Текст книги "Расколотая цивилизация"

Автор книги: В. Иноземцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц)

Во-первых, одним из самых существенных и очевидных последствий первого нефтяного шока стало начало структурной перестройки американской экономики, в результате чего наметились первые шаги к ускоренному развитию нематериалоемких отраслей и свертыванию наиболее неэффективных производств. С 1970 по 1983 год доля транспорта в валовом национальном продукте США

–

[38] – См.: Сырьевой кризис современного капитализма. М., 1980. С. 186.

[39] – См.: Schilling A. G. Deflation. How to Survive and Thrive in the Coming Wave of Deflation. N.Y., 1999. P. 268.

[40] – См.: Kenwood A. G., Lougheed A.L. The Growth of the International Economy 1820-1990. P. 248.

[41] – См.: Fridson M.S. It Was a Very Good Year. P. 175.

[42] – Подробнее см.: Wallerstein I. After Liberalism. N.Y., 1995. P. 54-56.

–

снизилась на 21 процент, сельского хозяйства – на 19, строительства -более чем на треть. При этом доля отраслей сферы услуг выросла почти на 5 процентов, торговли – на 7,4, а телекоммуникаций – более чем на 60 процентов [43]. Во второй половине 70-х годов резко усилилась роль ранее малозаметных информационных отраслей, а также тех ее хозяйств, которые специализировались на производстве вычислительной техники и программного обеспечения. В это же время на рынок стали поступать качественно новые товары, определившие лицо потребительского рынка конца XX века, – персональные компьютеры, системы сотовой и спутниковой связи и т.д.

Во-вторых, одним из приоритетов в промышленности стало снижение энергоемкости производства. На протяжении 1973-1978 годов в индустриальном секторе в расчете на единицу продукции потребление нефти снижалось в США на 2,7 процента в годовом исчислении, в Канаде – на 3,5, в Италии – на 3,8, в Германии и Великобритании – на 4,8, а в Японии – на 5,7 процента. В результате с 1973 по 1985 год валовой национальный продукт стран-членов ОЭСР увеличился на 32 процента, а потребление энергии – всего на 5 [44]. Во второй половине 70-х годов возникли первые прецеденты существенного влияния новых технологий на цены, складывающиеся на рынке природных ресурсов. Создание корпорацией "Кодак" метода фотографирования без применения серебра резко сократило рынок этого металла; то же самое произошло, когда компания "Форд" объявила о появлении катализаторов на основе заменителя платины, а производители микросхем отказались от использования золотых контактов и проводников [45]. Эти процессы положили начало тенденции, которая впоследствии позволила заявить, что "сегодня мы живем в мире фактически неограниченных ресурсов – в мире неограниченного

богатства"[46].В-третьих, и это обстоятельство представляется исключительно важным, кризис 1973-1975 годов обнаружил не только зависимость развитых стран от поставщиков ресурсов (она стала активно преодолеваться во второй половине 70-х), но и зависимость их промышленных компаний от спроса на воспроизводимые, создаваемые в массовом масштабе материальные блага. К середине 70-х на каж

–

[43] – См.: Проблемы энергообеспечения в капиталистических странах в условиях современной энергетической ситуации. М., 1987. С. 24.

[44] – См.: McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L" 1995. P. 132.

[45] – См.: Piker P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990. P. 5.

[46] – Ibid.

–

дых двух американцев приходился автомобиль, 99 процентов всех семей имели телевизоры, холодильники и радиоприемники, более 90 процентов -пылесосы и автоматические стиральные машины [47]. В таких условиях жизненно важным условием экономической экспансии стала переориентация производства на те отрасли, которые могли не только обходиться минимальным объемом ресурсов, но и создавать продукт, новый для рынка, не насыщающий его столь явным образом. Все это придало заметный импульс развитию наукоемких отраслей промышленности и изменило тенденции в оплате труда: заработная плата неквалифицированных работников стала резко снижаться по сравнению с доходами квалифицированных.

В-четвертых, в результате увеличения издержек снизилась конкурентоспособность американских производителей, а в силу роста налогов и повышения финансовой нестабильности активизировался процесс бегства капиталов из страны. Оба этих, на первый взгляд безусловно отрицательных, фактора в действительности сыграли огромную позитивную роль. На американском рынке впервые в массовом масштабе появились дешевые импортные товары (согласно проведенным подсчетам, в период с 1972 по 1982 год доля американских товаров, встречавшихся на внутреннем рынке с конкурирующей продукцией зарубежных производителей, выросла с 20 до 80 процентов [48]), что привело к пересмотру ориентиров эффективности, принятых в национальной промышленности. Иными словами, Запад столкнулся с первыми прецедентами той жесткой конкуренции с новыми индустриальными странами, пик которой пришелся на 80-е годы. Бегство же капиталов имело своим следствием резкий рост числа оффшорных зон, более свободный перетек капитала и появление целого ряда новых финансовых инструментов (специальных прав заимствования, евродолларов и т.д.), что не в последнюю очередь позволило западному миру выжить в кризисной волне 80-х [49].

Таким образом, кризис 1973-1975 годов стал как бы важным уроком "грядущему постиндустриальному обществу", смысл которого заключался в том, что переход к постиндустриализму не может не сопровождаться радикальным изменением многих ранее сложившихся связей и отношений. Глядя на тот период с высоты опыта 80-х и 90-х годов, многие исследователи обратили внима

ние на целый ряд взявших там начало феноменальных перемен. Их значение столь велико, что мы должны хотя бы вкратце остановиться на некоторых из них.

–

[47] – :См.: Piore M.J., Sabel Ch.F. The Second Industrial Divide. P. 184.

[48] – См.: Hampden-Tumer Ch., Trompenaars F. The Seven Cultures of Capitalism. Value Systems for Creating Wealth in the United States, Britain, Japan, Germany, France, Sweden and the Netherlands. L., 1994. P. 2.

[49] – См.: Soros G. The Crisis of Global Capitalism. [Open Society Endangered]. L., 1998. P.108.

–

Критическая точка постиндустриальной трансформации

Первая половина 70-х годов положила начало важнейшим тенденциям, приведшим в конечном счете к постэкономической трансформации. Некоторые из них к настоящему времени серьезно модифицировались, некоторые оказались даже отчасти преодолены, однако самые сущностные из них сохраняют свое значение. Остановимся здесь на наиболее важных.

Первое, о чем обычно говорят в данном контексте современные социологи, – это темпы экономического роста. Внимание, уделявшееся данному вопросу в первой половине 70-х, было поистине беспрецедентным: более 13 процентов всех докторских диссертаций, представленных к защите в американских университетах, было посвящено именно этой проблеме [50]. Последнее не удивительно: если между 1965 и 1973 годами экономики стран-членов ОЭСР росли в среднем на 5 процентов в год, то в 1974 году рост замедлился до 2 процентов, а в 1975-м девять из этих стран ОЭСР обнаружили спад, достигавший -2,1 процента в год. В целом же десятилетие 1974-1984 годов ознаменовалось для западных экономик ростом, не превышающим 2 процентов в год [51]. В США это замедление было не столь заметно: темпы роста, составлявшие в 1950-1973 годах 3,6 процента, снизились в 1974-1990 годах до 2,4, однако по целому ряду сопутствующих показателей ситуация выглядела далеко не утешительной. По подсчетам Н.Спалбера, "вплоть до 1973 года темпы роста физического капитала в расчете на одного рабочего составляли в среднем два процента в год, а в период с 1974 до 1990 года -0,6 процента в год... До 1973 года годовые темпы роста ВНП на душу населения составляли 2,1 процента, а после 1973 года – 1,5 процента (т.е. при прежних темпах роста доход на душу населения удвоился бы за 43 года, а при нынешних – за 47 лет)" [52]. Особенно драматичным оказалось, как и можно было предвидеть, снижение темпов роста в традиционных отраслях: так,

–

[50] – См.: Hobsbav/m E. On History. L" 1998. Р. 98.

[51] – См.: Pierson Ch. Beyond the Welfare State? P. 145.

[52] – Spulber N. The American Economy. The Struggle for Supremacy in the 21st Century. Cambridge, 1997. P. 225.

–

в 1973-1979 годах они составили в обрабатывающей промышленности США 1,8 процента против 2,87 в 1948-1973 годах, на транспорте – соответственно 0,15 и 2,31, в сельском хозяйстве – 0,11 и 4,64, в строительстве – 2,02 и -0,58, в добывающей промышленности – 5,56 и -4,02; в целом же по сфере материального производства произошло падение темпов с 3,21 до 0,71 процента [53]. В результате накануне наступления нынешней фазы подъема, в 1993 году, американская экономика производила на 1,2 триллиона долл. меньше товаров и услуг, чем в том случае, если бы она развивалась прежними темпами; при этом за двадцать лет, прошедших с 1973 по 1993 год, суммарный объем подобных потерь составил около 12 триллионов долл., то есть почти 40 тыс. долл. на каждого гражданина Соединенных Штатов, независимо от его возраста [54].

Вторая тенденция, тесно связанная с первой, также не обойдена вниманием исследователей. Это резкое снижение производительности и крен в сторону экстенсивного развития экономики. Во многих работах по данной тематике подчеркивается, что на протяжении предшествующих ста лет темпы роста производительности в американской экономике устойчиво повышались: если со времен Гражданской войны до конца XIX столетия они составляли около 2 процентов в год, то с начала века до второй мировой войны – уже 2,3 процента, а после войны выросли до 2,7 процента в год (некоторые авторы называют и 3,0 процента) [55]. Во второй же половине 70-х рост производительности в экономике США не превышал 0,63 процента в год; детальные исследования показывают, что с 1973 года по настоящее время средний темп роста не превышает 1 процента, причем, как часто отмечается, это происходит "по причинам, остающимся неясными" [56]. Однако в этом аспекте наиболее существенным представляется скорее не сам факт снижения производительности, а признание (пусть и неявное) невозможности ее адекватной оценки в целом ряде отраслей производства. Ц.Грилич прямо указывает, что сегодня экономика состоит из секторов, подлежащих и не подлежащих количественной оценке; к первым он относит сельское хозяйство, добывающую и обрабатывающую промышленность, транспорт, связь и коммунальное хозяйство, ко вторым – строительство, торговлю, финансы, всю сферу услуг и деятельность правительственных уч

–

[53] – См.: Information Technology and Service Society. A Twenty-First Century Lever. Wash., 1994. P. 33.

[54] – См.: Madrick J. The End of Affluence. The Causes and Consequences of America's Economic Dilemma. N.Y., 1995. P. 4.

[55] – См.: Ibid. P. 14; см. также: Information Technology and Service Society. P. 33.

[56] – Davis В., WesselD. Prosperity. P. 9.

График 5-1 Валовой внутренний продукт на человеко-час (тыс. долл. в ценах 1982 года, США, 1948-1990)

график

Источник: Griliches Z. Productivity, RD, and the Data Constraint // NeffD., Siesfeld G.A., Cefola J. (Eds.) The Economic Impact of Knowledge. Boston– Oxford, 1998. P. –216.

–

реждений. Предлагая подобную классификацию, автор наглядно демонстрирует, что до начала 70-х годов динамика производительности в экономике в целом и в каждом из этих секторов в отдельности фактически совпадала, тогда как позже наметились совершенно противоположные тенденции (см. график 5-1), которые, по его мнению, и обеспечили замедление общего темпа роста производительности [57]. Эту оценку мы считаем исключительно важной, так как она подводит нас к следующей проблеме, разработанной недостаточно глубоко, но тем не менее представляющей значительный интерес – как чисто теоретический, так и прикладной.

Речь идет о третьей тенденции, сопутствующей постэкономической трансформации и заключающейся в том, что традиционные показатели, отражавшие динамику индустриальных экономик, все более явно обнаруживают сегодня свою неадекватность. Становится очевидным, что валовые показатели, и в первую очередь ВНП, далеко не в полной мере отражают подлинные характе

–

[57] – См.: GrilichesZ. Productivity, RD, and the Data Constraint //NeefD., Siesfeld G.A., Cefola J. (Eds.) The Economic Impact of Knowledge. Boston-Oxford, 1998. P. 216.

–

ристики развития современной экономики [58]. Уже с конца 60-х годов ряд исследователей начал поиск путей построения альтернативных индикаторов, которые позволяли бы учитывать в экономической статистике два новых фундаментальных фактора, оценка которых имеет исключительное значение для постиндустриального хозяйства: влияние роста и совершенствования человеческого капитала и "удовлетворенности жизнью" в целом, а также состояние окружающей среды и природных ресурсов. Первые попытки такого рода были предприняты в конце 60-х и начале 70-х годов, когда Комиссия американской Академии точных и гуманитарных наук под руководством Д.Белла приступила к работе по подготовке так называемой Системы социальных счетов, а профессора Дж.Тобин и У.Нордхаус из Йельского университета предложили показатель, названный ими "индикатором экономического благосостояния" -Measure of Economic Welfare (MEW), по сути дела производный от успешно использовавшегося в то время в японской статистике параметра "чистого национального благосостояния" – Net National Welfare (NNW) [59], хотя и отличавшийся от него по четырем направлениям. Как подчеркивает в этой связи Дж.Кобб: "Прежде всего, первый не указывает такие неизбежные издержки, как стоимость ежедневного проезда на работу из пригорода в город, налоги на содержание полиции, санитарной службы, ремонт дорог и обеспечение обороноспособности страны. Во-вторых, этот показатель определяет стоимость основных услуг, отдыха, работы вне рынка. В-третьих, он признает, что дополнительный доход горожан не всегда дает экономическую выгоду, и предполагает вычитание стоимости "неудобств городской жизни". В-четвертых, авторы подчеркивают необходимость устойчивости экологического благосостояния. Для этого часть производимого каждый год продукта должна реинвестироваться в целях развития промышленного производства, обеспечивая таким образом потребности растущего населения. Чтобы получить подлинный, т.е. устойчивый, показатель экономического благосостояния (MEW), эту часть продукта, не подлежащую потреблению в настоящее время, следует вычесть" [60].

Расчеты Дж.Тобина и У.Нордхауса свидетельствуют о том, что, хотя динамика ВНП и MEW на протяжении тридцати лет (с 1935

–

[58] – Подробнее см.: Ayres R.U. Turning Point. An End to the Growth Paradigm. L., 1998. P. 106; Daly H.E. Beyond Growth. The Economics of Sustainable Development. Boston, 1996. P. 28.

[59] – См.: Henderson H. Paradigms in Progress. Life Beyond Economics. San Francisco, 1995. P. 148.

[60] – Cobb J.B., Jr. Sustainability. Economics, Ecology, and Justice. Maryknoll (N.Y.), 1992. P.59-60.

–

по 1965 год) и однонаправлена, разрыв в темпах роста данных показателей оказывается весьма значительным. Так, если с 1935 по 1945 год показатель ВНП вырос в США почти на 90 процентов, то рост MEW не превысил 13 процентов; аналогичные цифры для 1947-1965 годов составили 48 и 7,5 процента[61]. Последующие оценки показали, кроме того, что после 1973 года индекс MEW впервые обнаружил тенденцию к падению (отмечавшуюся, однако, лишь до 1981 года). Между тем Г.Дэли и Дж.Кобб усомнились в этих расчетах, поскольку, по их мнению, они по-прежнему основываются на валовых показателях (например, учитывают расходы на здравоохранение и образование вместо того, чтобы опираться на реальное улучшение здоровья и образованности нации, то есть смешивают затраты на формирование человеческого капитала с полученным эффектом), а также не учитывают вызываемого хозяйственной деятельностью разрушения окружающей среды. С учетом своей критики, они предложили "индекс устойчивого экономического благосостояния" (Index of Sustainable Economic Welfare) [62], динамика которого качественно отличается от динамики ВНП (см. график 5-2). Приводя все эти сведения, мы не ставим своей целью поддержать одно из научных направлений, сформировавшихся в оценке адекватности того или иного показателя экономической динамики; мы всего лишь обращаем внимание на факт разнонаправленного движения традиционных экономических индикаторов и показателей, более приспособленных для оценки постиндустриальной реальности; кроме того, нам важно отметить, что в современной экономике возникают все новые участки и секторы, рост и развитие которых не могут быть отражены ни в традиционных, ни даже во вновь вводимых в оборот показателях. Момент же, к которому относится появление этого растущего несоответствия, все авторы, вне зависимости от занимаемой ими позиции, относят к периоду между 1973 и 1979 годами[63].

Четвертая тенденция имеет особое значение и будет подробно рассмотрена в последней части книги. Речь идет о резком углублении социального неравенства, начавшемся во второй половине 70-х годов. Вначале большинство исследователей объясняло это тем, что повышение нефтяных цен в разной степени затронуло

–

[61] – См.: Ayres R.U. Turning Point. P. 109.

[62] – См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989; Cobb C., Halstead Т., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.

[63] – См.: KuttnerR. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86; Wewaecker E.U., von, LovinsA.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth -Halving Resource Use. The New Report to the Club of Rome. L., 1997. P. 279.

–

ГРАФИКИ

богатых и бедных граждан; затем в качестве основной причины рассматривалось замедление экономического роста (и это вполне удовлетворительно объясняло, например, то обстоятельство, что в 60-е годы и начале 70-х реальные доходы на душу населения росли на 2,4 процента в год, тогда как во второй половине 70-х и в 80-е – всего на 1,4 процента[64]); позднее акцент был перенесен на проблемы, с которыми столкнулось государство в финансировании социальных программ, направленных на искоренение бедности. Однако независимо от характера объяснений один принципиальный факт остается неизменным: в начале 70-х годов прекратилось снижение доли граждан, находящихся за чертой бедности. Если в 1939 году около половины населения США составляли семьи с доходом ниже современного уровня бедности (пересчитанного в сопоставимых ценах), то в середине 70-х их количество сократилось до 11,6 процента, а к 1992 году вновь возросло до 14,5 процента[65]. Более того. Именно после 1973 года материальное положение многих работников, в первую очередь занятых в массовом промышленном производстве и сфере услуг, существенно ухудшилось[66]. Согласно подсчетам экспертов, между 1977 и 1992 годами наименее обеспеченные 10 процентов населения потеряли около 20 процентов своих доходов (в то время как наиболее состоятельные 5 процентов увеличили свои доходы почти на 60 процентов) [67]; характерно также, что сегодня средний работник в сфере материального производства только для того, чтобы обеспечить себе уровень жизни, соответствующий (с учетом инфляции) 1973 году, должен трудиться на 6 недель в году больше[68]. В результате, если за 23 года, с 1950 по 1973 год, средний доход типичной американской семьи вырос на 110 процентов, то затем он трижды снижался в абсолютном выражении (в 1973-1975, 1980-1983 и 1988-1992 годах), а в целом за следующие 23 года, с 1973 по 1996 год, его рост составил всего 15 процентов[69]. На этом фоне доходы высокооплачиваемых лиц быстро росли как в силу чисто экономических причин, так и вследствие трансформации структуры общественного производства, в котором основное место занимали высокотехнологичные отрасли, требовавшие

–

[64] – См.: Spulber N. The American hconomy. r. 225.

[65] – См.: Hermstein R.J., Murray Ch. The Bell Curve. P. 128.

[66] – CM.: Mishel L., Bernstein J., Schmitt J. The State of Working America 1998-99. Ithaca (N.Y.)-L, 1999. P. 49.

[67] – См.: Piven F.F., Cloward R.A. Regulating the Poor. The Functions of Public Welfare. Updated Edition. N.Y" 1993. P. 363.

[68] – См.: Schor J.B. The Overworked American. The Unexpected Decline of Leisure. N.Y., 1992 P. 81.

[69] – CM.: Davis В., Wessel D. Prosperity. P. 67.

–

высокой образованности работников, тогда как доходы занятых в массовом производстве стагнировали или даже снижались. Это хорошо видно на примере 80-х годов, в течение которых производительность в обрабатывающей промышленности США выросла на 35 процентов, но роста реальной заработной платы не последовало[70]; в Германии в это же время индекс заработной платы оставался на прежнем уровне, тогда как прибыль промышленных компаний выросла вдвое[71]. Индекс неравенства, отражающий отношение доходов высокооплачиваемых работников к доходам низкооплачиваемых, достиг своего минимального за последние 80 лет значения именно в 1972-1976 годах, за период же 1973-1990 годов его рост составил от 30 до 45 процентов[72]. Таким образом, на протяжении всего периода активного становления основ постиндустриального и постэкономического общества в западных странах систематически росло имущественное и социальное неравенство.

Наконец, пятое, на что следует обратить внимание, – это развитие аналогичной тенденции в международном масштабе. В послевоенный период одной из самых очевидных характеристик мировой экономики было сокращение хозяйственного разрыва между Севером и Югом. Несмотря на высокие темпы роста в развитых странах[73], новые индустриальные государства шли по пути ускоренного хозяйственного развития, стремясь к показателям, достигнутым в США и Европе. С 1955-го по середину 80-х годов доля США в мировом промышленном производстве сократилась с 58 до 33 процентов[74], доля же всего западного мира снизилась за период 1953-1980 годов с 74,6 до 57,8 процента[75]. Однако на фоне этих тенденций отчетливо видны два разных по своим характеристикам отрезка времени, причем их разделяет именно середина 70-х годов. Если в период с 1950 по 1973 год, когда экономическое развитие западных держав было наиболее бурным, разрыв между их долей в мировом промышленном производстве и долей остального мира сокращался все возрастающими темпами, достигавшими 1,8 процента в год, то в последующее десятилетие, несмотря на резкое замедление прогресса в самих индустриально развитых странах, этот процесс развертывался со скоростью, не пре

–

[70] – См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P.74,197.

[71] – См.: Afheldt H. Wohlstand fuer niemand? Muenchen, 1994. S. 30-31.

[72] – См.: Ayres R. U. Turning Point. P. 117.

[73] – Подробнее см.: Moody К. Workers in a Lean World. Unions in the International Economy. L.-N.Y., 1997. P. 56.

[74] – См.: McRae H. The World in 2020. P. 7.

[75] – См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996. P.86.

–

вышавшей 1,4 процента в год[76], а сегодня можно обнаружить даже полную смену тенденции. На наш взгляд, это свидетельствует о качественно более высоком потенциале хозяйственной системы постиндустриальных стран по сравнению с индустриальными; именно здесь коренится источник нового глобального противоречия между ведущими державами и остальным миром. Стремительно обостряясь в последние десятилетия, оно угрожает целостности установившегося мирового порядка и будет подробно рассмотрено в третьей части нашей работы.

Таким образом, в середине 70-х годов человечество столкнулось с гораздо более глобальным и комплексным кризисом, чем когда бы то ни было ранее. Выделив пять основных тенденций, которые были вполне различимы на протяжении большей части XX века и претерпели в ходе развертывания этого кризиса радикальные изменения, мы хотели бы обратить особое внимание на то, что все они тесно взаимосвязаны и по сути дела отражают одно и то же явление -снижение доминирующей роли индустриального сектора в общественном производстве.

При этом первые три из рассмотренных тенденций, хотя и могут казаться наиболее значимым свидетельством кризиса западной модели хозяйства, на самом деле, как ни парадоксально, вовсе не говорят о серьезных проблемах, возникающих на пути дальнейшей эволюции этой модели. Анализируя снижение темпов экономического роста, падающую производительность и возрастающий разрыв между динамикой валового национального продукта и движением альтернативных показателей общественного благосостояния, следует прежде всего иметь в виду, что мы сталкиваемся здесь скорее с принципиальными трудностями адекватного теоретического описания новой ситуации, нежели с реальным хозяйственным кризисом. Как бы ни подчеркивали эксперты опасность замедления темпов роста, нельзя не видеть, что стоимостные показатели, в которых исчисляется этот рост, сегодня все более отрываются от той объективной данности, которую представляет собой современная экономика. Невозможность адекватного исчисления стоимости информационных продуктов, индивидуализированных благ, определения ценности самих производственных компаний и заключенного в них человеческого и социального капитала; отсутствие видимой связи между устойчиво снижающейся ценой высокотехнологичной продукции и такими качественными изменениями в разных поколениях этой про

–

[76] – См.: Abramowitz. М., David P.A. Convergence and Deferred Catch-up: Productivity Leadership and the Waning of American Exceptionalism // Landau R., Taylor Т., Wright G. (Eds.) The Mosaic of Economic Growth. Stanford (Ca.), 1996. P. 28-29.

–

дукции, которые порой делают ее попросту несопоставимой, – все это показывает, что задача создания новой системы экономико-статистической отчетности, позволяющей реально отражать возрастающее благосостояние общества на основе не только валовых стоимостных показателей, но и качественных параметров производства, не говоря уже о необходимости оценки развития человеческого потенциала, сегодня актуальна как никогда. При этом, подчеркнем еще раз, опасности, проистекающие из отсутствия такой системы, хотя и могут оказаться весьма серьезными, в конечном счете ограничены тем, что, пользуясь прежней "системой координат", лидеры современной экономики могут в ряде случаев принять неадекватные управленческие решения, но не более того.

Напротив, последние две тенденции представляются намного более важными, а проистекающие из них последствия – гораздо более тревожными. На основе неумолимо развертывающейся технологической революции постиндустриальные страны внутренне поляризуются; перед людьми, реализующими свой творческий потенциал вне рамок традиционного материального производства, а также имеющими уникальные интеллектуальные, творческие, а нередко даже физические, способности, открываются все более широкие возможности не только для самосовершенствования, но и для присвоения значительной доли производимого обществом материального богатства. В результате становится реальностью формирование двух новых социальных групп – класса интеллектуалов и того отчужденного класса производителей материальных благ и массовых услуг, который вполне может объединить в себе большую часть граждан постиндустриального мира. Противоречия между ними (а в данном случае необходимо иметь в виду, что они количественно умножаются по мере эрозии так называемого "среднего класса") в перспективе неминуемо станут весьма острыми, так как будут основываться не только на диспропорциональности в распределении общественного богатства, но и на резко отличающихся типах менталитета и системах ценностей. Аналогичный процесс набирает силу одновременно и в мировом масштабе, где индустриальные страны оказываются неспособными усвоить постэкономические императивы и утрачивают возможности сокращения своего отставания от основных центров постиндустриальной цивилизации. Снижая собственную потребность в естественных ресурсах и выступая экспортером информационных благ, потребление которых в рамках собственной страны не снижается от масштабов их экспорта, постиндустриальные державы не только обретают могущество, но и постепенно становятся в глазах остальных государств источником и оплотом глобальной социальной несправедливости. Эти два процесса, развертывающихся как отражение друг друга, превращают индустриальную цивилизацию, в конце 60-х годов казавшуюся Р.Арону и его сторонникам "единой реальностью, а не двумя коренным образом отличными мирами" [77], в расколотый мир, полярные элементы которого проникнуты по отношению друг к другу если и не явной враждебностью, то легко различимым неприятием.

Говоря о кризисе середины 70-х годов, часто отмечают огромное количество иных тенденций, претерпевших в этот период серьезные изменения. Экономисты заявляют, что в большинстве развитых стран именно в это время был нарушен тренд постепенного сокращения бюджетных дефицитов и государственного долга[78], нарушены привычные соотношения располагаемого дохода, нормы накопления и масштабов потребительского кредитования[79]; социологи апеллируют к резкому росту нестабильности целого комплекса социальных отношений, прежде всего – к разрушению семейных ценностей, быстрому снижению с середины 70-х количества браков и росту числа разводов[80]; политологи обращают внимание на снижение политической активности, ухудшение ситуации с преступностью, увеличение числа региональных конфликтов, рост напряженности в отношениях между людьми различных рас и национальностей. В результате формируется представление, что этот период существенным образом изменил само направление развития западной цивилизации. Попытки анализа в русле таких представлений, предпринимавшиеся в той или иной форме начиная с конца 80-х годов, получили наиболее концентрированное выражение в концепции "великого разрыва (great disruption)", ставшего предметом исследования в недавней работе Ф.Фукуямы[81].

Между тем подавляющее большинство аналитиков не пытается объяснить происходящее теми процессами, которые, в контексте нашего исследования, действительно определяют лицо современного мира и воплощаются, если говорить максимально обобщенно, в возрастающей индивидуализации и самодостаточности отдельных личностей, стремящихся к. самовыражению и самореализации, и отдельных стран, развивающихся по пути усвоения достижении информационной революции на основе максимального использования творческого потенциала своих граждан. Современная литература насыщена иными трактовками происшедшего в те годы – от явной переоценки внешней составляющей, связанной с политикой развивающихся стран, и попыток представить все эти события как очередной "кризис перепроизводства" до апелляции к концепции "длинных волн" Н.Кондратьева[82] и наивных аналогий с финансовыми циклами, наблюдавшимися в 1816-1825, 1864-1873 и 1919-1929 годах[83].