Текст книги "Расколотая цивилизация"

Автор книги: В. Иноземцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 50 страниц)

[192] – Подчеркивающая этот факт И.Грейбель отмечает, что уже через год Индонезии потребовалась экстренная международная финансовая помощь на сумму в 43, а Таиланду – в 17 млрд. долл. (см.: Grabel I. Rejecting Exceptionalism. Reinterpreting the Asian Financial Crises // Michie J., Smith J.G. (Eds.) Global Instability. The Political Economy of World Economic Governance. L.-N.Y., 1999. P. 37).

[193] – См.: Godement F. The Downsizing of Asia. P. 63.

[194] – См.: Islam I., ChowdhuryA. Asia-Pacific Economies. A Survey. P. 203-205, 230-232, 259-260; Yip G. S. Asian Advantage. P.65, 225; Murray G. Vietnam: Dawn of a New Market. P. 41.

[195] – См.: Tan Kong Yam. China and ASEAN. P. 120.

рос, фактическим слиянием в этих странах политики и экономики, действий государства и частных инвесторов[196]. В значительной мере это стало следствием общей увлеченности развивающимися рынками, поглощавшими в течение десятилетия – с середины 80-х по середину 90-х годов – до 175 млрд. долл. ежегодно[197]. В силу того, что страны Юго-Восточной Азии демонстрировали устойчивый хозяйственный рост, они не могли не казаться наиболее удачным местом размещения столь высокорискованных инвестиций. С 1986 по 1995 год прямые иностранные инвестиции в наиболее значимые экономики региона – Малайзию, Индонезию и Таиланд – выросли в 18-30 раз[198]. Несмотря на снижение темпов экономического роста, приток инвестиций становился все более активным, и прямые капиталовложения иностранных компаний в страны региона за один только 1996 год составили 93 млрд. долл., увеличившись за пять предшествующих лет более чем в три раза[199]. Еще более неправдоподобным образом росли финансовые потоки, направляемые на местные фондовые рынки. Если в 1990 году их объем не превосходил 2 млрд. долл., то за 1990-1994 годы в целом он составил 42 млрд. долл. [200], а в одном лишь 1996 году – более 14 млрд. долл. К этому времени не менее 960 американских взаимных фондов специализировались на операциях на развивающихся рынках, причем около половины из них оперировали исключительно с ценными бумагами стран ЮВА, контролируя активы, стоимость которых приближалась к 120 млрд. долл.

[201] Соответственно повысились и котировки на фондовых рынках. Так, рыночная капитализация китайских компаний, представляющих страну с более чем миллиардным населением и гигантским хозяйственным потенциалом, составляла в 1994 году около 44 млрд. долл., тогда как соответствующий показатель для 19-миллионной Малайзии достигал почти 200 млрд. долл. С середины 70-х по середину 90-х годов фондовые индексы выросли в Корее более чем на 1600, а в Таиланде и Малайзии – более чем на 1700 процентов[202]. В 1995 году капитализация всех развивающихся рынков не превышала 1,2 триллиона долл. [203]; на следующий год этот показатель вырос до 2,2 триллиона долл. В 1996 году, в момент максимальной

[196] – См.: Soros G. The Crisis of Global Capitalism. [Open Society Endangered]. P. 110.

[197] – См.: Shutt H. The Trouble with Capitalism. An Inquiry into the Causes of Global

Failure. L.– N.Y, 1998. P. 123.

[198] – См.: Tan Kong Yam. China and ASEAN. P. 119.

[199] – См. The Economist. 1998. February 7. P. 142.

[200] – См. Islam I., Chov/dhuryA. Asia-Pacific Economies. A Survey. P. 56.

[201] – См. McCulloch R., Petri P.A. Equity Financing of East Asian Development // 3d.) Capital Flows and Financial Crises. Ithaca (N.Y.)-L., 1998. P. 161, 165.

[202] – См..Henderson С. Asia Falling. P. 21.

[203] – Mobius M. Mobius on Emerging Markets. L., 1996. P. 182.

экспансии, капитализация рынков пяти наиболее пораженных впоследствии кризисом стран ЮВА – Гонконга, Малайзии, Сингапура, Южной Кореи и Таиланда – составляла 1,15 триллиона долл., или более половины капитализации всех развивающихся рынков. Если в этот период капитализация рынков постиндустриальных стран редко превышала 100 процентов их годового ВНП, то соответствующие показатели для Сингапура, Малайзии и Гонконга составляли 259, 452 и 631 процент[204].

Однако даже средств, поступавших от частных иностранных инвесторов, оказывалось недостаточно для поддержания темпов роста, замедлявшихся по мере достижения новых уровней промышленного развития. В этой ситуации в большинстве азиатских стран правительства предприняли ряд мер, направленных на стимулирование роста, сделав упор на дотации и кредиты. Посредством укрепления финансовых институтов, созданных вокруг крупнейших корпораций (как в Южной Корее) или отдельных правящих кланов (как в Индонезии), а также через прямое предоставление кредитов государственными банками правительства стремились стимулировать хозяйственный рост и повысить объемы экспорта. Последствия для экономики оказались самыми неблагоприятными. С одной стороны, промышленные компании, имея доступ к дешевым кредитам, окончательно перестали ориентироваться на высокую эффективность производства. Нельзя в этой связи не упомянуть США, нынешнего лидера в мировом рейтинге конкурентоспособности: здесь в 90-е годы финансирование дополнительных капиталовложений крупнейших компаний на 82 процента осуществлялось за счет внутренних источников и лишь на 14 процентов – за счет привлеченных средств; что же касается эмиссии акций, то с 1987 по 1994 год крупные американские компании израсходовали больше средств на выкуп части обращавшихся на рынке собственных ценных бумаг, чем получили от размещения новых выпусков[205]. В Азии дела обстояли иначе. В 1988 году 30 крупнейших корейских chaebol привлекли кредитов на сумму в 65 млрд. долл., что составляло на тот момент 39 процентов ВНП страны[206]; к 1997 году процентные выплаты по этим займам стали настолько велики, что совокупные доходы 30 этих корпораций опустились ниже уровня, необходимого для их покрытия, и оно стало осуществляться из новых ссуд[207]. В Малайзии объемы выданных предприятиям кредитов выросли с 85 процентов ВНП во

[204] – См.: McCulloch R., Petri P.A. Equity Financing of East Asian Development. P. 174.

[205] – См.: Korten D.C. The Post-Corporate World. Life After Capitalism. San Francisco, 1999. P. 54.

[206] – См.: Bello W., Rosenfeld S. Dragons in Distress. P. 71.

[207] – См.: Soros G. The Crisis of Global Capitalism. P. 139.

второй половине 80-х годов до 160 процентов ВНП накануне финансового кризиса[208]. В Индонезии к середине 90-х годов суммарные инвестиции в одобренные правительством программы развития промышленного производства и инфраструктуры достигли 78 млрд. долл., причем значительную часть средств должны были предоставить и без того перегруженные долгами государственные банки[209]. Кризис разразился бы гораздо раньше, если бы банки не получали значительные средства в виде депозитов населения; определенную роль сыграло и то, что существенная часть иностранных портфельных инвестиций направлялась в акции финансовых компаний и банков (так, в 1996 году более 57 процентов всех вложений в акции тайских компаний составляли средства, потраченные на приобретение акций банков и других финансовых институтов[210]). Однако увлечение краткосрочными кредитами (составлявшими в Малайзии в 1996 году 43,3 процента всех инвестиций против 13,2 процента в 1995 году[211]) приобретало эффект пирамиды, которая рано или поздно должна была рухнуть.

Особый драматизм ситуации, сложившейся к середине 90-х годов, заключался в том, что высокие нормы накопления не давали возможности развить внутренний рынок для большинства производимых в странах Юго-Восточной Азии товаров, а их экономики не могли не только развиваться, но даже поддерживать достигнутый уровень без благоприятных условий экспорта и постоянного притока инвестиций извне. Однако возможности мобилизации внутренних ресурсов оказались близки к исчерпанию, а задачи интеграции в высший эшелон индустриальных держав (Южная Корея, например, была в 1996 году принята в ОЭСР) требовали невиданных затрат. Так, в 1995 году Мировой банк определил потребности Вьетнама только в области создания современной производственной инфраструктуры в 20 млрд. долл. [212] (приблизительно в такую же сумму МВФ оценил пакет кредитной помощи России летом 1998 года, не размороженный полностью до сих пор). Аналогичные программы в Индонезии, Таиланде, Малайзии и на Филиппинах потребуют, по тем же оценкам, около 440 млрд. долл. [213], а для Китая эта цифра достигает 500 млрд. долл. [214] Вне

[208] – См. McLeodR.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 92.

[209] – CM. Robinson R., Goodman D.S.G. (Eds.) The New Rich in Asia. P. 95.

[210] – См. Phongpaichit P., Baker Ch. Thailand's Boom and Bust. P. 101.

[211] – CM. McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 89.

[212] – См. Murray G. Vietnam: Dawn of a New Market. P. 110-111.

[213] – См. French P., Crabbe M. One Billion Shoppers. Accessing Asia's Consuming Passions and Fast-Moving Markets – After the Meltdown. L., 1998. P. 158.

[214] – См. Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 4, 6-7, 37.

шняя торговля также перестала быть панацеей; огромные масштабы импорта высокотехнологичной продукции, патентов и сырья привели к тому, что торговый и инвестиционный дефицит Южной Кореи достиг 23 млрд. долл. [215], а внешний долг Тайваня вырос с 4 до 14 процентов ВНП только за период с 1990 по 1994 год[216]. Примеры можно продолжить.

Ориентация на внешние рынки, между тем, была и остается одной из идеологических основ азиатской модели индустриализации. Выше мы отмечали, что в Японии в 70-е и 80-е годы низкие цены на экспортируемые товары сочетались с исключительно высокими ценами на внутреннем рынке, и это означало приверженность протекционистской политике; в Китае и других странах Азии сложилась ситуация, когда внутренние цены на большинство потребительских товаров оказывались гораздо выше мирового уровня (в Китае от 44 до 156 процентов[217]) в первую очередь вследствие откровенного демпинга, применявшегося для завоевания и сохранения позиций на рынках постиндустриальных держав.

К середине 90-х годов во внешней торговле азиатских стран стали очевидными несколько негативных тенденций. Во-первых, отношение объемов экспорта к ВНП достигло значений, свидетельствующих о явно гипертрофированной зависимости этих государств от внешнего рынка. В отличие от развитых стран, где доля поставляемой на экспорт продукции составляет не более 7-8 процентов, в азиатских государствах она достигает намного больших значений – 21,2 процента в Китае, 21,9 в Индонезии, 24,4 на Филиппинах, 26,8 в Южной Корее, 30,2 в Таиланде, 42,5 на Тайване, 78,8 в Малайзии и фантастического уровня в 117,3 и 132,9 процента соответственно в Гонконге и Сингапуре[218]. Наименее "зависимая" от экспортно-импортных операций Индонезия (суммарное отношение экспорта и импорта к ВНП составляет в данном случае 47 процентов) вдвое превосходит по этому показателю Японию (23 процента) [219]. Возведенный в абсолют, принцип экспортной ориентированности развивающихся экономик привел к тому, что в 80-е годы экономический рост Южной Кореи и Тайваня на 42 и 74 процента соответственно был обусловлен закупками промышленной продукции этих стран со стороны одних только

[215] – См.: Moody К. Workers in a Lean World. Unions in the International Economy. L.-N.Y., 1997. P. 13.

[216] – См.: Rohwer J. Asia Rising. How History's Biggest Middle Class Will Change the World. L, 1996. P. 16.

[217] – См.: Chai J.C.H. China: Transition To a Market Economy. Oxford, 1997. P. 150.

[218] – См.: Goldstein M. The Asian Financial Crisis. P. 27.

[219] – См.: Katz. R. Japan: The System That Soured. P. 251.

США[220]; для Бразилии американский импорт обеспечивал более половины, а для Мексики – почти 85 процентов положительного сальдо торгового баланса[221]. Более того, в условиях начавшегося в 1997 году финансового кризиса сократились объемы региональной торговли: экспорт продукции в соседние страны только в первой половине 1998 года снизился на 10 процентов в Южной Корее, на 21 процент – в Малайзии, на 24 – на Тайване и на 28 процентов – в Индонезии[222]. Единственным выходом эти государства по-прежнему считали наращивание экспортных поставок своей продукции в развитые страны. Во-вторых, зависимость стран Юго-Восточной Азии от постиндустриального мира приобрела явно диспропорциональный характер. Доля, приходящаяся в экспорте большинства этих стран на США, Западную Европу и Японию, составляет, как правило, от 45 до 60 процентов, в то время как торговый оборот развитых стран лишь в малой мере ориентирован на государства-члены АСЕАН и новые индустриальные страны Азии (их доля в торговом обороте Франции и Италии составляет 4,3 процента, Германии – 5,5, Великобритании – 7,7, США – 16,3, и только показатель Японии значительно выше – 30,4 процента[223]). Таким образом, потеря азиатских рынков для постиндустриального мира была бы несоизмеримо менее значимой, чем потеря рынков Европы и США для стран Азии. И, наконец, в-третьих, в 1995-1996 годах рост экспортных поставок из Азии стал явно замедляться. Если в 1995 году объем экспорта из Южной Кореи вырос более чем на 30 процентов, из Малайзии – на 26, из Китая – на 25, а из Таиланда – на 23 процента, то соответствующие показатели в 1996 году составили уже 4,2, 4,0, 1,5 и 0,5 (по иным оценкам – 0,1) процента[224]. В связи с этим текущий дефицит платежного баланса стран Юго-Восточной Азии достиг в 1996 году 36,5 млрд. долл., увеличившись в течение одного года более чем на 10 процентов.

Как мы уже отмечали, основной проблемой, обусловливающей несамодостаточный характер развития азиатских стран, является ограниченность внутреннего потребительского рынка. Если принять в качестве критерия стандартов потребления, близких постиндустриальным, сумму годового дохода в 25 тыс. долл. на семью, то из насчитывающихся в современном мире 181 млн. таких семей 79 процентов приходятся на развитые страны (36 – на Се

[220] – См.: Thurow L. Head to Head. P. 62.

[221] – См.: Reich R.B. Tales of a New America. The Anxious Liberal's Guide to the Future. N.Y., 1987. P. 56.

[222] – См.: Godement F. The Downsizing of Asia. P. 183, 182.

[223] – См.: Goldstein M. The Asian Financial Crisis. P. 22.

[224] – См.: Henderson С. Asia Falling. P. 54; Goldstein M. The Asian Financial Crisis. P. 16.

верную Америку, 32 – на Западную Европу и 11 – на Японию). В Китае, Южной Корее, на Тайване, в Индонезии и Таиланде – пяти ведущих новых азиатских "тиграх" – в 1990 году проживало не более 12 млн. семей с таким уровнем благосостояния[225], что в 4 раза меньше их числа в США или Европейском сообществе. Характерно, что последствия бума 90-х годов не особенно сказались на положении большинства населения этих стран: так, в Таиланде доходы наиболее высокооплачиваемых 10 процентов населения в течение этого периода выросли втрое, тогда как наименее состоятельных 10 процентов не изменились[226]; бедность к середине 1998 года достигла тех же масштабов, которыми она отличалась в 1981-м[227]. На этом фоне к середине 1997 года Индонезия, Малайзия, Таиланд и Филиппины лидировали среди азиатских стран по числу миллиардеров (15, 15, 13 и 12 соответственно), опережая гораздо более населенную и развитую в промышленном отношении Корею почти вдвое (7 человек) [228]. В то же время социальная группа, которую принято называть средним классом, в этих странах крайне малочисленна: в Индонезии к ней относят не более 4 процентов населения по состоянию на 1990 год, в Таиланде количество профессионалов, технических, административных и управленческих работников составляло в это же время не более 7,6 процента; в Южной Корее численность среднего класса, по подсчетам различных экспертов, колебалась от 10,5 до несколько более 11 процентов в 1985 году[229]. В Сингапуре трое из четырех граждан относили себя, согласно опросам общественного мнения, к среднему классу, однако не следует забывать, что в Корее аналогичный опрос дал результат в 33 процента – почти в три раза более высокий, чем официальные статистические данные[230]. В этом контексте слова о том, что тот средний класс, который сложился в 60-е – 70-е годы как основа устойчивости постиндустриальных стран, сегодня отсутствует во всех странах Юго-Восточной Азии[231], представляются вполне справедливыми. Одно только наличие этой проблемы делало устойчивый хозяйственный рост в этих странах не имеющим перспективы.

Не менее острым оказывается и вопрос зависимости стран Юго-Восточной Азии от остального мира в области образования.

[225] – См.: Morrison I. The Second Curve. Managing the Velocity of Change. L., 1996. P. 122-123, 167.

[226] – См.: Phongpaichit P., Baker Ch. Thailand's Boom and Bust. P. 284-285.

[227] – См.: McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 62-63.

[228] – См.: Hiscock G. Asia's Wealth Club. P. 161.

[229] – См.: Robinson R., Goodman D.S.G. (Eds.) The New Rich in Asia. P. 84, 143, 187.

[230] – См.: Ibid. P. 29.

[231] – См.: Rowen H.S. The Political and Social Foundations of the Rise of East Asia: An Overview // Rowen H.S. (Ed.) Behind East Asian Growth. P. 29.

Неразвитость среднего класса не оставляет возможности для формирования того круга людей, в котором образованность воспринималась бы в качестве значимой ценности, а творческая деятельность была бы органичной и настоятельной потребностью, и это положение не может быть исправлено в ближайшее время. Сегодня лишь в Японии и Южной Корее почти все молодые граждане посещают школу; между тем в Китае и Индонезии только 45-50, а в Таиланде – менее 40 процентов молодежи соответствующей возрастной группы имеют такую возможность[232]. Если во Франции 44 процента выпускников школ поступают в высшие учебные заведения, а в США – до 65 процентов [233], то в Малайзии – не более 12 процентов[234]; в результате не более 7 процентов молодежи в возрасте от 20 до 24 лет обучаются в вузах[235]. Так как при этом большая часть студентов получает образование в технических колледжах и не имеет всесторонней университетской подготовки, молодые специалисты могут успешно работать в сфере использования западных технологий, но не создавать новые. Значение такого типа образования для экономического роста остается незначительным: например, в Японии как в 50-е, так и в 60-е и 70-е годы фактор повышения квалификации работников оставался последним среди десяти наиболее важных составляющих экономического роста[236]. Ориентация на обучение студентов за рубежом, сформировавшаяся в 80-е годы, также не оправдала себя в полной мере, поскольку большинство талантливых студентов, видя перспективы, открывающиеся перед ними в Европе и США, не возвращались домой после окончания учебы. В начале 90-х годов так поступали в среднем более четверти южнокорейских, трети тайваньских и 95 процентов (!) китайских студентов, обучающихся за границей[237]. Таким образом, важнейшие задачи, которые непременно должны опосредовать становление постиндустриального общества, – радикальное повышение уровня жизни и отношение к образованности как к фундаментальной социальной ценности – в новых индустриальных странах в лучшем случае поставлены, но далеко не разрешены. Поэтому резкое обострение экономических проблем в этом регионе вряд ли можно было воспринимать как большую неожиданность.

[232] – См.: The Economist. 1997. August 16. Р. 47.

[233] – См.: McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L., 1995. P. 77.

[234] – См.: The Economist. 1997. August 16. P. 48.

[235] – См.: Snodgrass D.R. Education in Korea and Malaysia // Rowen H.S. (Ed.) Behind East Asian Growth. P. 176.

[236] – См.: Katz R. Japan: The System That Soured. P. 135.

[237] – См.: Morrison I. The Second Curve. P. 17, 16.

К середине 90-х годов предчувствие того, что новые индустриальные страны Юго-Восточной Азии находятся накануне грандиозного экономического кризиса, буквально висело в воздухе. Доклад Дж.Сакса, представленный Институтом Брукингса в 1996 году, свидетельствовал, что большинство стран этого региона имеет крайне неудовлетворительный платежный баланс, темпы роста экспорта замедляются, а банковская система пребывает в тяжелейшем кризисе вследствие неэффективного использования заемных средств[238]. Основной причиной кризиса, на приближение которого эксперты указывали еще несколько лет назад, является, на наш взгляд, невозможность построить современную экономику в относительно короткие сроки на путях массированной мобилизации ресурсов. Курс на ускоренную индустриализацию потребовал от азиатских стран поддерживать доходы своего населения на относительно низком уровне и сдерживать платежеспособный спрос, ориентируясь при этом на внешние рынки. Это, в свою очередь, предполагало реализацию демпинговой политики, снижавшей эффективность национальных экономик. Возникавшие инвестиционные проблемы решались посредством привлечения иностранного капитала, массированного кредитования промышленности и государственных дотаций. При этом низкий уровень жизни населения не позволял, во-первых, формироваться системе постматериалистической мотивации, без которой невозможно самостоятельное технологическое развитие, и тем самым обрекал на постоянное расширение импорта производственных технологий и патентов; во-вторых, он сохранял зависимость этих стран от внешних рынков сбыта, так как внутренний рынок оставался неполноценным, не обладая достаточной емкостью. Именно поэтому хозяйственный прогресс азиатских стран мог продолжаться только до того момента, пока достигавшиеся из года в год успехи поддерживали у инвесторов уверенность в том, что на этих рынках и впредь можно получать сверхвысокие доходы и прибыли. Таким образом, первый же "сбой" в экономическом развитии региона мог привести к серии проблем, способных похоронить все надежды азиатских "тигров" и "драконов" на осуществление тех радужных перспектив, которые, казалось, открывались перед ними в начале 90-х годов. И этот кризис, который не мог не произойти, разразился два года тому назад.

[238] – См.: Strange S. Mad Money. P. 109.

Причины, ход и уроки кризиса

Было бы неверно утверждать, что кризис на азиатских рынках начался 2 июля 1997 года девальвацией таиландского бата. Отказ Банка Таиланда от интервенций в поддержку национальной валюты был неизбежным шагом, так как за несколько месяцев до этого валютные резервы страны сократились с 40 до менее чем 30 млрд. долл., и идти на дальнейшее их снижение казалось невозможным. За один день бат подешевел на 20 процентов, а в течение полугода – более чем в два раза[239]. Столь же объективными были и последовавшие события. 9 и 10 июля Банк Филиппин затратил на поддержание песо более 1 млрд. долл., сохранив резервы, достаточные лишь для двух недель подобных интервенций. 11 июля Банк отказался от защиты национальной валюты, которая в течение дня подешевела на 11,5 процента, а затем повторила путь таиландского бата[240]. В течение второй половины 1997 года были девальвированы фактически все азиатские валюты, причем многие из них подешевели в три и более раз, а максимальный показатель составил для Индонезии 7 раз (с 2430 до 17000 рупий за доллар между июлем 1997 и январем 1998 года[241]); в минимальной степени это коснулось Сингапура и Тайваня, а Гонконг сумел удержать курс гонконгского доллара на докризисном уровне.

Причины такого развития событий были давно известны и обсуждались заранее. Азиатский кризис в некоторой степени воспроизвел основные элементы сценария, по которому развертывались события в Японии после 1990 года, хотя, разумеется, оказался более драматичным. Оценивая его причины и возможные последствия, необходимо, конечно, учитывать значительную роль его финансовой составляющей, на чем обычно акцентируют внимание аналитики, но в то же время следует не упускать из вида ту основу, на которой в конечном счете созрел и разразился кризис, – несовершенство азиатской модели индустриализации.

Признаки ухудшения экономической конъюнктуры в странах ЮВА стали очевидными еще в 1995 году. Выше мы отметили, что в 1996 году было зафиксировано замедление темпов роста ВНП и экспорта всех основных азиатских "тигров", дополнявшееся нарастанием отрицательного сальдо текущего платежного баланса и резким увеличением кредитной массы, искусственно поддержи

[239] – См.: McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 58.

[240] – См.: Henderson С. Asia Falling. P. 115-116.

[241] – См.: McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 42.

вавшей рынок. Все это происходило на фоне двух важных тенденций. С одной стороны, мексиканский дефолт и последовавшая реструктуризация долгов этой страны привели к переосмыслению позиций многих инвесторов по вопросу о целесообразности серьезных вложений в развивающиеся рынки. Следствием стал отток капиталов в США и Европу; если в 1993-1994 годах динамика фондовых индексов на рынках постиндустриальных держав и стран Юго-Восточной Азии была относительно однонаправленной, то к осени 1997 года американский фондовый индекс достиг прироста почти в полтора раза, тогда как сводный индекс, отражающий состояние развивающихся рынков, находился существенно ниже значения 1994 года; при этом тройку лидеров по масштабам понижения составили Таиланд, Мексика и Южная Корея[242]. Если обратиться к картине, сложившейся за полгода до основной волны кризиса, пришедшейся на октябрь-декабрь 1997 года, нетрудно увидеть, что средства, инвестированные в фондовые индексы Таиланда, Филиппин, Малайзии, Сингапура, Южной Кореи и Индонезии в 1994 году, не только не обеспечили доходов, но и принесли убытки, в ряде случаев достигавшие 35 и более процентов[243]. Отток капиталов вызвал естественный рост курса доллара, в первую очередь по отношению к иене, в результате чего японские товары в 1995-1996 годах стали более привлекательными, нежели произведенные в странах ЮВА; следствием этого и стало резкое замедление роста экспортных поставок[244]. Снижение котировок акций на всех азиатских биржах приняло устойчивый характер уже в первой половине 1997 года[245]. С другой стороны, все более явными становились неэффективность индустриального производства и излишнее раздувание кредитной массы, а также искусственное поддержание цен на инвестиционные товары, в первую очередь на недвижимость. Остановимся на этой тенденции более подробно.

С середины 90-х годов в большинстве стран Юго-Восточной Азии фондовый рынок уже не мог способствовать поступлению инвестиций, необходимых для развития производства. Крупные промышленные компании стали ориентироваться на массированное привлечение заемных средств. Ввиду того, что в большинстве азиатских стран имели место тесные связи между государством и бизнесом, а индустриальные гиганты пользовались постоянной поддержкой со стороны правительства, "эти предприятия счита

[242] – См.: The Economist. 1997. February 22. Р. 89.

[243] – См.: The Economist. 1997. May 24. P. 79.

[244] – Подробнее см.: The Economist. 1997. March 1. P. 23-25.

[245] – Подробнее см.: McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 14-16.

лись как бы застрахованными от банкротства, что служило для финансовых институтов мощным стимулом их кредитования вне зависимости от эффективности их деятельности" [246]. Результаты оказались катастрофическими. Спрос на заемные средства делал их использование все дороже и вызывал рост процентных ставок. В этих условиях предприниматели, в первую очередь в Южной Корее, Индонезии и Таиланде, где государство играло наиболее активную роль в экономике, перешли к политике краткосрочных, в том числе и зарубежных, заимствований. Несмотря на то, что государственные бюджеты этих стран продолжали сводиться с профицитом, бремя долга стало непосильным.

Одну из наиболее ярких иллюстраций сложившейся ситуации дает Южная Корея. Эта страна с самого начала ускоренной индустриализации допустила исключительно сильную зависимость своего промышленного развития от размера привлекаемых кредитных ресурсов. Если в 1970 году размер ее внешнего долга не превышал 2,2 млрд. долл., то к 1980 году он вырос в 12,5 раза, до более чем 27 млрд. долл.; при этом почти половина средств, направленных на финансирование программы развития тяжелой и химической промышленности, была получена в виде иностранных займов[247]. Подобная тенденция была характерна как для 80-х, так и для 90-х годов. Между 1992 и 1996 годами объемы полученных страной зарубежных кредитов выросли на 158 процентов, а требования по ним превысили четверть всех международных обязательств стран Юго-Восточной Азии. При этом основная часть заемных средств – 66 процентов – привлекалась не непосредственно промышленными компаниями, а корейскими банками[248], распоряжавшимися ими далее по своему усмотрению. Краткосрочные заимствования к концу 1996 года составляли 63 процента всего объема внешних обязательств, в три раза превосходя при этом объем золотовалютных резервов страны[249], выглядевших в тот период вполне благополучно. Но крупнейшие корпорации (а концентрация производства в Южной Корее столь значительна, что четыре основных промышленных конгломерата обеспечивают более 40 процентов ВНП[250]), являвшиеся наиболее активными заемщиками, стали фактическими банкротами еще до основной волны кризиса, который лишь довел негативные тенденции до их естественного завершения: в мае 1998 года отношение суммарных обязательств кон

[246] – Lee E. The Asian Financial Crisis: The Challenge for Social Policy. Geneva, 1998. P. 19.

[247] – См.: Bellо W., Rosenfeld S. Dragons in Distress. P. 58.

[248] – См.: McLeod R.H., Gamaut R. East Asia in Crisis. P. 72.

[249] – См.: Ibid. P. 66-67.

[250] – См.: Cough L. Asia Meltdown. The End of the Miracle? P. 20.

церна "Хюндаи" к его акционерному капиталу составляло более 570 процентов, а объемы реализации на внутреннем рынке снизились почти вдвое[251]. Следует иметь в виду, что такой показатель не был чем-то экстраординарным (еще до начала кризиса среднее его значение для промышленных компаний, участвовавших в соответствующем листинге сеульской биржи, достигало 300 процентов[252]). Летом 1997 года превышение суммой корпоративного долга акционерной стоимости компаний составило у "Дэу" 3,38 раза, у "Хюндаи" – 4,39, у "Киа Моторс" – 5,23, у "Халла" – 20,7, а у корпорации "Джинро" – 86 раз (!)[253]. В конце того же года первые две были объявлены банкротами; суммарные обязательства "Киа" достигали на тот момент 10, а "Ханбо" – 6 млрд. долл. [254] Согласно подсчетам корейских и американских экспертов, около 20 процентов всех банковских кредитов в конце 1997 года были полностью безнадежными, а вывод банковской системы страны из кризиса, по минимальным оценкам, требовал 60-100 млрд. долл. [255]