стоимости продукта, сколько в его высокоиндивидуализированной символической ценности (sign-value). Таким образом, впервые в истории особое значение приобретает не столько возможность воспользоваться благом, его доступность, сколько само желание использовать его[184] . В результате общество "[не толь

–

[178] – Mulgan G.J. Communication and Control. P. 174.

[179] – См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1997. P. 234.

[180] – Feather J. The Information Society. P. 117.

[181] – Hirsch F. Social Limits to Growth. P. 27.

[182] – Ashworth W. The Economy of Nature. Rethinking the Connections Between Ecology and Economics. Boston-N.Y., 1995. P. 105.

[183] – См.: Best S., Kellner D. The Post-Modem Turn. N.Y. L., 1997. P. 99.

[184] – См.: Ashworth W. The Economy of Nature. P. 98; см. также: Daly H.E. Steady-State Economics, 2nd ed. L., 1992. P. 41.

–

ко] способствует потреблению благ в большей мере как "символических ценностей ", чем как потребительных стоимостей"[185] , но и изменяет сам характер потребления, которое Ж. Бод-рийяр называет consumation в противоположность традиционному французскому consommation[186] . Говоря о "символических ценностях (symbolic values)"[187] , исследователи справедливо отмечают их явную несравнимость друг с другом[188] и обращают внимание на утрату возможности "исчисления стоимости подобных объектов в квалифицируемых единицах цены или общей полезности"[189] .

Хотя феномен символической ценности и рассматривается как одна из форм проявления полезности, следующая за потребительной стоимостью, он подразумевается как более сущностным, так и более глобальным. В этой связи нельзя не отметить ни мнения М.Фуко, связывающего одно из условий возникновения символической ценности с тем, что во все времена "богатство представляет собой систему знаков, которые созданы, приумножены и модифицированы человеком"[190] , ни позиции Ж.Бодрийяра, прямо противопоставляющего символическую ценность не только потребительной, но и меновой стоимости[191] .

В условиях, когда основным мотивом деятельности оказывается самосовершенствование, а ее непосредственным результатом – характеристики личности, объектом потребления и обмена становится система знаков, и период становления таких условий может уверенно рассматриваться как объективный предел экономической эпохи. Ценость продукта воплощает в себе теперь не столько потенциальную возможность возмездного обмена, сколько результат интерперсонального взаимодействия между людьми. Специалисты, исследовавшие процессы становления экономического общества, назвали подобное явление дарообменом[192] ; сегод

–

[185] – Lash S. Sociology of Postmodernism. P. 40.

[186] – См.: Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign // Selected Writings. Cambridge, 1996. P. 58.

[187] – См.: Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death. L.-Thousand Oaks, 1995. P. 3.

[188] – См.: Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign. P. 65, 69.

[189] – Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 14.

[190] – Foucault M. The Order of Things. N.Y" 1994. P. 205.

[191] – См.: Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities, or The End of the Social and Other Essays. N.Y., 1983. P. 44-45.

[192] – Проблема дарообмена в архаических обществах рассмотрена в работах: Eyre S.L. The Evolution of Political Society. An Essay in Political Anthropology. N.Y., 1967; Gregory C.A. Gifts and Commodities. Norwich, 1982; Mauss M. The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. L., 1970; Ernfors E.B., Emfors R.F. Archaic Economy and Modem Society. Uppsala, 1990; Polanyi K. Dahomey and the Slave Trade. An Analysis of Archaic Economy. Seattle-L., 1966; Berreman G.D. (Ed.) Social Inequality. Comparative and Development Approaches. Berkeley (Ca.), 1981, и др.

–

ня все более привычным становится подход к анализу современного общества именно с такой точки зрения[193] . В последние годы стала формироваться концепция целостной хозяйственной системы, основанной на безвозмездном предоставлении человеком благ в распоряжение других членов общества (gift economy)[194] ; в рамках такой концепции считается, что становление gift economy находится в тесной и прямой связи с повышением роли науки и знания, ибо именно "наука организована как сообщество, следующее правилам gift economy"[195] . Новые формы обмена, еще не получившие сколь-либо четкого концептуального определения, характеризуются, как отмечают современные социологи, тем, что отныне "стоимость не имеет совершенно никакой точки опоры... не существует никакой эквивалентности – ни натуральной, ни всеобщей... [и в конечном счете] мы не можем более говорить о стоимости".[196]

Подрыв стоимостных отношений заявляет о себе в последние десятилетия отклонением денежной оценки благ от издержек, необходимых для их производства. Ниже мы подробно рассмотрим это явление современной экономической жизни, здесь же отметим, что становление постэкономической системы оказывается сопряжено с устойчивым занижением рыночной оценки воспроизводимых промышленных товаров и природных ресурсов и, напротив, завышением цен на уникальные и невоспроизводимые информационные или принадлежащие к разряду позиционных благ товары и услуги. Наиболее очевидные примеры дает исследование разнонаправленного движения цен на сырье и энергоносители, с одной стороны, и высокотехнологичные предметы престижного потребления – с другой. С конца 70-х годов, когда в ведущих постиндустриальных странах наметилось резкое замедление роста потребления энергии и сырьевых товаров, цены на большинство первичных продуктов стали уверенно снижаться. Это происходило не только вопреки попыткам ряда развивающихся стран поддержать цены, в частности, на энергоносители, но и в условиях, когда экстерналии от использования природных ресурсов продолжали расти. В результате в 1998 году цены на нефть опустились ниже 10 долл. за баррель при том, что себестоимость ее добычи составляет 6-7 долл. за баррель, а издержки, вызываемые ее использованием в

–

[193] – См.: Pinchot G., Pinchot E. The Intelligent Organization. Engaging the Talent and Initiative of Everyone in the Workplace. San Francisco, 1996. P. 270-272.

[194] – См.: Hyde L. The Gift: The Erotic Life of Property. N.Y., 1993.

[195] – Pinchot G. Building Community in the Workplace // Hesselbein F., Goldsmith M., Beckhard R., Schubert R.F. (Eds.) The Community of the Future. P. 127.

[196] – Baudrillard J. The Transparency of Evil. Essays on Extreme Phenomena. N.Y., 1996. P. 5.

–

промышленности и на транспорте, достигают, по подсчетам экологов, 110 долл. в пересчете на баррель[197] . Только на протяжении 80-х годов реальные цены товаров, экспортируемых из стран Юга, упали на 40 процентов; цены на нефть и иные энергоносители снизились в два раза[198] ; с 1980 по 1996 год "рассчитываемый Международным валютным фондом индекс цен по 30 позициям сырьевых товаров упал по меньшей мере на 74 процента"[199] . Только в 1998 году цены на нефть снизились, по предварительным данным, почти на 35 процентов, а общий индекс цен на минеральные ресурсы – на 22 процента[200] . Напротив, экспортируемые из развитых стран товары не обнаруживают таких ценовых тенденций. Достаточно обратиться к оптовым ценам на новые автомобили таких марок, как "БМВ" и "Мерседес": за последние пять лет они выросли в текущих ценах (на модели одного и того же класса) от 1,35 до 2,6 раза. Отпускные цены на дорогие сорта спиртных напитков и одежду ведущих европейских производителей в 1996-1998 годах не снижались ни разу в поквартальном исчислении, несмотря на исключительные урожаи на виноградниках Франции и Италии и резкое падение спроса на азиатских рынках. Еще более заметны диспропорции в области высокотехнологичной продукции: так, "Майкрософт", несмотря на то, что цена предлагаемой ею операционной системы составляет сегодня не более 5 процентов цены компьютера, получает доходы, обеспечивающие рост ее акций в среднем на 45,6 процента в год на протяжении последних десяти лет[201] ; в целом же экспорт американских технологий обеспечивает более трети всех финансовых поступлений в США из-за рубежа. Тот факт, что в условиях современного технологического прогресса сравнительные издержки производства сырья снижаются быстрее, чем издержки производства промышленных товаров, остается несомненным[202] , однако он не может объяснить складывающейся сегодня ситуации.

Еще более выпукло проявляется субъективный характер современных денежных оценок при анализе активов крупных корпораций. Когда не избыток или недостаток сырьевых ресурсов, труда или капитала, а "концепции, которые люди держат в своих головах, и качество доступной им информации определяют успех или

–

[197] – См.: Ayres R.U. Turning Point. P. 198.

[198] – Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 323.

[199] – Piker P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.

[200] – См.: Financial Times. 1999. January 6. P. 3.

[201] – См.: Lowe J. Bill Gates Speaks. Insight from the World's Greatest Entrepreneur. N.Y., 1998. P.102,161.

[202] – См.: Bowers J. Sustainability and Environmental Economics: An Alternative Text. Edinburg Gate, 1997. P. 179.

–

неудачу предприятия"[203] , не материальные его активы, а ожидаемые доходы формируют рыночную цену компании. С начала 70-х годов тенденция к опережающему росту рыночных оценок корпораций по сравнению с их реальными активами приобрела стабильность, не подверженную даже влиянию хозяйственных циклов; среднее отношение рыночной стоимости к балансовой для американских компаний выросло за этот период более чем в два раза, с 0,82 до 1,69 [204] . Наиболее впечатляющие примеры мы находим, разумеется, в наиболее высокотехнологичных отраслях: это отношение достигает 2,8:1 у "Интел", 9,5:1 у "Майкрософт", 10,2:1 у "Рейтере", 13:1 у "Оракл" и 60:1 у "Нетскейп"[205] . При этом потенциал роста цен их акций вовсе не исчерпан. В 1998 году ценные бумаги практически не имеющих материальных активов компаний, таких, как "еВау", "Yahoo!" и AOL, подорожали соответственно на 1233, 993 и 775 процентов[206] .

Все эти тенденции свидетельствуют не о временной "перегретости" фондового рынка, а об определенной стабильности процессов, в рамках которых происходит нарушение корреляции между субъективными оценками ценности благ и издержками, связанными с их производством и использованием. Это нарушение имеет совершенно иную природу, чем традиционно понимаемый отрыв движения денег от реальных активов, столь разносторонне описанный в экономической литературе[207] . В условиях, когда основой оценки становится даже не текущая, а потенциальная субъективная полезность блага, цены определяются уже не совокупностью известных и наблюдаемых факторов, а чередой обстоятельств, которые невозможно ни прогнозировать, ни даже сколь-либо определенно охарактеризовать[208] . Понятно, что это ведет к росту нестабильности современных хозяйственных систем, а риски становятся не только неизбежным спутником, но и самим содержанием рыночной активности[209] . Преодоление стоимостных отношений представляет собой серьезный вызов рыночному хозяйству, исходящий от тех свободных личностей, которые во все времена считались самой его основой. Новый тип свободы, возникающий в западных обществах на базе достигнутого уровня материального благосостояния и продолжающейся информационной революции, является чем-то значительно большим, нежели та экономическая свобода, которая обеспечивала существование и воспроизводство индустриальной цивилизации. Таким образом, подрыв рыночных отношений – это первая составная часть постэкономической трансформации. Здесь проявляются новые качества современного человека как производителя и потребителя индивидуализированных благ, обладающих субъективной полезностью, которая и определяет их ценность. Новый же тип свободы возникает при кардинальном изменении институциональных основ общества, приводящем к преодолению частной собственности.

–

[203] – Stonier Т. The Wealth of Information. A Profile of the Post-Industrial Economy. L" 1983. P. 17.

[204] – См.: Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. Realizing Your Company's True Value by Finding Its Hidden Roots. N.Y., 1997. P. 5.

[205] – См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. Managing and Measuring Knowledge-Based Assets. San Francisco, 1997. P. 7.

[206] – См.: Meyer M. Fast, Yes. Easy? No // Newsweek. 1999. January 11. P. 38.

[207] – См.: Korten B.C. When Corporations Rule the World. L., 1995. P. 186-187.

[208] – См.: McTaggart J.M., Kontes P. W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 67.

[209] – См.: Beck U. Risk Society: Towards a New Modernity. L.-Thousand Oaks, 1992. P. 46.

–

Замещение частной собственности собственностью личной

Понятие собственности является одной из фундаментальных социологических категорий, отражающей данность, возникшую на самых первых этапах становления общества. Противопоставляя себя не только внешнему миру, но и другим людям, человек вначале рассматривал используемые им предметы как принадлежащие именно ему; впоследствии эти отношения были закреплены в концепции собственности. В связи с этим Р.Пайпс разделяет possession и property как два уровня развития одного и того же отношения, различающихся в первую очередь степенью его юридического оформления[210] .

Идея частного характера собственности неразрывно связана с историей буржуазного общества. Само понятие "частный" (в английском языке "private", во французском – "privee", в немецком – "privat") появилось в середине XVI века без всякой связи с термином "собственность" и применялось для противопоставления самостоятельной экономической деятельности человека и деятельности в рамках политических структур, public office или afiaires publiques [211]. Частная собственность (private property} возникла, таким образом, как экономическое отношение, противостоящее неэкономической реальности; property при этом не тождественно -wealth, и богатство нации может расти в условиях, когда

–

[210] – См.: Pipes R. Property and Freedom.N.Y., 1999. Р. XV.

[211] – См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge (Ma.), 1991. P. 11.

–

собственность составляющих ее граждан не обнаруживает подобной тенденции; "многие богатые (wealthy} общества остаются в то же самое время не знающими собственности (propertyless)"[212] , так как формирующие их богатство ценности не могут быть присвоены частным образом.

Частная собственность является результатом продолжительного развития форм собственности; обычно считается, что она стала результатом разложения так называемой общинной собственности и впоследствии может быть замещена собственностью общественной[213] . Между тем в примитивных общностях не существовало общинной собственности, поскольку общины не формировали устойчивых хозяйственных отношений с другими сообществами; коллективная деятельность была неспособна сформировать общинную собственность там, где средства труда применялись индивидуально, леса, пастбища и водоемы вообще не могли быть кем-либо присвоены, а древний человек не воспринимал себя в качестве чего-то отличного от общины. Исторически первичной была поэтому личная собственность, которая, по сути дела, и зафиксировала выделение индивидом самого себя из общинной массы. Появление личной собственности знаменовало не только осознание человеком того, что предмет принадлежит именно ему, что "он мой", то есть собственный; оно означало также, что "он не его", то есть не чужой. Таким образом, становление собственности происходило не как выделение "частной" из "общинной", а как появление собственности личной в противовес коллективной[214] . Это не означает, что личная собственность выступала отрицанием коллективной; эти две формы появились одновременно, ибо они обусловливают друг друга как "нечто" и "его иное". Когда один из субъектов начинает воспринимать часть орудий труда или производимых благ в качестве своих, он противопоставляет им все прочие как принадлежащие не ему, то есть остальным членам коллектива. В этом отношении собственность возникает как личная, а коллективное владение становится средой ее развития. Этот момент мы считаем исключительно важным.

Личная собственность характеризуется соединенностью работника и условий его труда. Работник владеет орудиями производства, а земля используется коллективно и вообще не рассматрива

–

[212] – Arendt H. The Human Condition. P. 61> .

[213] – Такова, например, логика обоснования К.Марксом характера собственности в коммунистическом обществе. В набросках ответа на письмо В.Засулич (1881) он пишет, что таковая возникает как "...en remplacant la ... propriete capitaliste par une forme superieure du type arehaique de la propriete, c.a.d. la propriete communiste" (Marx– Engels Gesamtausgabe.Abt.1.Bd.25-S.232).

[214] – Описание истории данного процесса см.: North D. Structure and Change in Economic History. N.Y.-L., 1981. P. 86 и ел.

–

ется как собственность. Личная собственность выступает атрибутом всего периода становления экономической эпохи, однако высшим ступеням ее развития присуща более совершенная ее форма. Личная собственность могла не только определять относительную независимость человека от общества, его нетождественность социуму, но и, напротив, подчеркивать полное отсутствие личной свободы большинства населения; достаточно вспомнить о собственности восточных деспотов на все богатства и всех живущих в границах их государств, о собственности рабовладельцев на рабов, феодалов на землю; в то же время личной представляется и собственность ветерана-легионера на его земельный надел, ремесленника на мастерскую и так далее.

Частная собственность характеризуется отделенностью работника от условий его труда, тем самым она делает участие в общественном хозяйстве единственным средством удовлетворения материальных интересов субъекта производства.Частная собственность выступает атрибутом этапа зрелости экономического общества; именно в ней запечатлены его основные закономерности, именно она отражает проникновение экономического типа отношений не только в сферу обмена, но и в сферу производства. В отличие от форм личной собственности, множественность которых соответствовала разнообразию путей становления завершенной экономической системы, частная собственность не столь разнообразна. Феноменально, но отделение работников от средств производства, которое, казалось бы, должно было стать основой самых жестоких форм подавления, открыло дорогу к ранее неизвестному уровню политической, а позднее и социальной свободы.

Частная собственность возникла там и тогда, где и когда индивидуальная производственная деятельность субъекта хозяйствования не только стала доказывать свою общественную значимость посредством свободных товарных трансакций, но и начала ориентироваться на присвоение всеобщего стоимостного эквивалента. Весьма характерно мнение Ю.Хабермаса, который, рассматривая противопоставление сфер социальной, частной и личной жизни, в качестве аксиомы, не нуждающейся в доказательстве, утверждает, что "рыночную сферу мы называем частной"; более того, он говорит об определенном тождестве частной и экономической деятельности[215] , что, с учетом немецкой терминологии в его оригинальных текстах, лишь усиливает мысль об ограниченности частной собственности пределами экономической эпохи.

Все это дает нам основание полагать, что фундаментом институциональной структуры постэкономического общества служит

–

[215] – См.: HabermasJ. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. 55, 19.

–

новая форма личной собственности, дающая человеку возможность быть самостоятельным участником общественного производства, зависящим исключительно от того, насколько создаваемые им блага или услуги обладают индивидуальной полезностью для иных членов общества. Парадоксально, но контуры такого подхода содержатся уже в рамках марксовой концепции, когда автор ее отмечает, что переход к новому обществу может быть осуществлен путем замены частной собственности собственностью индивидуальной на основе нового уровня обобществления производства[216] . Учитывая, что, по К.Марксу, такой тип хозяйства предполагает науку в качестве непосредственной производительной силы, можно видеть, насколько примитивным даже с точки зрения самого марксистского учения оказывается тот взгляд на проблему преодоления частной собственности, которого придерживались в нынешнем столетии многие коммунистические идеологи.

Широко распространено мнение о том, что самые острые социальные противоречия могут быть преодолены путем широкого перераспределения прав собственности. Одним из средств такового считается участие широких слоев населения в приватизации и рост доли мелких держателей акций в капитале крупных корпораций.

В последние десятилетия такие процессы действительно идут весьма активно. Если в начале 60-х годов крупным собственникам принадлежало более 87 процентов акций американских компаний, а доля фондов, находившихся под контролем как частных компаний, так и государства, составляла лишь немногим более 7 процентов[217] , то в начале 80-х это соотношение установилось на уровне 66 процентов против 28, а в 1992 году крупные инвесторы владели лишь 50 процентами акций, тогда как различные фонды – 44 процентами. Еще более интенсивно данный процесс развертывался в Великобритании, где соответствующие цифры для 1939, 1963 и 1994 годов составляли 80, 54 и 20 процентов[218] . Если в 1984 году в Соединенных Штатах число взаимных фондов не превышало 1250, то в 1994 году оно достигло 4,5 тыс., а управляемые ими активы возросли за тот же период с 400 млрд. до 2 триллионов долл.[219] ; во второй половине 80-х половина частных лиц, имевших в своей собственности акции, оперировали ими через

–

[216] – См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. Т. 23. С. 773.

[217] – См.: Blast J.R., Kruse D.L. The New Owners: The Mass Emergence of Employee Ownership in Public Companies and What It Means to American Business. N.Y., 1991. P. 54.

[218] – См.: PlenderJ. A Stake in the Future. The Stakeholding Solution. L., 1997. P. 132.

[219] – См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. L.-Thousand Oaks, 1996. P. 76.

–

посредство взаимных фондов. Развитие пенсионных фондов было не менее впечатляющим: их активы выросли с 548 млрд. долл. в 1970 году до 1,7 триллиона в 1989-м и также приблизились в последние годы к цифре в 2 триллиона долл[220] .

О достаточно скромном масштабе приватизационных мероприятий и программ участия работников в капитале их компаний говорят следующие примеры. В Великобритании число держателей мелких пакетов акций возросло между 1983 и 1991 годами с 2 млн. человек, что составляло 5 процентов взрослого населения[221] , до 11 млн., или 27 процентов[222] . В результате в руках работников сосредоточилось не более 10 процентов акций их компаний, а разброс цифр по отдельным предприятиям составлял от 6,5 до 31,9 процента[223] . Однако вскоре большинство продали свои акции, и удельный вес мелких собственников в совокупном акционерном капитале сократился на 40-70 процентов. Всего лишь 200 тыс. новых собственников пошли на то, чтобы вложить часть своих сбережений в акции других предприятий, тем самым положительно оценив свое участие в приватизации[224] . В США в 70-е и 80-е годы была предпринята программа участия служащих в прибыли, получившая название ESOP (Employee Stock Ownership Plan). Ее реализация, однако, также не изменила общей ситуации. Если в 1975 году схемы ESOP применялись в 1601 фирме с 248 тыс. занятых, то в 1989 году – в 10,2 тыс. фирм с 11,5 млн. занятых. Работникам были переданы пакеты ценных бумаг предприятий – в среднем по 7 тыс. долл. на человека. В целом по США в рамках этой программы во владение работников перешли акции на сумму около 60 млрд. долл.[225] , что не превышает 2 процентов от стоимости активов промышленных и сервисных компаний, контролируемых взаимными фондами. Подобный масштаб имели эти формы и в других развитых странах; в Германии к началу 90-х годов не более 1,5 процента рабочих владели долей в акционерном капитале своих компаний, и доля эта, как правило, была весьма ограниченной[226] .