Текст книги "Угол покоя"

Автор книги: Уоллес Стегнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Впереди что‑то, судя по всему, происходило. Люди торопливо шли к центру городка; другие стояли в дверях и смотрели в ту сторону. Их коляску обогнал бежавший со всех ног молодой человек в расстегнутой жилетке, с розовым от бега и высокогорья лицом. Все еще огорченные друг другом, Сюзан и Оливер разговаривали мало, но, услышав крики впереди, она не выдержала:

– Что там такое? Тут всегда так?

– Я бы не сказал.

Он поднялся на ноги посмотреть, пожал плечами и сел обратно. Толпа впереди них разом утихла, как придушенная единой хваткой. Теперь Сюзан встала в коляске. Она видела густую толпу во всю ширину улицы между фальшивыми фасадами, от одного деревянного тротуара до другого, и люди подходили со всех сторон.

– Да что же это там, в самом деле? Должно быть, что‑то интересное.

Коляску дернуло, этот рывок посадил ее обратно, и встал теперь Оливер; они поднимались и опускались поочередно, как игрушечные человечки. Она услышала, как он хмыкнул, издал жесткий нечленораздельный звук; затем он резко поднял хлыст, щелкнул по крупу новую лошадь, которая почти так же, как та, тяжело плелась и хрипло дышала, повернул коляску налево и повез Сюзан наверх, между лачугами, стоявшими на неровном склоне бокового холма.

– Боже мой, – сказала Сюзан. – Это и есть дорога к нашему дому?

– Одна из дорог.

– Ты разглядел, что там делается?

– Какой‑то местный переполох. Да нет там ничего для тебя интересного.

– Ты чересчур меня оберегаешь, – сказала она разочарованно и неуступчиво.

– Вовсе нет.

– Мы согласились, что не следовало мне в Нью-Альмадене так от всего отстраняться.

– Это не Нью-Альмаден.

Они тряслись по ухабистому, истыканному пнями склону. Взглянув направо, она увидела внизу теснящиеся крыши, а за ними дымы плавилен. На западе грядой тянулись вершины – она знала, что это хребет Саватч. Толпу не было видно, но она ее слышала – громкий продолжительный рев, потом тишина, потом резкий, взрывной, пугающий выкрик.

– Что‑то там, несомненно, происходит, – сказала она.

Оливер, понурив голову, смотрел на больную, с трудом передвигающуюся лошадь. Какой суровый у него вид, подумала Сюзан, как мало сейчас в его лице любви… и до чего же ей было досадно, что они подъезжают к новому жилищу в таком настроении. Потом он показал, подняв хлыст:

– Вот и твой дом.

Она мигом забыла и про переполох внизу, и про размолвку, из‑за которой они были так неразговорчивы. Вот он перед ней – второй дом, который она попытается сделать их жилищем на Западе: невысокая постройка из неошкуренных бревен, над трубой хвостиком вьется дымок.

– Вижу, Фрэнк развел для тебя огонь, – сказал Оливер. – Ты оценишь этого парня.

– Фрэнк – твой помощник?

– Третий сын генерала Сарджента, поехал на Запад инженерствовать.

– Как ты.

– Как я.

Ее быстрая улыбка, ее поднятые глаза были прощением или просьбой простить за то, что их разъединило.

– Думаешь, он с тобой сравняется?

– Так много требовать от человека нельзя.

Они рассмеялись. Уже полегчало. На берегу канала она взялась за его руку и изящно пошатнулась, прежде чем спрыгнуть на землю. Узенький канал был не тем, что она себе представляла. Вода прозрачная, как в стакане, и быстрая, словно кто‑то за ней гонится. Она импульсивно наклонилась, сунула в воду ладонь, и пальцы тут же онемели.

На другой берег вел мостик из двух досок. Оливер привязал лошадей к пеньку и перевел ее так бережно, будто доски были опасней натянутого каната. У двери немного постоял, хмурясь, прислушиваясь к шуму толпы внизу, а затем странным, сердитым движением дернул за кожаный шнурок от щеколды.

– Давай уж начнем как положено, соблюдая приметы, – сказал он и, подняв Сюзан, торжественно перенес ее через порог. – Если ты думаешь, что твое положение тут понизилось, скажу тебе, что для Ледвилла это высший класс.

Всего одна комната – примерно пятнадцать футов на двадцать пять. Два окна без занавесок. Пять сидений, одно из них сломанное, одно – качалка. Франклинова печь, в ней еще дымятся догорающие дрова. Две складные кровати, застеленные серыми одеялами. Стол на козлах, сколоченный из трех широких досок.

– Не озирайся в поисках кухни и спальни, – сказал Оливер.

Из-за того, вероятно, что на памяти у нее был дом в Нью-Альмадене, намного превосходивший ее ожидания, она ждала от этой хижины большего. Понадобилось усилие, чтобы скрыть разочарование. Но, оглядевшись, она волей-неволей признала, что бревенчатый дом выглядит живописно, а когда в нем радушно горит очаг, это трогает сердце. Она вызвала внутри себя картину снежных вершин, обрамляющих наружный мир.

– Чудо как хорошо. Я повешу занавески вокруг кроватей. Будет уютно. А как стряпать?

– Завтрак на франклиновой, обед – банка сардин, ужин в Кларендон-отеле. В обеденное время, боюсь, я не часто здесь буду появляться.

– Когда бы ты ни появился, тебе тут будут рады, – сказала она. – Но я буду очень занята, и ты мне, пожалуйста, не мешай. Я привезла доски, буду иллюстрировать роман Луизы Олкотт.

– Может быть, ты в отель захочешь перебраться, – без тени шутки сказал он.

Она сняла шляпу, стала осваиваться. Чувствуя себя все лучше и лучше, начала обследовать жилье. Качнула стол – козлы пошатнулись. Наклонилась, пощупала одну из кроватей, подняла глаза, увидела, как серьезно и сумрачно он на нее смотрит, и улыбнулась ему, ощутив прилив нежности.

– Я думаю, нам здесь будет очень хорошо, – сказала она.

– Одинокое лето тебя может ожидать.

– Ничего, я уверена, я справлюсь.

У него был такой серьезный, ответственный, озабоченный вид, что она подбежала к нему и прижалась к его руке.

– Тут у нас только в женщинах недостача, – сказал он. – Тут множество вполне презентабельных мужчин. И не вполне презентабельных тоже. И множество гостей. Думаю, мы увидим Конрада и Жанена. Каждому, кто занимается горным делом, надо хоть раз побывать в Ледвилле.

Вообразив элегантного зятя Оливера в этой хижине, она невольно захихикала.

– Ты можешь себе представить, что мы принимаем здесь Конрада? – спросила она. – Жарим ему говядину на франклиновой печи? Обходим вот этот вот стол с бутылкой вина в салфетке?

– Ему пойдет на пользу. Он изнежился.

– Так или иначе, пока он не приехал, мы обживемся. Можно здесь купить ситца на занавески?

– Завтра отведу тебя в “Дэниелс энд Фишер”.

Тут она выглянула в окно и увидела мужчину, который быстро бежал по берегу канала. Пониже стоящей упряжки перепрыгнул канал, его вельветовые фалды отлетели назад.

– Кто‑то к нам страшно торопится, – сказала она и, повернувшись, увидела очень высокого молодого человека, загромоздившего всю дверь. Он запыхался, возбужденный какой‑то новостью.

– Фрэнк, – сказал Оливер, – познакомься с миссис Уорд, которая приехала приобщить нас к цивилизации.

Никогда, подумалось ей, она не видела более живого лица. Его карие глаза ярко горели, он был весь разгорячен от бега, и улыбка, с которой он на нее посмотрел, проглотив и частое дыхание свое, и новость, была полна безупречных зубов.

– О, добро пожаловать в Ледвилл! – сказал он. – Как добрались? Как вам перевал Москито?

– Здесь мне нравится больше. – сказала Сюзан. – Должно быть, это вы развели к нашему приезду огонь. Я сразу попала в уютную обстановку.

– Я цветы пытался найти, – сказал Фрэнк. – Хотел показать наш товар лицом, но не нашел никакого товара. Еще рано для них. Собирался тут побыть и дождаться вас, но у них началось… Вы как раз подоспели – знаете, о чем я? Вы через город ехали?

Оливер, как ей показалось, посмотрел на него предостерегающе.

– Мы слышали какие‑то крики. Что это было? – спросила она.

– Тут хватает пьяниц, уж такой городок у нас, – сказал Оливер.

– Нет! – воскликнула Сюзан и, может быть, даже топнула ногой. – Не смей ни от чего меня оберегать! Скажите нам, мистер Сарджент.

– О, да там… ничего особенного. Одно… дело.

Все еще не вполне отдышавшись, он посмотрел на Оливера. Тот в ответ поглядел на него невыразительно, а затем пожал плечами, словно сдаваясь.

– Скажите нам, – повторила она.

Он бросил на Оливера последний взгляд, удостоверяясь в его согласии.

– Они тут, ну, повесили сейчас двоих. Перед тюрьмой прямо.

Ее удивило, как мало она удивлена. Примерно такого и следовало ожидать от городка рудокопов после чтения Брета Гарта и “Леслиз иллюстрейтед ньюспейпер”. Она искала в себе ужас или отвращение, но нашла только удовлетворение от того, что теперь по‑настоящему делит с Оливером его жизнь. Ее понятия о том, чего следует ожидать жене горного инженера, нашли некое подтверждение.

– Кого? – спросила она. – За что?

Сарджент обратился теперь непосредственно к Оливеру.

– Один был Джефф Оутс.

Оливер воспринял эти слова бесстрастно. Подумал несколько секунд, сжал под усами губы, поднял на нее ровный взгляд голубых глаз.

– Наш сосед, захватчик участков. Он был малость помешанный, вроде пса, который не может спокойно смотреть на кость у другого пса. Но вешать за это…

– А по‑моему, он получил по заслугам, – сказал Сарджент. – Нельзя просто так ходить и…

– А второй кто? – спросил Оливер.

– Грабитель с дороги, вчера устроил стрельбу по дилижансу на перевале. Его быстро скрутили, до “Георга Английского” даже не дали добраться.

– И лишили жизни до следующего заката.

– Это надо было сделать, – серьезно проговорил Фрэнк. – Наглядный урок был необходим. Если не пресечь, будет хуже и хуже.

Но Сюзан смотрела на мужа.

– Ты ведь знал, да? – спросила она. – Ты видел, что происходит. И поэтому мы свернули вбок.

– Я не знал в точности. Выглядело нехорошо. – Он выдерживал ее взгляд, кривя рот и прищурившись. – Нет, это не рядовой случай. Насколько знаю, такое в Ледвилле впервые. Иначе я бы не позволил тебе приехать. Фрэнк, горячая голова, думает, что надо продолжать в таком духе, но он ошибается. Если это продолжится, я не позволю тебе оставаться. Так что остынь, Фрэнк, слышишь меня? Чем дольше у нас будет самосуд, тем дольше не появится настоящий суд.

– Я, пожалуй, согласна, – не без смущения проговорила Сюзан.

Фрэнк, услышав отповедь, изобразил страшный конфуз: закрыл голову руками, словно защищаясь от града ударов. Оливер сказал:

– По крайней мере ты понимаешь теперь, почему этот дилижанс несся вниз по перевалу как угорелый и налетел бы на нас, если б мы не посторонились. И почему я не остановился помочь парням, у которых завяз рудный фургон. Тут можно жить, но на рожон лезть не надо.

Фрэнк сел в коляску и поехал в конюшню ставить лошадей; он энергично махал им на прощание, а они стояли в дверях.

– Какой милый юноша, – сказала Сюзан. – И красавец. Ну прямо Квентин Дорвард[93]93
  Квентин Дорвард – герой одноименного романа Вальтера Скотта, храбрый шотландский дворянин. Действие происходит в XV веке.


[Закрыть]. Как по‑твоему, позволит он мне когда‑нибудь себя нарисовать?

– Я думаю, он позволит тебе все, о чем попросишь. Да, он милый юноша, сторонится женщин и бутылки, знает свое дело, работает на совесть. На него можно положиться. Недостаток только один. Он боец, вояка. Худшее, что с ним произошло, – это что он опоздал родиться и не попал на войну. Слишком уж горячий, никому ничего не спустит.

– Да и не должен. Я уверена, он большинству тут много очков вперед даст.

– Несомненно, – сухо подтвердил Оливер. – Ну что ж, давай принесу ведро воды из канала, ты примешь ледяную ванну, а потом отправимся ужинать в Кларендон-отель. Мне не терпится тебя ввести и услышать, как адский галдеж сменится мертвой тишиной.

Ей пришла в голову пугающая мысль.

– Это близко от тюрьмы? Они…

– Убрали? – Оливер рассмеялся. – Оутс был масон. Ложа его до ужина снарядит в последний путь.

Она пошла с ним за водой.

– Почему ты зачерпываешь по течению, а не против?

– Так меньше сора попадает.

– Ты столько всего знаешь.

Он не ответил, только поднял руку. Снизу до нее донеслись металлические звуки духового оркестра.

– Ну что за люди, – сказал он. – Полчаса как повесили тех, а они уже дудят и маршируют взад-вперед как ни в чем не бывало.

Стоя на берегу канала и глядя вдоль вырубленного подчистую склона вниз, туда, где, дымясь, лежал Ледвилл, она воспринимала всю широту западного диапазона. Сквозь белые кучевые облака пробивалось предвечернее солнце. Подслащенная и размягченная расстоянием, музыка плыла к ним, навевая мысль о порядке, доброте, цивилизации, воскресных прогулках по зеленым лужайкам. Когда музыка ненадолго умолкала, ей поначалу слышно было только журчание воды в канале, но затем и более глубокий, более отдаленный смешанный звук – сапоги на гулких досках, ударные мельницы, голоса, громыхающие фургоны, – голос бешеной и неуемной энергии Ледвилла. Оливер представлялся ей соединенным с этим производительным ражем, она сама – союзницей музыки, а они вместе – частью чего‑то нового и сильного.

Стоя с капающим ведром и улыбаясь, Оливер смотрел на нее.

– Скажи мне правду теперь, – проговорил он. – Справишься тут, или поселим тебя в Кларендон-отеле?

– Тут, тут!

– Не боишься заскучать вдали от людей?

– У меня есть моя работа. И ты сам говоришь, это не те люди, с кем мне следует водиться.

– Мы можем ездить верхом, здесь поразительные места. Если не я, то Фрэнк или Прайси тебя сопроводит.

– Кто такой Прайси?

– Мой секретарь. Оксфорд, представляешь? Англичанин-неумеха без гроша за душой.

– Ну что ж, вполне светское общество. Сможем мы приглашать людей на вечера?

Уголки его глаз, сощуренных от горизонтально бьющего солнца, гибко морщились, словно кожа тонкой выделки. Улыбка была еле видна из‑под усов.

– Сегодня я тебя приглашаю на вечерок.

Кто знает, может быть, она покраснела, а может быть, они обменялись долгими говорящими взглядами на берегу канала, а может быть, она молча упрекнула его за неподобающие намеки, а может быть, сделалась как пьяная и побежала от него, а он пустился вдогонку по этой открытой площадке, подсвеченной, будто сцена для представления. Откуда мне знать? Высота порой странно действует на людей. Я твердо знаю одно: размолвка, возникшая утром на перевале, исчезла полностью, и они начали свою ледвиллскую жизнь в эйфорическом состоянии.

4

Даже в ледвиллской хижине она могла нежиться.

В те первые зябкие утра она лежала в своей узкой кровати и сонно смотрела сквозь ресницы на Оливера со спущенными подтяжками, присевшего на корточки у франклиновой печи в нижней рубашке и раздувавшего угли, вбросив стружек. Поглощенный растопкой, он двигался быстро и уверенно. Над темноватыми кистями рук и ниже полосы загара на шее кожа у него была очень светлая. Когда открывал входную дверь, от его дыхания шел белый густой пар, и, ощущая за него холод, она глубже зарывалась под одеяло. Несколько секунд он стоял в дверном проеме с ведром в руке – грубая, чуждая всякой идеализации фигура в светлом стальном прямоугольнике неба, – полностью приспособленный, двенадцать лет как на Западе, человек, на которого она может положиться во всем.

Дверь хлопнула, она услышала, как он бежит. Две минуты – и вернулся, толкнул дверь, она стукнула, открываясь внутрь, вода переплеснулась из ведра, когда он входил. К этому времени Сюзан уже решила, что пора проснуться.

Как она могла выглядеть, едва пробудившись? Мне она не показывалась иначе, как в безупречном виде, и я не в состоянии вообразить ее со спутанными волосами и припухшими глазами, тем более в молодости. Никаких папильоток, думаю, в 1879 году. Если завивала челку, то делала это подобием паяльника, нагретым над печью или лампой. Ночной чепчик? Возможно. Могу ради этих сокровенных секретов будуара обратиться к “Дамскому журналу Гоуди”, но не уверен, что обращусь. До каталогов компании “Сирс и Роубак”, сообщающих историку, как должна была выглядеть леди, открывающая поутру глаза, оставалось еще несколько лет. Сомневаюсь, что она выглядела скорее ангелом, чем женщиной, как показалось одному влюбленному юноше в Нью-Альмадене. Нет, не в глазах мужа и не в шесть тридцать утра. Но, может быть, даже в глазах мужа она светилась на фоне бревенчатой стены, как святая в нише. Ее розовые щеки со сна, подозреваю, розовели особенно ярко; на подушке ее живость, думаю, проявлялась не хуже, чем в гостиной. И, проснувшись, она принималась щебетать. Она разговаривала с ним, пока он стряпал.

Завтрак готовил Оливер, потому что, говорил он, незачем ей выходить на холод, когда он лучше управляется со стряпней в походных условиях. Да, лучше, она это признавала. Он мог приготовить говядину, изжарить бекон, яичницу или картошку, испечь оладьи, сварить кашу или кофе вдвое быстрее, чем она, и со вдвое меньшими усилиями. Он наловчился измельчать картошку на сковороде кромкой банки из‑под пекарского порошка. Он оберегал сгущенное молоко в банке от насекомых и грязи, затыкая два отверстия спичками. Он умел так подкинуть оладью, чтобы она перевернулась в воздухе и упала точно в центр сковородки.

И было холодно. Говорили, что лето в Ледвилле длится месяц, но никто не мог сказать, когда этот месяц начинается и когда кончается. Он еще не наступил. В теплой кофте, которую ей прислала Огаста, когда она носила Олли, Сюзан прислонилась к бревенчатой стене и с интересом приглядывалась к расторопным движениям мужа, думая про себя, что этот утренний час – лучшее их время вдвоем.

– Ты мне не сказал, когда Конрад приезжает, – промолвила она.

– Сказал, ты забыла. На следующей неделе.

– Нам бы следовало предложить ему остановиться у нас.

Он обвел хижину взглядом, а затем наклонился вбок, щурясь от печного жара, чтобы перевернуть зарумянившуюся снизу картошку.

– И где мы его положим? – спросил он.

– Не знаю. Наверно, не получится. Просто в Кларендон-отеле уж очень не по‑домашнему.

– Ему может показаться, что тут немного чересчур по‑домашнему.

– Тут чудесно, – сказала она. – Мне тут страшно нравится, все нравится, кроме того, что надо готовить, есть, спать, одеваться, умываться и принимать гостей в одной комнате. Сможем мы до приезда Олли соорудить пристройку?

Забурлил кофейник. Оливер ребром ладони откинул крышку.

– Ты все‑таки хочешь привезти его сюда?

– Я твердо намерена. Не хочу снова с ним разлучаться на такой долгий срок.

Хижину наполнили запахи кофе и бекона, и она потрясла перед собой покрывалом, отгоняя дух жарки и наблюдая за Оливером, который, переложив вилкой бекон на оловянную тарелку, выпускал в кипящий жир яйца. Он делал это одной рукой, разбивая скорлупу о край сковороды, а затем поднимая половинку длинными гибкими пальцами, пока содержимое не выливалось. Она видела, как яйца схватываются на сковороде, напоминая белые цветы с оборчатыми краями и золотыми сердцевинами.

– Сможешь сегодня со мной верхом?

– Сегодня, боюсь, нет. Мне надо к водохранилищу Биг-Эванс.

– Можно мне с тобой?

Он поразмыслил, сидя на корточках.

– Туда, пожалуй, нет. Я пришлю Фрэнка или Прайси составить тебе компанию.

– Пусть лучше это будет Фрэнк. Прайси такой растяпа. Я все время боюсь, что он свалится, и приходится тащиться медленным шагом, потому что на рысях его страшно подбрасывает.

– Да, проще без Прайси. Но гонять лошадь рысью на такой высоте все равно не надо.

– Слушаюсь, сэр, – бодро отозвалась она. – Но как тебе удалось позавчера проехать шагом шестьдесят миль? Твоя лошадь, должно быть, быстрейший ходок в Колорадо.

– Я тороплюсь, потому что хочу поскорей вернуться.

Она любила его взгляд, который покоился на ней; у него, думалось ей, сильное, мужское, основательное лицо. Он выглядел удовлетворенным мужчиной. А она была удовлетворенной женщиной – или будет, как только сможет привезти Олли.

В семь тридцать он уже ушел. Еще час, пока печка и солнце согревали остывшую за ночь хижину, она провела в постели. Потом встала, накинула пеньюар и начала наводить порядок: застелила кровати, вымыла посуду, подмела пол. Если не делала этого сразу, то весь день была в растрепанном настроении. Открыла дверь и оба окна, чтобы выветрить запахи готовки. Только когда в помещении чисто и свежо, могла она удовлетворенно заняться рисованием, чтением, шитьем или писанием писем.

Вот фрагмент одного ее послания в Альпы Огасте и Томасу, в то время медленно продвигавшимся на север следом за весной:

Не помнишь ли ты случайно семейство Сарджентов на Статен-Айленде? Генерала Тимоти Сарджента? Их сын Фрэнк, здешний помощник Оливера, говорит, что ваши семьи, кажется, слегка знакомы. Тебе нетрудно будет представить, как мы наговориться не могли, усевшись с ним в первый раз у нашего очага.

Фрэнк чудесный юноша. Он безгранично восхищен Оливером – мол, “ни на кого в Колорадо так славно не работается”, – и он незаменим для меня, когда дела держат Оливера в рабочем кабинете или он уезжает куда‑нибудь с инспекцией. Фрэнк колет мне растопку, приносит дрова, приходит (в шесть утра!) развести огонь, сжигает мой мусор, доставляет из города мои покупки, бегает с поручениями, ездит со мной верхом. О том, чтобы я разъезжала одна, конечно, не может быть и речи.

Вот как по‑джентльменски ведет себя Фрэнк в здешних условиях. Но он способен, если надо, разобраться с чем угодно – он шесть футов три дюйма и по‑змеиному гибкий. Он без ума от Запада, он большой любитель приключений, его приводят в восторг диковинные люди и необычные ситуации. Но он получил хорошее воспитание и не склонен опускаться к тому уровню, на котором протекает жизнь в этих горах. Каждый месяц он посылает треть жалованья овдовевшей матери, и когда я спросила его – боясь ответа, – как он проводит в Ледвилле досуг, он сказал, что его тут мало что соблазняет. Он и Прайси, который делит с ним лачугу, заядлые читатели. На днях у меня с ним был серьезный вечерний разговор. Он сознательно соблюдает чистоту – как от ужасающих женщин, с которыми можно здесь повстречаться, так и от спиртных напитков, которые у него на глазах сгубили нескольких его друзей. Крепкие напитки – страшный соблазн для одиноких мужчин, разлученных с женами или пытающихся добиться успеха, который от них ускользает. Радостно видеть человека, подобного Фрэнку, твердо решившего держаться выше этого. С другой стороны, Оливер мне говорит, что мужской доблести ему не занимать: только недавно он усмирил одного забияку, который вздумал насмехаться над Прайси с его британским выговором. Забияка ушел со сломанной челюстью и до сих пор не может толком разговаривать. Я знакома – и дружна – с человеком, который дерется на кулаках, представляешь себе? Но здесь такое место, что мужчина, если он дорожит своей честью, не может исключить этого полностью.

Я веду себя с ним по‑сестрински и флиртую с ним (слегка). Это и забавно, и безобидно, ведь я старше на девять лет. Что меня обезоруживает – это темный огонь в его карих глазах, похожих на твои. Его обожание так явно, что Оливер, конечно, заметил. Заметил и понимает, как понимает что‑то про нас с тобой, душа моя. Что и как он понимает, не могу сказать. Он мудр для своих лет, мой милый супруг. В сущности, он и Фрэнк очень схожи. У них одинаковая страсть к западному опыту, к западным впечатлениям, они одинаково хладнокровны и одинаково боготворят твою легкомысленную подругу. Но Фрэнк не так замкнут в себе и более разговорчив. Я уже срисовала с него фигуру для романа мисс Олкотт.

Не странно ли в моем возрасте и в этом высокогорье обнаруживать в себе власть над мужчинами? Мне совестно, но я теперь лучше понимаю женщин, которых никогда не встречала, – тех, что решают использовать свою власть. Я окружена троими мужчинами, это почти все мое общество, и все трое готовы ради меня ходить босиком по углям. Не кажусь ли я тебе неисправимой авантюристкой? Но до чего же это приятно, невинно и безобидно – быть одному мужчине любящей женой, другому сестрой, третьему матерью!

По-матерински я отношусь к Иэну Прайсу, секретарю Оливера, мы зовем его Прайси. Оливер считает его недотепой, но не увольняет, потому что он такой беспомощный и одинокий. Я не могу взять в толк, почему он вообще приехал в Ледвилл, – разве только ему было невыносимо плохо на прежнем месте. Он так мало похож на западного ловца удачи, как только можно себе представить. Плоть, кажется, налеплена ему на кости комками. Он заикается, краснеет, спотыкается о собственные ноги, а когда его поддразнивают или что‑то его забавляет, издает громогласное, болезненное, продолжительное “хо-о-о-о!” Но на свой лад он хороший собеседник: он еще более рьяный читатель, чем Фрэнк, и, когда мы наедине, он порой говорит о книгах так, что от его обычного смущения не остается и следа. Он очень любит сидеть у нас в качалке перед очагом и читать – не участвовать в разговоре, но черпать в нем какой‑то уют, и вид у него тогда бесконечно удовлетворенный. Когда он так сидит, я невольно думаю, чем бы ему приходилось довольствоваться без нас, дающих ему некое домашнее пристанище: шумным холлом Кларендон-отеля или лачугой, которую он делит с Фрэнком, где он может читать, лежа в своей койке при свете фонаря, висящего на гвозде…

Какой‑нибудь из ледвиллских вечеров на пробу.

Неяркая смесь печного огня и мягкого света двух масляных ламп “модератор”, купленных по устрашающей цене в “Дэниелс энд Фишер”. Кровати отделены занавеской, стол придвинут к стене, где приколоты геологические карты изысканий Кинга вдоль сороковой параллели. Карты приколола Сюзан, не Оливер, и они тут для красоты, а не для изучения. Фрэнк сидит на полу – подбородок на коленях, печное пламя в глазах. Прайси читает, сидя между печкой и стеной, и его качалка, подобно сверхдеятельному сверчку, заполняет мерным скрипом паузы в разговоре.

– Во что вы так углубились, Прайси? – спросила Сюзан.

Тот не услышал ее. Его крохотные ступни в неуклюжих ботиночках оттолкнулись от пола цыпочками и в очередной раз двинулись вверх. Нос Прайси был в десяти дюймах от страницы. Рука шевельнулась, перевернула страницу, ступни опустились, оттолкнулись, взмыли над досками. Пол скрипнул. Все смотрели на Прайси, улыбаясь промеж собой.

– По-моему, тут полное отсутствие тщеславия, – сказал Оливер. – Любой другой, как услышит свое имя, поднимет голову, хоть немножко оно его заденет. Но только не Прайси, когда он за чтением. Поглядите, ну прямо мальчик на деревянной лошадке.

– Я видел на днях, как он ехал на Минни, на старой мулице, не поднимая носа от книги, – сказал Фрэнк. – Если бы она споткнулась и сбросила его в шахту, он бы продолжал читать. Может быть, удивился бы, почему вдруг стало темно.

Оливер немного повысил голос.

– Боюсь, придется попросить его не приходить сюда больше, – сказал он. – Он качалкой тут все гвозди из пола выдерет.

Шутки, которыми они обстреливали Прайси, не доходили до его ушей. Скрип-скрип, скрип-скрип. Маленькие ботинки коснулись пола, взмыли над ним. Прайси перевернул новую страницу. Подавляя смех, Сюзан покачала головой: довольно, не труните над ним. Не издевайтесь.

– Есть одно, чего рассеянный Прайси не знает, – сказал Оливер. – Эта качалка ползет. Еще пять минут, и он будет в огне.

– Сомневаюсь, что он обратит на это внимание, – сказал Фрэнк.

Грациозно до нелепости ботиночки опустились, тронули доски, поплыли вверх, повисли, двинулись вниз. скрип-скрип, скрип-скрип. Послюнив палец, Прайси перевернул еще одну страницу.

– Ей-богу, друзья, – сказал Оливер, вставая. – Дело серьезное.

Он протиснулся вдоль стены к книжной этажерке, стоявшей за качалкой. Прайси слегка сгорбил плечи и отклонился, давая ему пройти, издал тихий носовой вопросительный звук, но глаз от книги не поднял. Полозья качалки поднимались и опускались. Стоя близко позади него, Оливер взял в каждую руку по тому отчетов об изысканиях Кинга. Это были увесистые ин-кварто фунтов на шесть, где в концентрированном виде изложили свои выводы Кинг, Прагер, Эммонс, братья Хейги и с десяток других людей, которые были для Оливера наставниками и образцами для подражания.

На мгновение Сюзан испугалась, что он даст книгам упасть на голову ничего не подозревающего Прайси, и сделала упреждающий жест. Но Оливер выждал несколько секунд, примеряясь к ритму качаний Прайси, и, быстро наклонившись, сунул по книге под каждый полоз.

Кресло остановилось, Прайси дернуло назад, голова откинулась, челюсти клацнули. Он ошарашенно уставился на их смеющиеся лица. Его лицо порозовело, бледные глаза дико блуждали, ища, на чем сфокусироваться.

– П-п-п-простите! – промолвил он. – Что? – И затем долгое приемлющее “хо-о-о-о-о!”, похожее на стон.

Но всего лишь днем-двумя позже этот самый Прайси показал Сюзан, какие немыслимые сюрпризы таит в себе Ледвилл. Он был делегирован сопровождать ее на верховой прогулке, и они спустились к броду на Лейк-Форк, притоке Арканзаса, питающем его верховья. Был сезон высокой воды, она текла торопливо и неспокойно. “За мной, Прайси!” – подала голос Сюзан и хлестнула лошадь, направляя ее в воду.

Лошадь, нащупывая опору, медленно продвигалась вперед, речка, журча, обтекала колени животного, а затем заструилась возле лошадиного плеча. Копыта осторожно ступали по каменистому скользкому дну. Сюзан вынула ногу из стремени дамского седла и сидела в шатком положении, ее завораживал и слепил яркими бликами холодный поток внизу. Когда стало мельче, лошадь резво пошла на берег, роняя огромные капли, и Сюзан, нащупывая стремя, обернулась посмотреть, как дела у Прайси. Он двигался следом, стискивая обеими руками рожок на луке. С середины речки послал ей сладкую отчаянную улыбку.

Она направила лошадь через заросли ивы, ольхи и карликовой березы, виляла и пригибалась, пока не выбралась на простор. Она была на краю луга, протянувшегося на мили, ни одного дерева нигде, кроме узкой извилистой полосы вдоль русла Лейк-Форк. Трава, доходившая до стремени, волновалась и веяла на ветру, ее движение открывало, прятало и вновь открывало пятна, полосы и брызги цветов – ржавой кастиллеи, голубого пенстемона, желтого лютика, алой гилии, голубовато-белой аквилегии. Со всех сторон, возвышаясь над зубчатой границей лесов, долину обступали голые вершины с пятнами снега.

Едва дыша, она проталкивалась через густую траву. Ног малорослой лошади не было видно, она раздвигала траву плечами, цветы и головки травы застревали в стремени и боковых лопастях седла. От волнистого движения внизу и вокруг у Сюзан так же кружилась голова, как только что над быстрой речной водой. Горный воздух был того голубого сорта, что играет в легких, как шампанское. Привстав на стремени, чтобы омыть в этом воздухе лицо и наполнить грудь, она почтила мысленной овацией кайму гор, вырезанную из синевы. С тысячи травинок подмигивали солнцу маленькие самоцветы невысохшей росы.

Она услышала, как Прайси подъехал близко и остановился за ней. Его лошадь фыркнула. Но ей хотелось наглядеться, и она не оборачивалась. Потом услышала, как Прайси своим утонченным оксфордским голосом, уверенно, без малейшего заикания, продекламировал:

 
О голубая чаша дня,
Что вспыхнула огнем! [94]94
  Из стихотворения “Ода” Ральфа Уолдо Эмерсона.


[Закрыть]
 

Кто, как не Прайси? Где, как не в Ледвилле?