Текст книги "Джокер (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Вераника Орлова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Следующая статья рассказывала о побеге жуткого убийцы из тюрьмы и о том, как нашли его обгоревшее тело.

Я не помню, как вышла из интернет-кафе и, шатаясь, пошла к своей машине. Я даже не помнила, как набрала в навигаторе адрес клиники, где лечили Джокера… Костю. Константин Туманов.

И внутри набатом пульсирует – вот теперь ДА. Это его имя. Это он. Настоящий. Всплеск триумфа сменяют мурашки ужаса. Нет, не от того, что я о нем узнала… а от того, что после всего, что узнала, не перестала искать оправдания, не бежала прочь, не звонила в полицию, чтобы сообщить, что особо опасный преступник жив и всех обвел вокруг пальца. Нет. Я ехала в клинику, чтобы узнать больше. И еще… я не верила, что он это сделал. Не верила и все. Он не мог. Я это чувствовала где-то там в глубине души, как и то, что не мог меня бросить. Как и то, что любил меня.

Пусть никто не спрашивает, как? Вот так. Я сама не знаю. И не надо знать. Не надо думать. Я чувствую. Это самое важное. Прежде чем слышать, видеть, осязать, я научилась его чувствовать. Он меня научил. Вольно или невольно.

У Антона Евсеевича, главврача областной психиатрической лечебницы, было совершенно типичное для его профессии лицо. Именно таким я его и представляла. Пожилой мужчина в круглых очках и с густой седой шевелюрой. Он сидел напротив меня за столом, сложив руки корзинкой, и внимательно смотрел мне в глаза. Настолько внимательно, что мне казалось, он рассматривает меня изнутри.

– Прошло достаточно времени, Елена Владимировна, но я хорошо помню этого пациента. Я расскажу вам все, что знаю, надеюсь, это поможет в вашем расследовании. Вы можете задавать вопросы.

– Спасибо, – я выдавила улыбку, стараясь не стушеваться под этим пытливым взглядом. Отпила горячий чай, собираясь с силами.

Конечно, психиатры не экстрасенсы и не колдуны, но у меня возникло стойкое ощущение того, что он прекрасно видит мою ложь и знает, что я далеко не та, за кого себя выдаю.

– Вы, как лечащий врач Константина Туманова, считаете его виновным в убийстве своей семьи?

– Ну я не судья, не следователь. Я не смотрю на своих пациентов, как на подсудимых или заключенных. Для меня они больные люди, которых нужно лечить. Поэтому я не выношу приговоров, вердиктов и обвинений. Я занимаюсь своей работой.

– Но вы считаете этого пациента способным на убийство?

– А почему вы говорите в настоящем времени? Разве Туманов не погиб несколько лет назад?

– Случайно. Наверное, так удобней говорить о ком-то – в настоящем времени. Ну и ваше мнение. Оно же не изменилось?

Врач снял свои круглые очки и протер их платком в клетку. Очень тщательно протер. Каждое стекло по отдельности, и снова надел.

– Костя пережил огромную трагедию. После такого любой человек мог бы впасть в серьезную и глубокую депрессию. Но у него на эту депрессию не было времени. Его швырнули из одного кошмара в другой. Ему приходилось справляться с ужасной потерей и защищать себя от несправедливого обвинения. Когда он вошел в стены этой больницы, он не был способен на убийство.

– То есть вы считаете, что Костя Туманов не убивал свою семью?

Я старалась не нервничать. Старалась справляться со своей ролью журналистки, которая проводит расследование по старому нашумевшему делу.

– Знаете, наша система правосудия далеко не всегда ищет, кто прав, а кто виноват. Иногда она ломает того, кто больше всего подходит на роль виноватого, чтобы закрыть дело как можно быстрее. Тем более, когда подозреваемый не в силах за себя постоять, не имеет связей и денег.

Я откинулась на спинку стула, делая пометки в блокноте.

– Но ведь он был болен? Вы же не держите здоровых пациентов?

Врач усмехнулся и снова внимательно посмотрел мне в глаза.

– А что, по-вашему определению, значит "болен"? Психиатрия – очень тонкая наука и не изучена до конца. Я могу сказать, что девяносто девять процентов людей из тех, с кем я общался, вполне могли бы стать пациентами нашей клиники.

– Но вы же лечили его, а значит, был какой-то диагноз.

– Конечно был. Диссоциативное расстройство личности, которое приводило к психогенной амнезии.

– Что это значит? – я подалась вперед, чувствуя легкие покалывания вдоль позвоночника.

– Это значит, что пациент страдал раздвоением личности. Когда происходит такое страшное горе, не все люди могут справиться с ним сами. Особенно если они находятся в полной изоляции и в одиночестве.

– И в чем это проявлялось?

– Пациент разговаривал сам с собой. Изначально про себя, и мы видели, как он шевелил губами и активно жестикулировали руками, а после – и вслух… он не просто беседовал, а вел полноценные диалоги. То есть задавал себе вопросы и сам же отвечал на них. Затем при наших беседах я начал замечать, что далеко не всегда передо мной сидит Константин Туманов, все чаще я вел беседы с его другом – Адамом Гордеевым.

– Его кто-то навещал?

– Да, пару раз приезжал этот самый Гордеев, я сам давал разрешение на посещения именно этого человека. Он писал письма своему приятелю, привозил передачи. Хороший парень. Обладал потрясающей харизмой и располагал к себе. Жаль, был тяжело болен.

– Чем? – я стиснула пальцами столешницу.

– Последняя стадия онкологии. Ему не так много оставалось, и со временем длительные поездки начали даваться с трудом.

– А что говорил сам Туманов по поводу обвинения? Он смирился?

– Нет. О, нет. Он анализировал каждую секунду и мгновение. Ситуация его не отпускала. Он продумывал каждый шаг участника этой трагедии, расписывал на бумаге и показывал мне. Вы знаете, он же был гением. Мог решить в уме самую сложную математическую задачу, сложить и разделить такие числа, от которых у вас зарябило бы в глазах. Он ремонтировал наши старые железяки, устанавливал новые программы.

– Вы записывали ваши разговоры?

– Конечно. Я записывал. Как и с любым другим пациентом.

– А можно на них взглянуть?

– К сожалению, нет. Архив сгорел несколько лет назад.

– Если вы считали, что Туманов страдал психическим расстройством, зачем вы выписали его из клиники?

Врач достал из ящика стола мешочек с очищенными грецкими орехами.

– Будете?

Я отрицательно качнула головой, и он зашуршал целлофаном, развязывая мешок.

– Я и не выписывал. Ему отказали в повторном слушании. Адвокат больше не захотел его вести, а государственный написал прошение, но получил отказ. Кстати, думаю, адвокат мог бы многое вам рассказать о том деле. Хотя, сейчас он довольно известный. Вряд ли станет ворошить прошлое.

– Вы говорите, что Туманов был не опасен, а вам известно, что при побеге он убил своих конвоиров?

– Заметьте, я сказал, что не опасным он вошел в стены этого здания. И да, убил. Жестоко убил. Если бы он был жив, я бы охарактеризовал его, как жестокого и хладнокровного преступника, опасного для общества. У Туманова было обостренное чувство справедливости. Я бы сказал – фанатичное. Именно оно и беспокоило меня всегда.

Я задала еще несколько вопросов о Косте и собралась уходить. Я хотела немедленно поговорить с Димой, надеялась, что он расскажет мне о том деле. Ведь он был адвокатом Туманова и ему, наверняка, известны все подробности. Я встала из-за стола, поблагодарив врача, а потом вдруг неожиданно для себя спросила:

– А его можно было бы вылечить?

– От чего? От обостренного чувства справедливости?

– Нет, – я нахмурилась, – от его заболевания.

– Как я вам и сказал, психиатрия – это неизведанная бездна. Что-то мы изучили, что-то до сих пор неподвластно нам. Я бы не сказал, что излечение возможно… но долгая ремиссия – очень даже. Наверное, помимо соответствующего медикаментозного лечения, покой, семья, любовь женщины, дети. То, что лечит любого из нас – счастье. То, чего у него никогда не было. Люди лечат людей и… они же их и калечат. Вот такой круговорот природы.

Я направилась к двери, когда он вдруг окликнул меня:

– Подождите. Одну минутку. Ответьте на один вопрос… Зрение ни к черту. Я все пытался сосчитать… он мне писал, что у вас на носу восемь веснушек. Их восемь?

Я резко обернулась и почувствовала, как сильно захватило дух. Антон Евсеевич стоял возле шкафчика с лекарствами и что-то доставал с верхней полки.

– Восемь, – тихо ответила я и на негнущихся, ватных ногах подошла к врачу. – А он мне сказал, что вы непременно придете, и просил передать это вам.

Я взяла из его пальцев флэшку и сжала ее в потной ладони.

Врач вернулся за стол и поудобней устроился в кресле, кутаясь в плед:

– Отопление ни к черту. Буду жалобу писать.

– Это вы ему помогали? – спросила я.

– Нет. Зачем? Не всегда нужно кому-то помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

– Чему? – сипло спросила я.

– Правосудию.

* * *

В город вернулась уже за полночь. Неслась по ночным улицам, как ненормальная. Я несколько раз упрямо набрала номер Джокера, но абонент был вне зоны доступа. Хорошо. Не говори со мной. Я потом тебя найду. Обязательно найду. И мы опять поговорим. Я не собираюсь от тебя отступаться.

В ярости позвонила Диме, но и он мне не ответил. Я вдавила педаль газа, сворачивая на знакомую улицу в дорогом районе. Пусть не отвечает, сегодня я нагряну в гости без приглашения. Имею полное право, я все же его сестра. Пусть мы и общаемся по семейным праздникам, когда отец заставляет нас садиться за общий стол и делать вид, что мы полноценная семья и рады друг друга видеть.

Проехав несколько кварталов, увидела вдалеке беспрерывно мигающий неоновый сине-красный свет. Внутри зародилось чувство беспокойства. Наверное, каждый в жизни испытывал это гнетущее ощущение надвигающейся катастрофы. Когда что-то внутри орет и мечется в ожидании очередного кошмара. У дома Димы стояли несколько "скорых" и три полицейские машины. Я бросила свой автомобиль у обочины и побежала туда, расталкивая людей, подбираясь к растянутой ленте, но меня перехватили полицейские. Сдерживая за руки, оттаскивая назад. Остекленевшим взглядом я смотрела, как из дома на носилках выносят два тела, прикрытых окровавленными простынями. Рванулась еще раз, закричала, впиваясь пальцами в дутые куртки полицейских. Где-то раздавался треск рации.

– Убийство и самоубийство. Убирайте журналистов. Никаких интервью. Никакой информации.

Крики справа заставили вздрогнуть:

– Это сестра убитого. Это Мирослава Белозерова. Там. Возле полицейских. Ее не пускают в дом. Снимайте. Берите лицо крупным планом. Мирослава Лазаревна, что вы знаете о случившейся трагедии? Почему ваш отец застрелил Дмитрия и покончил с собой? Ответьте нам.

Что они говорят? Бред какой-то. Отец мертв? Дима мертв? Этого не может быть. Я же говорила с мамой утром… я же говорила с ней и слышала голос отца.

К горлу подступила тошнота, мимо проехали первые носилки, и мне удалось вырваться из хватки полицейского, подбежать и сдернуть простынь. Я не закричала и даже не вздрогнула, когда посмотрела в застывшие глаза Димы. Опустила взгляд к груди, где на белой рубашке отчетливо виднелась черная дырка, вокруг которой расползлось багровое пятно.

Кто-то подхватил меня под руки и только тогда я поняла, что медленно оседаю на землю.

ГЛАВА 22. Мирослава и Константин

В участке было невыносимо холодно. Как в и в морге. Так холодно, что мне казалось, у меня пар изо рта вырывается. И в голове шум. Непрекращающийся вой какой-то персональной сирены. И тревога от него зверская.

– Мирослава Лазоревна, у вашего отца и брата были серьезные конфликты?

Я смотрела на черный кофе в прозрачном стакане следователя. На то, как крошки оседают на дно. Закручиваются в вихре и медленно падают. Красиво и хаотично. Как пепел. Отец любил именно черный кофе. Густой и вязкий. Горький.

Любил, когда я заносила ему в кабинет дымящуюся чашку и тихонько ставила на стол.

– Они не особо ладили. Вроде.

Голова кружится, как будто я на карусели, и слабость дикая, колени подгибаются. Кажется, что я кружусь, как эти черные точки в его чашке. И падаю. Падаю. Падаю.

– Может быть вам известно, какой именно конфликт мог повлечь за собой такую трагедию?

– Нет, – я подняла взгляд на следователя, сминая пальцами шарфик и чувствуя, как безгранично устала. Словно заболела, и у меня высокая температура. Щеки горят, а мне холодно и спать хочется. Только твердо знаю, что уснуть не смогу. В глазах печет невыносимо.

– Простите, что задерживаю вас, но я обязан задать вам вопросы. Так положено.

Так положено. Звучит как какой-то приговор. Где-то и кем-то положено задавать вопросы кому-то, у кого больше нет семьи. У кого она рассыпалась на мелкие осколки, и теперь они валяются где-то в холодильнике на разных полках и ждут, когда их окончательно закопают в землю. Я даже не знаю, как правильно их похоронить… после всего. Рядом или нет. Надо у мамы спросить, когда она придет в себя. Если придет. Была семья и нет ее… А была ли семья?

– Конечно, задавайте. Я просто хочу домой. Я очень устала. И мне плохо.

– Я понимаю, – сочувствующий взгляд следователя не вызвал никаких эмоций. – это ужасная трагедия. Еще и в вашем положении.

– Положении?

– У вас брали анализы в больнице. Мы запросили результаты. Нам положено все проверять для полной картины. Чтобы… ну чтобы исключить… Вы, конечно, все рассказали: и где были в это время, и… ну вы ж понимаете?

Я смотрела на него, а он расплывается перед глазами в белое пятно.

– Нет. Не понимаю. И что с моими анализами? Какое это имеет отношение к… смерти папы и Димы?

– Никакого. Просто исключали варианты. Такое дело. Сами понимаете. Мы должны были быть уверены, что все произошло именно так, а не иначе. Исключить других подозреваемых. Это стандартная процедура, Мирослава Лазаревна.

– Проверили?

– Конечно.

Он что-то печатал на компьютере, потом снова отпил свой кофе.

– Вы знали о том, что у вашего брата были связи с мужчинами?

Я посмотрела Круглову в глаза и усмехнулась. Усмешка, видимо, получилась мрачная, и тот поморщился. Зеленый еще. Его начальник более цепкий, с бультерьерской хваткой. А этот пока не научился с людьми говорить.

– Знала.

– Думаете, именно это могло спровоцировать такую агрессию со стороны вашего отца?

– Я не знаю. Отец был очень спокойным и уравновешенным человеком. Возможно, они поругались, и, – я судорожно выдохнула, – и Дима что-то сказал. Боже. Я не знаю, почему это произошло. Понимаете? Я не знаю. Я домой хочу.

Следователь подвинул мне стакан с водой, и я нервно осушила его до дна. Мне нужно было оказаться одной дома. Мне нужно было подумать, осознать. Я хотела говорить вслух и плакать. Я хотела, чтоб меня никто не видел. И я смертельно устала.

– Как вы думаете, может, ваша мама что-то знает?

Я болезненно поморщилась. Маму увезла скорая с нервным срывом. И я пока была не готова говорить с ней об этом. Да и она под сильной дозой успокоительного и снотворного вряд ли поймет меня. Я пробыла с ней там всю ночь и утром поехала в морг, а потом в участок. На каком-то жутком автопилоте.

– Возможно знает, но маме сейчас очень плохо. Я не думаю, что она сможет ответить вам хотя бы на один вопрос. Ее врач сказал, что последствия стресса могут быть самыми непредсказуемыми.

– Я понимаю, – опять этот взгляд сочувствующий. То ли настоящий, то ли притворяется. А меня это раздражает.

Да что ты понимаешь? Плевать ты хотел на меня и на мою мать. Ты работу свою делаешь. Тебе дело надо закрыть по всем правилам и тебе все равно, что я думать не могу, говорить не могу, что мне хочется закрыться в комнате в полной тишине и не слышать тебя. Никого не слышать и не видеть. У меня отец застрелил моего брата. Застрелииил. И сам застрелился. И я не знаю, за что… Я не знаю почему, а ты допрашиваешь меня, тварь бесчувственная. У меня семья разрушена. Я не знаю, из каких осколков себя собирать, понимаешь? Это ты понимаешь? Конечно же, нет.

– Хорошо, Мирослава Лазаревна. Я думаю, что на этом все. Я вызову вас, если у меня возникнут дополнительные вопросы после вскрытия.

– Когда я смогу забрать тела? – голос чужой. Неузнаваемый. Как жутко говорить о своих близких это страшное слово – тело. Не человек уже, никто. Просто тело. С номером. С биркой на ноге. И я пока что не могла этого осознать в полной мере. Да и не хотела. У меня в голове не укладывалось, что мы сейчас говорим о моей семье.

– Дня два-три, и сможете забрать. Примите мои искренние соболезнования.

Я кивнула и подняла взгляд на стену, увешанную портретами убитых. Какими-то пометками, красными кругами на карте. В груди что-то больно дернулось и осело тяжелым осадком. Придавило меня к стулу, заставив рассматривать лица и фамилии… Знакомые фамилии… Очень знакомые.

"Брылев… Наумов… Забродов… Чистова… Голубев… Шестаков…"

– Вы нашли… – я сглотнула слюну, и в пересохшем горле запершило, – нашли убийцу?

– Да. Нашли. Он сам явился к нам с повинной. С ним уже работает следствие.

Затуманенным взглядом смотрю на снимки жертв и на портрет Джокера… тот самый, который я привыкла видеть на аватарке.

– И кто это был?

"Водитель скорой Голубев, сказал, что застрял в пробке, когда ехал к месту происшествия. Впрочем, Шестаков, врач, который принял вызов, утверждал, что они бы все равно не успели… множественные колото-резаные раны…"

– Неуравновешенный больной психопат. Повернутый на персонаже. Вот такие нынче маньяки. Джокеры, Декстеры, Хаусы.

Я рассеянно кивнула и поднялась с кресла.

– Все оказывается так просто, да?

– Что? – он склонил голову набок.

– Ну все оказалось просто. Псих, повернутый на персонаже. Сам пришел и сознался. Вам повезло.

"Свидетель защиты Марина Чистова отрицала, что провела ночь с подозреваемым, тем самым опровергая алиби…".

Следователь прищурился, внимательно меня разглядывая. Ему явно не понравилось то, что я сказала.

– Конечно, повезло. Вы идите, Мирослава Лазаревна. Вам отдохнуть надо. В вашем положении нельзя сильно нервничать. Вы бы поспали. У вас есть к кому поехать?

В каком положении? Я не ответила, вышла из кабинета, завязывая шарф и кутаясь в куртку. Не к кому мне ехать. Джокер не отвечал на мои звонки и не звонил сам… Джокер. Я истерически расхохоталась. Нет, уже не Джокер. А Костя. Костя Туманов, которого и нет вовсе. Ни по одному документу. Который сгорел в каком-то селе.

"Свидетель обвинения Забродов, подтвердил, что обвиняемый был агрессивной личностью. Он неоднократно избивал сына Забродова и угрожал расправой самому свидетелю…".

Я приехала домой, поднялась к себе в квартиру и села на пол у стены, так и не раздеваясь. Какое-то онемение внутри. Жуткое онемение. Меня словно выключили. Я вроде функционирую. Думаю, двигаюсь, хожу. А мне кажется, я все это делаю во сне. Под каким-то гипнозом. А еще мне до боли хочется к нему… Когда плохо, так тянет к тому, кого любишь, кто сильнее. Кто может мне сказать: "Проснись, Принцесса, это просто кошмар. Я рядом. Открой глаза. Посмотри на меня, девочка".

И мне хотелось к НЕМУ. Чтобы обнял и прижал к себе, чтобы гладил по волосам, пока я смотрю в одну точку. Только он тоже часть этого кошмара… и я постепенно начинаю понимать, что он самая главная его часть. Не мелкий пазл, а основная конструкция всей картины… я бы даже сказала, ее автор.

Боже. Как же холодно и включать отопление не хочется. Вообще не хочется шевелиться. Спать хочется. Закрыть глаза и проснуться где-то в позавчера. У него дома. В его постели. Сунула руки в карманы, и пальцы сжали флэшку. Вскочила и бросилась к ноутбуку. Включила на полную громкость и снова по стене на пол, обхватив себя руками и глядя на монитор.

Пока там кадры с Димой и его любовником мелькают, у меня перед глазами совсем другие кадры. Фотографии на стене в кабинете следователя. Одна, вторая, третья… И сначала, цепляясь за фамилии, а потом эти же фамилии в тех статьях, что прочла вчера. В голове туман и густое марево. В ушах звенит, и я снова смотрю на монитор. Все расплывается перед глазами. А дальше голос Димы на всю комнату. Пьяный голос, срывается на хохот, язык заплетается.

"Мое первое дело, Олежек. Видишь, мальчика? Убийцааааа. Маму с папой зарезал, сестре горло перерубил. А он не виноват, Олежааа. Все думали, что он, а я знал… знал, что не убивал. Знал и в психушку засунул, чтоб папа не узнал, как я трахал того нарика, который порешил всю семейку. Сссуку такую…

– Ты серьезно? Я помню, об этом все газеты пестрели.

– Да ты еще сопливым был.

– Ну читать – то умел. Ты был его адвокатом?

– Быыыл. Я б его вытянул. Я бы прославился еще тогда… Это взрыв был бы. Но… блядь. Связь у меня был в универе…

– Кобелинааа.

– Отец меня в бараний рог бы скрутил… ик… он ненавидит педерастов. Говорит, яйца бы им отрезал тесаком тупым… ик… наследства бы лишил… Но я все уладил.

– Да, ты у меня крутой сукин сын. Не жалко пацана?

– Да лох он. Ничего. Сидеть – то кто-то должен. А я его в санаторий почти. Всех на суде порвал. Всеееех. Его даже жалели. Вот двинет отец копыта, все мне достанется, и заживееем мы с тобой. А так все бы этой чокнутой суке отписал.

– Кому?

– Да сестре моей слабоумной. Убрать бы ее с дороги. Как кость поперек горла. Ничего. Я ее тоже в санаторий определю. После пожара мозгами двинулась. А это я дом поджееег. Яяяяя. Все я. Что-то хреново мне. Блевать охота. Ты что мне подсыпал, а?

– Да нажрался ты, Белозеров. Я-то тут при чем? Какой пожар?

– Какая разница теперь? Воды принеси. Сушит меня. И отсоси. Кончить хочу. Сука она… на хрена они ее родили? Им меня мало было? Я бы ее еще в детстве утопил… ик… и топил, а она не тонет. Как дерьмо какое-то, всплывает и всплывает. В огне не горит. Неубиваемая…

– Ты что несешь, Дим?

– Ничего. Соси давай.

– У тебя не стоит.

– Так подними".

Я закрыла глаза, облокотившись о стену. Вот что увидел отец. Вот почему выстрелил. Потому что понял все. Понял, что нет и не было семьи никогда. Нас всех не было. Спектакль окончен. Свет погас и декорации сгорели.

И внутри ни слез, ни ненависти. Пустота, как в пустыне. Даже эхо своего голоса слышу. Идеальная семья Белозеровых.

Сын – конченый ублюдок и отец – убийца… Сама не понимаю, как головой о стену бьюсь и хохот свой истерический слышу. Сначала слегка. А потом все сильнее и сильнее затылком, сжимая виски руками. И перед глазами опять эти лица со стены следователя. Хороводом. Вереницей. Одно за другим… и там же лицо Димы с его ухмылкой. Закричала, сильно ударилась головой. Крик перешел в стон…

"– Не всегда нужно помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

– Чему?

– Правосудию".

Зажмурилась, скривилась от боли, которой свело все тело… А в комнате голос Джокера зазвучал под тихую музыку на заднем фоне.

* * *

"Мы обязательно встретимся

Слышишь меня? Прости.

Там, куда я ухожу, весна.

Я знаю, ты сможешь меня найти.

Не оставайся одна".

© Мертвые Дельфины – Весна

Голос затих, а у меня дыхание остановилось и словно ножом прямо в сердце. Глубоко по самую рукоятку. Да так, что заорать захотелось в агонии. Вскочила с пола, ключи со стола стянула и бросилась к двери.

НЕТ. Не смей… Не смей этого со мной делать, Костя. Не сейчас. Не сегодня. По лестнице вниз, спотыкаясь, ломая ногти о перила… а в голове все еще его голос звучит под музыку, от которой кровь стынет в жилах:

"– Здравствуй, моя Принцесса. Моя. Да, моя. Мне кажется, я мог бы повторять это слово вечность. Три буквы, от которых тело сводит странной судорогой радости и дикой ревности. Ревности, потому что никогда не смогу звать тебя так с абсолютной уверенностью. Без оглядки в себя самого. Смешно, я бы предпочел любого соперника, самого успешного и лучшего из мужчин, тому, который есть у меня сейчас. От них хотя бы можно избавиться…

Если бы мог предусмотреть, что так прочно увязну в тебе, черта с два я бы подругу твою тогда убил и на ее место устроился. Больно стало, да, маленькая? А ведь это я сделал. Просто потому что мешала она мне. Попутная жертва. Я так их всех называю. Без вины виноватых. Тех, кому не повезло оказаться в радиусе моей мести. Понимаешь теперь, о каком монстре я тебе говорил?

Помнишь, мы говорили о том, что Принцесса без Дракона и не Принцесса вовсе, а так, напомаженная Барби, скучающая в ожидании своего инфантильного Кена? Тебе повезло, у твоего Дракона, как полагается, три головы. Или не повезло… Теперь ты знаешь это, Мирослава. Не испугалась? Пожалуйста, бойся. Бойся, чтобы держаться как можно дальше".

Больно ли мне? Да мне от боли биться головой о стены хочется… Мне терять тебя больно. Да, я уже стала частью тебя. Я трансформировалась, Джокер. Не знаю кто я теперь. Может быть я ищу тебе оправдания, а может быть я такая же, как и ты… Но я уже сделала свой выбор. А Нина… пусть она нас простит. Пусть простит мне мою одержимость тобой. И да, мне страшно. Мне страшно остаться в этом мире без тебя. Ты отнял у меня все… ты, по сути, разрушил мою жизнь. Не отнимай у меня последнее, что осталось – самого себя. Или возьми меня с собой.

"Правда, мне кажется, ты не из тех, чтобы опустить руки на полпути. Ты, наверняка, решила узнать все, моя упертая девочка, и ни за что не станешь выкидывать эту флешку, не прослушав ее до конца. А ведь я бы хотел, чтобы ты сделала именно так. Выбросить ее к чертям собачьим в окно, вышвыривая "меня из своего мира. И тогда, возможно, мне будет гораздо легче, потому что совесть не будет мучить. Ты тоже усмехнулась словам о совести? Не буду говорить, что у такого монстра она может быть. Не может. Она атрофировалась, изменилась, уменьшившись до размеров молекулы, и вот-вот грозит лопнуть и исчезнуть окончательно.

А ты знаешь, нет. Все же нет. Не отступился бы от тебя, будь у меня еще один шанс. Снова и снова писал бы тебе, эгоистично желая хотя бы ненадолго насладиться тем счастьем, которое пил все это время. Счастьем крепостью в семьдесят градусов.

Я ведь и тебе свой приговор вынес. И даже сценарий придумал особенный. Хотел, чтобы он ту же боль почувствовал, потеряв сестру… А теперь самого колбасит только от мысли, что вред могу тебе причинить".

Ключи не попадают в зажигание, пальцы не гнутся ледяные.

Двигатель взревел, и я сорвалась с места, вдавливая педаль газа. Как назло, дождь градом, и молнии вспышками режут сизые облака. Взгляд на спидометр… и больше нельзя… нельзя в городе. А мне кажется машина, как черепаха ползет. Сердце в горле колотится. Каждую секунду отстукивает. Болезненные удары. Вместе с той сиреной. Воет внутри меня. Оглушительно громко, а меня трясет от понимания, что, возможно, я уже не успею… Не успею. Потому что он прощался со мной. Я это между слов его услышала. Слишком хорошо знала. И трэк… он на повторе в голове. Какая весна, любимый? Нет весны без тебя и зимы нет. Ничего нет. Мира нет. Не смей меня бросать.

«Ты ищешь ответы на свои вопросы… а я даже не знаю, что рассказать тебе. Я бы хотел сейчас говорить совершенно другое. Хотел рассказать, как сильно люблю тебя. Кстати ты знаешь, что это такое – любить СИЛЬНО? Словно одержимый желать, чтобы ты была со мной, даже когда меня нет? Сообщения на автоматическую отправку, зная, что ты будешь думать обо мне и улыбаться, получая их. Даже будучи с другими. С другим. Сильно – это когда в груди будто тисками давит с такой мощью, что трудно дышать от ощущения будто крошатся ребра. Даже когда ты рядом со мной, даже когда я в тебе, я продолжаю чувствовать эти тиски внутри. Ни минуты покоя. Из-за них корежатся внутренности и катастрофически не хватает кислорода. Вечная агония. И я не знаю, насколько меня хватит терпеть ее».

Знаю, любимый, знаю. Я чувствую. Зеркальным отражением чувствую. Все что ты говоришь. Каждое слово, каждый твой вздох… Ты представляешь, что это значит – СЛЫШАТЬ тебя? Больше не читать, не придумывать, а иметь эту возможность слышать. Ты только терпи. Я же терплю. Терпи для меня.

Впереди пробка. Вереница машин, выстроенных в ряды перед мостом. И у меня от отчаяния вырывается стон. Ну почему именно сегодня? Сейчас… Почему когда мне так надо успеть? Когда это проклятое правосудие иным должно быть. Правильным. Наконец-то правильным, а не подлым… Он заслужил правильное…

"Тебе не надоело еще слушать признания психа? Я бы отдал свои оставшиеся минуты, чтобы узнать, перематываешь ли ты запись до более интересных моментов или все же сидишь на своем уютном фиолетовом диване, обхватив колени руками, и продолжаешь слушать мой голос, как обычно перебирая пальцами обшивку. Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. Когда ждешь сообщений от меня. Я знаю. Я ВИДЕЛ.

Наверное, это будет выглядеть цинично, но я приношу свои соболезнования за смерть твоего отца. Он, скорее всего уже умер, как, впрочем, и твой брат. Я не знаю, простишь ли ты меня за их смерть… Хотя мне твое прощение и не нужно. Я к его смерти шел годами. Я был бы рад твоей ненависти, Мира. Я бы глотал ее отравленные пары открытым ртом, смакуя едки оттенки, опаляющие глотку.

Это я вложил пистолет в руки твоего отца и отправил к твоему брату. Почему именно пистолет? Такие люди, как Лазарь Вениаминович Белозеров, не станут марать себя и окружающее пространство реками крови, как это любил делать я. Они, скорее, обойдутся небольшим огнестрельным оружием, предпочитая оставить одну аккуратную дырочку на дорогом костюме своей жертвы… и в собственной голове. Потому что не перенесут такого позора, как осуждение за убийство и газеты, крикливыми заголовками треплющие его громкое и честное имя. Всегда думал, почему такие уравновешенные, хладнокровные, благоразумные… идеальные люди совершают убийства. Что способно толкнуть их за ту грань добра? Твоему отцу не хватило бы видеозаписей любовных игрищ ублюдка-сына. Ему нужно было крушение всех его иллюзий. Нужен был полный апокалипсис того мира, который он создал и в котором он жил. И тогда я отправил ему аудио-признание Дмитрия Лазаревича в совершенном убийстве. Одного из лучших адвокатов в стране, а по сути – жестокого убийцы. Ты слышала его слова, Принцесса, и я, надеюсь, что сейчас ты чувствуешь к нему хоты бы отголоски той ненависти, которой живу я. С его смертью она не исчезла, а только возросла. Потому что эту тварь убил другой. Но я решил, что у твоего отца на это прав больше. Так будет справедливо. Я лишь помогу ему прийти к этому решению… После того, как ты рассказала мне про пожар, я понял, кто был замешан в нем. Слишком много случайностей на одну маленькую девочку".

Я даже была должна его ненавидеть… Он прав. По всем законам природы должна была презирать за то, что он отправил это видео отцу. И не могла. Я больше не представляла свою жизнь без него. Свое завтра без него и послезавтра. И не имело значения, что он рассказывал мне почему. Не имело, потому что я и так знала. Все уже знала… Знала о том, как невиновного парня обвинили в смерти его семьи, знала о том, что мой ублюдок-брат его засадил, прикрывая свой зад. Знала, каким вышел мой мужчина из проклятой психушки. И кто в этом виноват, тоже знала.