Текст книги "Расколотая цивилизация"

Автор книги: В. Иноземцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 50 страниц)

Главный же вывод, который может быть сделан на основе представленного анализа, состоит в том, что индустриальная эпоха становится сегодня достоянием истории. Есть все основания считать, что данная трансформация не может пройти гладко и безболезненно. Преодоление индустриализма порождает две тесно взаимосвязанные проблемы, которые в совокупности обусловливают прогноз на начало следующего тысячелетия, который может показаться катастрофическим, но который мы, тем не менее, рискнем сформулировать со всей определенностью.

Первая проблема связана с тем, что второй системный кризис индустриального строя как никогда обострил противоречия между постиндустриальным сообществом и остальными частями мира. В современных условиях сложились все предпосылки для того, чтобы в наиболее бедных странах начались неконтролируемые процессы разрушения природных экосистем, а также среды обитания человека в целом. Это способно не только придать новое, зловещее качество социальным противоречиям в самих этих странах и стать причиной политической нестабильности во многих регионах мира, но и оказаться источником экологической и эпидемиологической опасности фактически для всего населения земного шара. Особый драматизм ситуации придает то обстоятельство, что на наших глазах исчезает "буфер" между постиндустриальными странами и "четвертым миром", которым, казалось, могли стать страны Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, если бы им удалось закрепиться в качестве "арьергарда" развитого мира и тем самым несколько уравновесить баланс богатства и бедности на планете. Сегодня такая сбалансированная перспектива представляется весьма сомнительной и маловероятной. Таким образом, борьба с бедностью не может быть обеспечена естественным экономическим развитием различных регионов мира, а должна стать, скорее всего, прерогативой развитых стран. Однако такой подход к этой проблеме, который еще несколько лет назад казался приемлемым (достаточно вспомнить обсуждение вопроса о природоохранных инвестициях на саммите в Рио), сегодня, на наш взгляд, не может быть реализован.

Вторая проблема обусловлена тем, что современный технологический прогресс привел к резким изменениям социальной структуры внутри самих западных стран. В условиях, когда информация и знания обрели роль основного ресурса производства, начала формироваться новая ось социального противостояния. Начиная с середины 70-х годов тенденция постоянного сокращения имущественного расслоения, характерная для развитых экономик со времен Великой депрессии, сменилась противоположным трендом. Прибыли предпринимателей стали увеличиваться вместе с ростом доходов наиболее высококвалифицированных работников и лиц, занятых в отраслях четвертичного сектора, на фоне быстрого снижения доходов и жизненного уровня работников традиционной сферы услуг и других категорий низкоквалифицированного персонала. Более того. В современной экономике, где в четвертичном секторе становится господствующей нематериалистическая мотивация к деятельности, сложилась ситуация, с которой никогда не сталкивалось индустриальное общество: традиционный конфликт, связанный с распределением долей производимого богатства, не проявляется в его прежней форме. Если раньше обе стороны – предприниматель и работник – стремились к максимизации своего материального богатства, то теперь многие интеллектуальные работники имеют возможность получать неизмеримо больший объем материальных благ, хотя это не является основным мотивом их деятельности. Напротив, работники первичного, вторичного и отчасти третичного секторов оказываются лишенными возможности такого присвоения, несмотря на то, что оно фактически исчерпывает все мотивы их деятельности. Таким образом, новый социальный конфликт возникает уже не только на имущественном, но и на социопсихологическом уровне, что делает его исключительно опасным.

Обе эти проблемы вызваны к жизни одним и тем же процессом -технологическими изменениями, приведшими к постиндустриальной трансформации последних десятилетий. Наиболее существенным различием между ними является то, что в развитых странах конфликт уже принял явный социопсихологический оттенок, тогда как на мировой арене он еще сохраняет основные черты сугубо экономического противостояния. Однако очевидным остается тот факт, что Запад, который сегодня еще находится под влиянием иллюзии благополучия, порожденной серией его реальных и мнимых успехов 70-х – 90-х годов, в самом скором времени окажется перед необходимостью осмыслить и решать новые острые проблемы. В этой ситуации станет ясно, что массированные инвестиции и кредиты, направляемые сейчас в пораженные стагнацией страны, являются не столько инструментом эффективного преодоления происходящих там кризисных процессов, сколько средством резкого обострения внутренних противоречий, все более зримо проявляющихся в самих развитых экономиках. В этих условиях замыкание постиндустриальных стран на своих внутренних проблемах станет не менее естественным, чем уже происходящее замыкание их в хозяйственных контактах друг с другом В результате окажется, что на некоторое время, которое, безусловно потребуется для решения этих внутренних проблем, источник финансовых, технологических и материальных вливаний, поддерживающий в настоящее время существование и развитие большинства стран планеты, будет перекрыт. Удастся ли при этом избежать разрушительного глобального противостояния двух полюсов цивилизации, будет зависеть только от того, какие перспективы откроются для преодоления основного социального противоречия в постиндустриальном мире.

* * *

Последняя треть XX столетия представляет собой один из наиболее драматичных периодов мировой истории. Важнейшим его событием стало разрушение основ индустриального общества как самодостаточной хозяйственной системы и становление постиндустриального строя как единственной открытой в будущее социальной реальности. Последнее, однако, отнюдь не означает, что в ближайшие годы социальные структуры постиндустриального типа вытеснят любые иные и восторжествуют в общемировом масштабе; напротив, в современных условиях доминирование той или иной общественной системы проявляется скорее не в способности к беспредельной экспансии, а в ее самодостаточности и закрытости от остальной части человечества, в ее контроле за важнейшими информационными ресурсами и технологиями, в ее абсолютном превосходстве по накопленному интеллектуальному потенциалу.

На протяжении последних тридцати лет прокатились две волны кризисных потрясений, свидетельствующих о формировании нового мирового порядка, характеризующегося господством двух основных центров постиндустриальной цивилизации – США и ЕС. Первая волна пришлась на 70-е годы, когда сами западные страны еще не были в полной мере постиндустриальными, вторую мы наблюдаем сегодня, когда постиндустриальная составляющая в США и Европе, безусловно, определяет облик их хозяйственных систем. В первом случае формировавшийся постиндустриальный мир подвергся массированному давлению на двух направлениях: с одной стороны, резко возросшие цены на природные ресурсы привели к нарушению привычной структуры производства и вызвали серьезные дисбалансы на внутренних рынках развитых стран; с другой -экспансия новых индустриальных государств, использовавших преимущества, связанные в первую очередь с благоприятными условиями производства промышленных товаров (низкой ценой рабочей силы, наличием квалифицированных специалистов, доступными ценами на новые технологии и государственной поддержкой индустриализации), привела к серьезному падению конкурентоспособности продукции постиндустриальных стран на мировых рынках и вызвала приток капитала в государства капиталистической периферии. Во втором случае постиндустриальные державы, восстановив статус своих наиболее динамичных и перспективных с инвестиционной точки зрения хозяйственных систем, фактически полностью контролирующих источники развития высокотехнологичного производства, вернули индустриальный мир на то место, которое он попытался покинуть на волне своего хозяйственного подъема 80-х годов. В 70-е годы Западу был брошен вызов, потребовавший двух десятилетий непрекращающейся модернизации экономики постиндустриальных стран; в 90-е годы последовал ответ, далеко не столь громкий, но гораздо более убедительный.

Каждая из волн кризиса породила свою группу маргинализованных стран, явно отодвинутых на периферию мирового хозяйственного прогресса. В первом случае таковыми оказались ресурсо-добывающие страны, прежде всего в Африке, Южной Азии и Латинской Америке; государства-члены ОПЕК, хотя и столкнулись с серьезными экономическими проблемами, оставались центрами притяжения капиталов и получали от экспорта нефти доходы, достаточные для стабильного хозяйственного развития. Во втором случае удар был нанесен по тем странам, правительства которых, избрав курс ускоренной индустриализации, в той или иной мере пренебрегли необходимостью развития внутреннего рынка и постепенного перехода к идеологии постиндустриализма в сфере развития технологий и инвестиций; таковыми стали страны Юго-Восточной Азии и в меньшей степени – Латинской Америки. Примечательно, что в той или иной мере эти кризисы затрагивали также и гигантские экономики, формально не принадлежавшие к "группам риска", но по сути вполне к ним относившиеся. В первом случае речь идет об СССР; несмотря на то, что большинство западных экспертов склонны были считать Советский Союз примером индустриальной страны, находящейся на достаточно высоком уровне развития, динамика его экономических показателей в 80-е годы скорее копировала путь, пройденный аграрнодобывающими экономиками, нежели собственно индустриальными, переживавшими в то время период активной экспансии. Последующие события вполне, на наш взгляд, подтвердили тот факт, что советская экономическая модель фактически никогда не переставала быть доиндустриальной и не демонстрировала свойственного индустриальному строю движения к саморегулируемости экономики и идеям общества массового потребления. Во втором случае это была Япония, которую столь же часто считали постиндустриальной страной, как Советский Союз – индустриальной. Между тем в 90-е годы Япония проделала эволюцию, показавшую, что она стоит гораздо ближе к своим соседям по Юго-Восточной Азии, нежели к США или европейским странам; собственно, она никогда не была примером постиндустриальной модели, важнейшими характеристиками которой остаются ориентация на саморазвитие личности, повышение роли науки и обретение информационным сектором хозяйства доминирующих позиций в национальной экономике. Таким образом, хозяйственный упадок и распад СССР стал косвенным следствием первого системного кризиса индустриального строя, тогда как утрата Японией своих позиций в мировой экономике явилась столь же закономерным результатом второго.

Анализ причин и хода развития двух системных кризисов индустриальной модели хозяйства дает возможность сформулировать некоторые гипотезы, касающиеся механизма их развертывания. Первый из кризисов показал, что после продолжительной фазы обострения ситуации (1973-1974 и 1978-1980 годы) наступает период реакции западных стран на происшедшие изменения (1980-1992 годы), причем такая реакция также не может быть быстрой. В результате постиндустриальные страны получают возможность пожинать плоды своего уникального положения в мировой экономике, что и наблюдается в последние годы. Вполне возможно, что и новая волна кризиса окажется достаточно продолжительной и положит начало длительной фазе преобразований мирового хозяйственного порядка. Начало кризиса, пришедшееся на 1997-1998 годы, стало первым шоком, подобным потрясениям 1973-1974 годов, и, вероятно, будет сопровождаться неким относительно стабильным периодом, способным растянуться на несколько лет. В ходе этого этапа индустриальные страны и те государства, которые традиционно относят к развивающимся рынкам, будут, причем при активной поддержке западных стран, проводить структурные преобразования и пытаться оздоровить свои финансовые системы, не обнаруживая при этом ни быстрого экономического роста, ни углубляющихся кризисных явлений. Но завершением этого этапа может стать резкое обострение кризиса, вызванное абсолютной неадекватностью предпринимаемых сегодня мер и прекращением попыток постиндустриальных стран исправить ситуацию. За новой волной кризиса (подобной событиям 1978-1980 годов) последует период, на протяжении которого западный мир выработает новую стратегию взаимодействия с остальными регионами. Касаясь того, какой она окажется, следует предположить, что подобно тому, как в 80-е годы постиндустриальные страны вырабатывали концепцию оптимального взаимодействия со всеми другими государствами в условиях ужесточающейся конкуренции на мировых рынках, им придется на протяжении не менее продолжительного периода формировать парадигму оптимальной отстраненности от остального мира, неизбежной в условиях, когда большинство прочих стран не сможет конкурировать с Западом на тех направлениях, где его доминирование будет особенно заметным. Этот этап, в свою очередь, завершится становлением новой мировой структуры, фиксирующей не только экономическое и финансовое, но и политическое доминирование Запада на планете. Установившийся таким образом порядок мы условно называем обновленным колониализмом, и он будет более подробно охарактеризован в одиннадцатой главе. Необходимо подчеркнуть, что предполагаемый подход не должен означать, что в современных условиях постиндустриальная цивилизация не сталкивается с серьезными проблемами как в отношениях с внешним миром, так и в своем собственном развитии. Обстоятельствами, выходящими сегодня на первый план, мы считаем, с одной стороны, взаимоотношения постиндустриальных стран с теми государствами, где наиболее резко обозначился кризис модели "догоняющего" развития и которые в силу целого ряда факторов -агрессивности и непредсказуемости правящих режимов, исходящей от них экологической опасности, религиозного или этнического экстремизма -представляют угрозу для всего человечества. Очевидно, что в современных условиях никакие насильственные действия, предпринимаемые одним из государств или сообществом стран против других не могут быть оправданы ничем, за исключением ответа на прямые агрессивные действия; поэтому сложность задачи обусловлена необходимостью выработки ненасильственных мер экономического и финансового воздействия на подобные государства. Чтобы точнее оценить возможности, открывающиеся в этой области, следует обратиться к более детальному исследованию хозяйственной эволюции стран, ставших жертвами обеих волн постиндустриальной трансформации; оно покажет, в какой степени они были и остаются зависимыми от западных держав, и тем самым поможет определить стратегию взаимодействия между ними. Этой проблематике посвящена следующая, третья, часть нашей работы. С другой стороны, важнейшей проблемой остается и сбалансированность развития самих постиндустриальных обществ. Выше мы показали, что на протяжении последних лет они достигли значительных успехов в хозяйственной сфере, обеспечив самовоспроизводящийся характер технологического прогресса, фактически сняв с повестки дня проблему инфляции и сделав важные шаги в направлении преодоления негативных тенденций, складывавшихся в области бюджетного дефицита и государственного долга. Однако проблема имущественного и социального неравенства, порождаемого техническим прогрессом и переходом к хозяйственной системе, основанной на знаниях и информации, стала сегодня гораздо более актуальной и сложной. На наших глазах формируются новые принципы социальной стратификации, способные в ближайшем будущем привести к становлению общественной структуры, качественно отличной от всех ранее известных. Отнесение человека к высшему классу нового общества на основе его способности усваивать и продуцировать знания не только снижает зависимость высших социальных групп от низших, но и делает новый господствующий класс в значительной мере наследственным, так как, с одной стороны, навыки интеллектуальной деятельности передаются из поколения в поколение и, с другой, мотивационные импульсы личности закладываются с ранних лет и фактически не изменяются в течение жизни. Последняя проблема представляется исключительно важной, что также требует подробного анализа Этому посвящена четвертая часть настоящей работы. Таким образом мы переходим к непосредственному исследованию процессов составляющих в совокупности современную постиндустриальную трансформацию.

Часть третья.

Исчерпанность модели "догоняющего" развития

Когда мы рассматривали основные черты постэкономического общества, отмечалось, что оно формируется по мере изменения самосознания составляющих его личностей, по мере того, как технологический прогресс делает возможным индивидуальное производство уникальных благ, преодолевающее традиционные формы стоимостного обмена, а кардинальная трансформация мотивов деятельности и жизненных ценностей делает невозможной эксплуатацию членов нового общества. Из этого следует важнейший для нашего исследования вывод: являясь всецело объективным, процесс становления нового социального устройства не только не может быть остановлен никакими имеющимися в распоряжении современных национальных правительств средствами, но и никак не может быть ими ускорен. Именно это положение в конечном счете определяет все поворотные пункты экономической истории XX века. С подобным тезисом трудно было согласиться еще несколько лет назад. Большинство социологов, считая хозяйственный прогресс последних нескольких десятилетий обусловленным развитием сначала индустриального, а затем постиндустриального типов общества, стремилось не столько обнаружить различия в пройденных разными странами путях, сколько найти в них определенные черты сходства. Такое стремление прослеживается в социологических работах каждого послевоенного десятилетия. Хотя в них преследовались совершенно разные цели, отмеченная установка оставалась общей. Еще в 50-е годы Р.Арон[1] писал, что "Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность – индустриальную цивилизацию"'; в 70-е годы внимание исследователей было сосредоточено на успехах Японии, вплотную приблизившейся, как тогда казалось, к постиндустриальному состоянию, а в 90-е мир находился во власти всеобщей эйфории, основанной на том, что как страны Юго-Восточной Азии, так и бывшие государства советского блока, вооружившись западной моделью, приступили к строительству рыночной хозяйственной системы.

[1] – Aron R. 28 Lectures on Industrial Society. L., 1968. P. 42.

Между тем не только экономическая ситуация трех этих периодов не может рассматриваться как сходная, но и утверждение о конвергенции хозяйственных систем во второй половине XX столетия является изначально ошибочным.

Попытаемся пояснить эту точку зрения. В условиях экономического общества, и, в частности, индустриальной его фазы, социальная система представляла собой комплексный организм, все элементы которого управлялись экономическими законами. Массовое производство воспроизводимых благ, унифицированные общественные отношения, вполне очевидная мотивационная система участников хозяйственной деятельности – все это делало подобную структуру не только самовоспроизводящейся, но также легко копируемой и управляемой. Поэтому программа ускоренного построения общества экономического типа была вполне реалистичной; она могла привести и приводила к впечатляющим результатам, порой заставлявшим развитые общества Запада усомниться в собственной жизнеспособности. Разумеется, для достижения ускоренного промышленного развития необходимо было располагать материальными и людскими ресурсами, требовались масштабные инвестиции и прогрессивные для своего времени технологии, однако при наличии этих элементов мобилизационный тип развития "работал" без сбоев.

Истории нашего столетия известны три попытки индустриального прорыва, оставившие в памяти людей наиболее яркие воспоминания. Первой стала массированная индустриализация, осуществлявшаяся в Советском Союзе с начала 30-х по середину 60-х годов. Уже первые десять лет этой политики радикально изменили страну, увеличив ее промышленный потенциал более чем вдвое; разумеется, это было достигнуто не только за счет явных ограничений в потреблении, но и посредством прямого принуждения к тяжелому, малоэффективному труду десятков миллионов людей. Затем, в годы второй мировой войны, была создана новая индустриальная база в районах, не затронутых германской оккупацией, прежде всего на Урале и в Сибири. В 50-е и 60-е годы были продемонстрированы и научно-технические достижения, наиболее полно воплотившиеся в создании первой термоядерной бомбы, атомной электростанции, баллистической ракеты, а также в освоении космоса. Но уже к концу 60-х потенциал мобилизационного развития оказался исчерпан, и наступил закономерный упадок. Второй пример такого прорыва дает история нацистской Германии – главного стратегического противника Советского Союза 30-х и 40-х годов. В данном случае мы видим причудливое сочетание интересов большого бизнеса и государственной машины, обеспечивавшей мобилизационное состояние экономики и привлечение значительных материальных и трудовых ресурсов из покоренных государств и стран-сателлитов. И здесь налицо было явное недопотребление большинства граждан и постановка экономики на службу военной машине. Германский вариант мобилизационного хозяйства также обеспечил феноменальные результаты: вплоть до июня 1944 года, когда советские и союзнические войска уже находились на значительной части оккупированных территорий, трудовой потенциал страны был значительно истощен, произошло резкое сокращение ресурсной базы и промышленным объектам в Германии был нанесен серьезный ущерб, промышленное производство в границах рейха возрастало. Даже потеряв большую часть ученых, до войны составлявших гордость немецкой науки, Германия сумела осуществить впечатляющие разработки в судостроении, артиллерии, ракетном деле и ядерных технологиях. Поражение в 1945 году оставило этот эксперимент незавершенным.

Третья мобилизационная попытка была предпринята, на этот раз не в столь драматических условиях, Японией в 50-х – 70-х годах. В данном случае индустриализация осуществлялась в рамках капиталистической экономики; главными рычагами мобилизационных действий стали масштабные государственные инвестиции, режим протекционизма для национальных производителей, скрытое дотирование экспорта, беспрецедентно высокая норма накопления, обеспеченная в первую очередь сдерживанием роста доли заработной платы в национальном доходе, а также гигантский импорт технологий и научных разработок. Нельзя не признать, что результат, достигнутый Японией, оказался более значительным, чем в первых двух случаях. Страна стала доминировать на мировом рынке многих достаточно высокотехнологичных продуктов, превратилась во вторую по мощи мировую хозяйственную систему и подняла уровень жизни до одного из самых высоких в мировой практике показателей. Однако в 80-е и особенно в 90-е годы стало заметно замедление темпов развития японской экономики; на фоне современного хозяйственного кризиса в Азии проявились все ранее скрытые пружины роста, и сегодня миф о японском чуде фактически развеялся.

Тем не менее опыт мобилизационного развития, предпринятый в свое время Советским Союзом и наиболее эффективным образом реализованный Японией, оказался весьма заманчивым для многих других развивающихся стран. Начиная с 70-х годов правительства большинства стран Юго-Восточной Азии, а несколько позже и Латинской Америки, приняли на вооружение стратегию "догоняющего" развития и попытались реализовать ее с учетом собственной специфики. Эффект этих усилий оказался столь значительным, что в 80-е годы оба региона фактически безоговорочно признавались новыми полюсами мирового хозяйственного роста.

Пик популярности концепции "догоняющего" развития пришелся на конец 80-х. Японские производители наносили американским и европейским бизнесменам одно поражение за другим, Восточная Азия становилась новым всемирным сборочным цехом для, казалось бы, наиболее высокотехнологичных производств, экспорт японского капитала в США и Европу достигал умопомрачительных сумм, а дефицит американояпонского торгового баланса рос год от года. Складывалось впечатление, что узкий круг стран–великих держав, который еще недавно считался недосягаемым для всех остальных, вот-вот пополнится новыми индустриализировавшимися государствами, а разрыв в хозяйственном развитии отдельных регионов мира, до того лишь нараставший, станет наконец сокращаться.

Последние три года перечеркнули надежды на такое развитие событий. Японское "экономическое чудо" осталось лишь на страницах книг и учебников: страна переживает затяжной хозяйственный спад, капитализация крупнейших компаний снижается десятый год подряд, банковская система отягощена гигантскими безнадежными долгами, а правительство не способно принять радикальные меры, которые могли бы изменить прежнюю стратегию. Страшный удар постиг и экономики Юго-Восточной Азии; хозяйственный и финансовый кризис поставил их на грань банкротства, привел к резкому нарастанию социальной напряженности, обесценил национальные валюты и принес инвесторам многомиллиардные потери. Гигантские капиталовложения, год за годом все более интенсивно притекавшие в эти страны, покинули регион за считанные месяцы, обескровив производственную систему, не имевшую опоры на внутренний рынок. Еще более жестокое разочарование постигло тех, кто считал возможным применение мобилизационной модели в России – стране, полностью ориентированной на развитие добывающего сектора хозяйства и почти начисто лишенной высокотехнологичного производства в отраслях, поставляющих на рынок потребительские товары. Последовавший здесь в августе 1998 года дефолт по внешним обязательствам усугубил картину мирового кризиса, поразившего рынки развивающихся стран. Можно ли было прогнозировать такой ход событий задолго до драматических перемен 1997-1998 годов? С нашей точки зрения, он выглядел вполне закономерным.

Общим для всех стран, направившихся по пути "догоняющего" развития, было их стремление создать индустриальную экономику. Эта задача могла быть решена двумя путями. С одной стороны, то был путь Советского Союза, предполагавший высокую закрытость хозяйственной системы, мобилизацию ресурсов и создание производственной базы, развивавшейся вне всякой связи с потребительским рынком. В таком случае происходило развитие ради развития, страна оказывалась оторвана от остального мира, и причиной неизбежного упадка становилось как переистощение внутренних ресурсов, так и отсутствие необходимой конкуренции. При этом построение постэкономического общества принципиально не могло стать результатом подобной стратегии. Хотя сознание людей в достаточно высокой степени было ориентировано на постэкономические по своей природе ценности, ориентация эта была в значительной мере искусственной и не могла лежать в основе самовоспроизводящейся системы, способной обеспечить уверенное повышение жизненного уровня людей. С другой стороны, – и по этому пути пошли Япония и ее последователи, – можно было использовать широкомасштабные технологические заимствования и создать высокотехнологичное производство, направленное на завоевание рынков развитых стран за счет низких издержек и высокого качества. Эта стратегия по определению делала страну зависимой от внешнего мира, так как снижение издержек достигается в данном случае лишь высокими нормами накопления и постоянным притоком инвестиций извне, а низкая оплата труда определяет второстепенную роль внутреннего рынка, который по своей потенциальной емкости не может в случае необходимости стать субститутом экспортных поставок. Кроме того, страны, выбравшие для себя такой путь, сталкиваются с необходимостью определенной экономической самоизоляции, поскольку развертывание подобных производств в еще менее развитых странах автоматически делает их товары более конкурентоспособными. И в этом случае формирование постэкономического общества вряд ли возможно, так как переступить рубеж постиндустриальной эпохи можно лишь на основе высокоэффективного индустриального производства. Поэтому "опыт Советского Союза, Китая и других социалистических стран, – подчеркивает Ф.Фукуяма, -свидетельствует о том, что централизованные хозяйственные системы, достаточно эффективные для достижения уровня индустриализации, соответствовавшего европейскому образцу 50-х годов, проявили свою полную несостоятельность при создании такого сложного организма, как "постиндустриальная" экономика, в которой информация и техническое новаторство играют гораздо более значительную роль" [2]. Источник экономического взлета, столь эффективно освоенный западными державами в 90-е годы, остался практически неизвестен в "догоняющих" странах.

Постэкономическое общество не может быть построено; единственным путем его становления является эволюционное развитие, происходящее на собственной основе, безоговорочно предполагающей максимальную самореализацию личности, достигшей высокого уровня материального благосостояния. Там, где нет достаточного уровня экономической свободы, как это было в Советском Союзе, никакие надутилитарные ориентиры не могут привести к формированию постэкономического общества; там, где постэкономические ценности приносятся в жертву индустриальному развитию, такое общество также не может появиться на свет. Сегодня же, на пороге нового столетия, вполне оформился еще один ограничитель движения по пути "догоняющего" развития: ни в одной из стран, которые решили бы двинуться этим маршрутом, не может "открыться" источник того потока новой информации и знаний, опираясь на которые идут вперед страны Европы и Соединенные Штаты. Десятилетия заимствования новых технологий, как показывает пример Японии, не порождают собственных технологических прорывов. Таким образом, мы приходим к выводу, что опыт относительно успешного "догоняющего" развития исчерпывается только тем историческим периодом, на протяжении которого господствуют экономические закономерности. Догнать постэкономическое общество экономическими методами невозможно; ускоренное построение необходимого для него материального базиса сопряжено с такими мутациями общественного сознания, на исправление которых требуется больше времени, нежели на собственно хозяйственный прогресс. Поэтому к настоящему времени сложилась ситуация, характеризующаяся невозможностью построения постэкономической системы нигде, кроме США и последовательно сближающихся стран Европейского сообщества. Единственным успешным опытом "догоняющего" развития был и останется опыт восточных земель Германии, где в течение ближайшего десятилетия коллективными усилиями граждан западной части страны и в значительной мере всего Сообщества установятся постэкономические стандарты общественной и хозяйственной жизни. Совершенно очевидно, что в любой другой части мира