355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям P. Форстен » Роковая молния » Текст книги (страница 1)
Роковая молния
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:55

Текст книги "Роковая молния"


Автор книги: Уильям P. Форстен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Уильям P. Форстен
Роковая молния
(Затерянный полк – 4)

Глава 1

Он проиграл войну.

Эндрю Лоуренс Кин, в прошлом полковник Союзной армии Потомака, а теперь командующий всеми объединенными силами человечества в борьбе против орды мерков, не мог не признать этого факта – он проиграл войну.

Ему и раньше приходилось испытать горечь поражения; Армия Потомака обрела профессионализм только после сокрушительного удара, нанесенного легионами Роберта Ли. Но тогда в рядах бойцов царила мрачная уверенность, что причиной неудачи был не генерал Ли, а их собственные командиры.

На этот раз командиром был он сам.

Эндрю Кин стоял рядом с вагоном, его мундир был густо забрызган грязью и издавал запах сырой шерсти и застарелого пота. Дождь лил сплошным потоком, как будто небесные силы старались побыстрее смыть напрасно пролитую людскую кровь.

Погибла добрая половина одного из корпусов, почти все они были ветеранами Тугарской войны. Два других корпуса были изрядно потрепаны в боях. Невосполнимые потери достигали двадцати тысяч человек. В этом состояло еще одно отличие от войн в Тогда они могли потерять пятнадцать тысяч солдат под Фредриксбергом или двадцать тысяч при Чанселлорсвилле и в течение нескольких недель восстановить численность армии, в то время как войско Бобби Ли постепенно таяло.

Теперь он оказался на месте Ли. Орда мерков по-прежнему неизмеримо превосходила их в числе – около сорока уменов, четыреста тысяч всадников, – а в его распоряжении была в лучшем случае лишь шестая часть от этого числа. Они оставили Суздаль и Новрод, оккупирована вся западная часть Руси, население убегало от врага вдоль тонкой нити железной дороги.

Ганс... Эндрю так долго старался прогнать мысли о нем. Пэт О’Дональд рассказал ему о последних минутах 3-го корпуса, о развевающемся на утреннем ветерке вымпеле Ганса, исчезнувшем под ударами сверкающих мечей мерков.

«Что я делаю, Ганс? Я сумел спасти наших людей, эвакуировал целый народ, но для чего?»

Порыв ветра принес и рассыпал вдоль дороги заряд града, частые молнии освещали трагическую сцену. Бесконечный людской поток медленно продвигался на восток, почти полмиллиона человек боролись с разбушевавшейся стихией и, казалось, уже не ощущали ни боли, ни страданий.

– Бабушка, когда мы придем домой?

Эндрю поднял глаза. Мимо него плелись двое стариков, окруженные полудюжиной ребятишек. Убогие пожитки были сложены на ветхую колесную тележку, готовую развалиться в любой момент. Мальчуган, задавший вопрос, дрожал от холода и с надеждой заглядывал в лицо бабушки. Пожилая женщина грустно улыбнулась, стараясь успокоить малыша. Взгляды Эндрю и женщины встретились, он остро ощутил бездну печали и страдания. Где родители детишек? Отец, вероятно, воюет. Живой, мертвый или, не дай Бог, в плену? Он не осмелился задать вопрос и виновато отвел глаза.

Они прошли мимо и исчезли в темноте, как частичка единого потока, в котором одна семья сменяла другую, в поисках относительной безопасности, устремляясь по бескрайней степи на восток, к Риму.

– Паровоз набрал воды, сэр, мы готовы отправляться.

Эндрю обернулся на голос возникшего за спиной молоденького ординарца в холщовой форменной рубашке со свисающей с плеча перепачканной лейтенантской ленточкой.

– Отыщи ту пожилую пару с шестью детьми, – прошептал Эндрю, кивая головой на колонну. – И посади их в поезд.

– Но сэр, в поезде нет мест, – возразил лейтенант.

– Найди, черт побери! Сбрось какой-нибудь багаж и пристрой их, – приказал Кин.

– Ты не сможешь спасти их всех.

Навстречу Эндрю из вагона вышел доктор Эмил Вайс. Он вскинул вверх руку с уже открытой серебряной фляжкой. Кин принял флягу и сделал большой глоток, даже не кивнув в знак благодарности.

– Однако можешь попытаться, по крайней мере, – мягко продолжил Эмил.

Он забрал фляжку и, прежде чем завинтить крышку, тоже пропустил глоток. Очередная молния на краткий миг осветила все вокруг, и они снова увидели колонну людей, тянувшуюся через деревню, и подошедший поезд, на котором перевозили солдат из корпуса Пэта О'дональда. Поезд остановился, ремонтная бригада в лихорадочной спешке принялась чинить треснувший приводной вал. В пелене дождя показалась высокая массивная фигура, мускулистые руки и плечи были прикрыты черной накидкой. Рыжие баки и усы слиплись от воды, по ним стекали капли, поля потрепанной походной шляпы обвисли и закрывали глаза. Шумно отфыркиваясь, Пэт О’Дональд подошел ближе и вяло отсалютовал.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – спросил Пэт. На лице Эндрю мелькнула слабая улыбка.

– Не ожидал увидеть тебя в этом поезде, – произнес Кин, протягивая Пэту руку.

– Я и сам не ожидал, что окажусь здесь, – ответил тот, энергично пожав руку Кипа и встряхнув головой в тщетной попытке избавиться от уже привычной усталости.

Эмил нехотя подал ему фляжку и грустно наблюдал, как Пэт несколькими глотками почти осушил ее.

– Ну вот, теперь я точно знаю, что еще не умер, – произнес Пэт.

– Это ненадолго, если будешь так пить, – ответил Эмил. – Я не для того штопал дыру в твоем животе, чтобы ты прожег в нем другую.

Пэт хрипло рассмеялся и хлопнул доктора по плечу.

– Не волнуйся, дружище, неужели ты думаешь, что я могу умереть от выпивки?

– Не стоит говорить о смерти, – спокойно произнес Эндрю.

– Это все меланхолия, полковник, – пошутил Пэт, надеясь снова вызвать улыбку на лице Эндрю.

Кин не ответил ему.

– Дорогой Эндрю, все это, конечно, очень похоже на поражение, но это еще не повод отказаться от разговоров.

– Спасибо, что напомнил, – ответил Эмил.

– Могло быть и хуже, ведь эта война – совсем не то, к чему мы привыкли. Никаких высоких слов о чести и славе, и невозможно уйти в отставку.

Пэт немного помолчал и тяжело вздохнул.

– Я вспомнил сорок восьмой, еще в Ирландии. Все выглядело почти так же – сотни тысяч голодных людей стремились попасть на корабли, уходящие в Америку. И мы совершенно не представляли себе, как надо воевать, – шепотом закончил он.

Эндрю внимательно посмотрел на своего товарища.

– Но здесь есть одно отличие. Мы должны победить или умереть, – резко продолжал Пэт. – Третьего не дано. Такой же выбор и у тех дьяволов, что идут за нами по пятам. Скорее всего мы не удержим Кев и окажемся в открытой степи, а они загонят нас в Испанию и захватят Рим. Но, клянусь Богом, я готов драться, у меня нет другого выхода. А когда умру, кто-то другой будет драться вместо меня. В этой войне мы можем обойти всю планету, вернуться в свою страну с другой стороны, но сражаться не перестанем.

Пэт снова приложился к фляжке, допил все, что там оставалось, и небрежно протянул ее доктору. Тот грустно вздохнул и спрятал флягу в карман.

– А тебе все это доставляет удовольствие, чертов ирландец? – спросил Эмил.

Пэт прищурил глаза от струй дождя и вспышек молний.

– Ради этого я и живу, – ответил он голосом, осевшим от постоянной усталости и расслабляющего действия водки. – Сегодня мой корпус почти целый день сражался не то с тремя, не то с четырьмя уменами в открытом поле. Никаких укреплений и укрытий, все как на ладони. И все же мы сумели выбраться оттуда и забрали с собой всех раненых, оставив мерков с носом.

Пэт снова немного помолчал.

– Кроме того, я ненавижу этих ублюдков. Их убивать не жалко и поэтому гораздо легче. Конечно, я убивал и мятежников-южан, особенно высокомерных офицеров с их аристократическим гонором. Они задирали носы и смотрели на нас сверху вниз. Но они были людьми, и я вполне мог выпить с ними после окончания войны. Я не мог ненавидеть их по-настоящему. Эти же твари – совсем другое дело, и у нас нет выбора, мой добрый доктор. Все просто и понятно – или мы их уничтожим, или все погибнем. Эндрю молча кивнул. Он понимал, что все это правда. В этой войне нет места благородству. Раньше такое было немыслимо, теперь – в порядке вещей.

– А насколько верны донесшиеся до меня слухи? – спросил Пэт.

– Ты о Джубади? – заговорил Эндрю.

– Он и правда умер?

– Вернее сказать, убит, – мрачно поправил Эмил.

– Что ж, это заставит грязных ублюдков встряхнуться, – задумчиво протянул Пэт. – Как это произошло?

Эндрю коротко рассказал, как Юрий с расстояния в тысячу ярдов застрелил Джубади из снайперской винтовки Уитворта.

Пэт расплылся в довольной ухмылке.

– Не пожалел бы месячного жалованья, лишь бы увидеть такое. Это же почти полмили. – Он покачал головой. – Кто бы мог подумать, что Юрий на это способен? Я всегда подозревал, что он заслан, чтобы пристрелить Эндрю.

«Это вполне могло быть двойной игрой, – подумал Кин. – Скорее всего за всеми интригами стоит Тамука. Может, выстрел Юрия был на руку щитоносцу мерков?»

– Упокой, Господи, его душу, он обеспечил нам тридцать дней передышки, – тихо произнес Эндрю.

Пэт согласно кивнул.

– За эти тридцать дней мы подготовимся как следует и разобьем их в пух и прах. Отправим все население в Рим, а сами окопаемся в Кеве и превратим в пустыню все пространство вплоть до Вазимы.

Ты хочешь еще больше опустошить нашу землю? Подняв голову, Эндрю увидел, что на платформе рядом с ними появился Калин. Президент республики Русь выглядел таким же потрепанным, как и все остальные. Лицо отражало крайнее истощение и усталость, цилиндр, всегда смотревшийся комично на коренастой фигуре русского крестьянина, теперь был помят и забрызган грязью, как если бы хозяин выбросил его, а слуга подобрал и нацепил на себя.

– Точно так, – оживился Пэт. – У нас есть достаточно лошадей, чтобы создать конный отряд добровольцев. Надо послать их назад и завершить разрушение. Отрядить пару команд на север, в леса. С заката солнца до рассвета они должны отравлять колодцы и уничтожать все оставшееся продовольствие. Устраивать засады, по возможности нападать на отдельные соединения, чтобы максимально замедлить продвижение орды. И оставить после себя пустыню.

– А что будет, когда мы вернемся? – возмущенно спросил Калин.

– Вы действительно верите, что мы когда-нибудь сможем вернуться? – фыркнул Пэт.

– Земля – это мы, а мы – это наша земля, – резко ответил Калин. – Если мы сражаемся не для того, чтобы вернуть себе страну, то ради чего?

– Чтобы уничтожить мерков, – раздраженно бросил Пэт.

– Хватит об этом, – прервал спор Эндрю, в упор глядя на Пэта.

Тот недовольно заворчал, но потом кивнул и отвернулся от Калина.

– Мы сражаемся ради того, – спокойно продолжил Кин, – чтобы вернуть себе свои дома, чтобы обеспечить нашим детям мирное будущее. Если придется ради победы опустошить страну, мы пойдем на это, но, клянусь Богом, я не меньше любого из вас страдаю от этой жестокой необходимости.

Эндрю отвернулся и молча уставился в темноту. Он вполне сознавал, что творилось в душе Пэта, поскольку и самого его в редкие минуты спокойного раздумья тревожили те же демоны. Эндрю Кин всегда старался соответствовать образу идеального офицера армии северян: невозмутимая стойкость под обстрелом, презрение к опасности, сдерживание темной страсти к разрушению, кипевшей в сердце каждого воина. Но время от времени наступали моменты, когда разрушительные силы войны побеждали в его душе, утверждая свою всесокрушающую власть, и первобытные инстинкты вырывались наружу. Он со стыдом вспомнил такой случай под Фредриксбергом. Город мятежников пылал, объятый пламенем, а Эндрю с восторгом наблюдал за ужасающим зрелищем. Пожар длился всю ночь напролет, и все это время Эндрю не покидало чувство злобной радости, которое испугало его самого.

То же самое повторилось в Чанселлорсвилле и в Спотсильвании, когда мушкетные залпы оглушительно гремели по всему лесу, и Эндрю наслаждался этими звуками и пронизывавшей все его существо первобытной энергией. Так заядлый курильщик опиума радуется зажженной трубке и первой одурманивающей порции дыма, заполняющей легкие. Волны звуков сражения омывали его подобно океану, тысячи голосов смешивались с громом смертоносных машин и кружили его в своем потоке, оглушая безумной песней, а кроваво-красное солнце светило сквозь вспышки огня и клубы дыма.

Эндрю подозревал, что те военные, кем он больше всего восхищался – Хэнкок, Кирни и Чемберлен, – испытывали то же самое. Просто об этом было не принято говорить, поскольку такие чувства были недостойны истинного джентльмена и христианина.

На короткий миг, пользуясь укрывающей его темнотой, Эндрю подумал, как бедна была бы его жизнь, если бы он не знал этого наслаждения – наблюдать, как на поле сражения разворачивается фронт в целую милю длиной, как вспышки снарядов высвечивают трепещущие в дыму знамена и вымпелы, как целая армия с громкими криками вступает в битву, танцует в обнимку со смертью и ускользает из ее зловещих объятий. Только в непосредственной близости от гибели он чувствовал себя живым.

Кин постарался прогнать эти мысли, устыдившись минутной слабости. Боль былых потерь охватила его душу. В памяти возникло видение, так долго преследовавшее его: поле боя, брат Джонни, на глазах превращающийся в скелет, призрак смерти. Эндрю не мог помочь Джонни, как не мог вернуть ни одного из павших солдат 35-го полка, которым командовал, или из русских, погибших с тех пор, как он появился в этом мире. «Боже правый, сколько людей я погубил своими ошибками? – подумал он. – А скольким еще суждено погибнуть из-за моего решения убить Джубади?»

Эндрю знал, что его ждут и за ним наблюдают, как бывало всегда, когда он замолкал и погружался в размышления. Он вздохнул и оглянулся через плечо, прищурившись из-за холодных дождевых струй, хлеставших по лицу.

Пэт уловил молчаливый упрек, но ничего не сказал. По его взгляду Эндрю понял, что непрекращающиеся сражения, а больше всего судьба Ганса, оставили в душе ирландца неизгладимый след. Кину слишком часто приходилось видеть такой взгляд. Глаза сорокалетних мужчин и восемнадцатилетних мальчишек были одинаково старыми. Так случилось и с Готорном, и с большинством остальных мальчиков, мгновенно повзрослевших на войне. Они превратились в профессиональных солдат, не представлявших себе мир без войн, без армий, без убийств и без редких мгновений восторга во время битвы. А в Калине говорил голос потомственного крестьянина, сложившийся на протяжении пятидесяти поколений. Он никогда не сможет стать настоящим солдатом. В этом состояло вечное противоречие между воинами, готовыми на все ради победы, и крестьянами, наблюдавшими, как рушится их мир при появлении солдат. Душа русского крестьянина коренилась в земле; отними ее, и люди станут постепенно умирать.

С тех пор как была прорвана линия обороны на Потомаке, Калина и его народ гнал вперед страшный призрак врага. Именно ощущение близкой опасности подвигло их на эвакуацию всего населения и вывоз машин и оборудования, необходимых для продолжения войны. Но рано или поздно последствия пережитого шока скажутся, и тогда-то и начнутся проблемы. Эндрю предстоит решить эти проблемы, и как можно скорее, пока орда мерков остановлена смертью Джубади. У него есть только тридцать дней, а потом мерки двинутся за ними. Ему придется поднять против врага всю страну и сражаться с удвоенной яростью, потому что первую схватку они проиграли.

Еще труднее будет убедить людей, что они все-таки могут победить, и не просто выиграть сражение, но уничтожить мерков и вернуться домой. Но это обязательно надо сделать, иначе все последующие битвы приведут только к окончательному поражению. Если русские уйдут в Рим, все промышленные предприятия будут окончательно потеряны, а без фабрик, без пороха, пуль и ружей, определяющих ход современной войны, с Республикой Русь будет покончено. Оставшиеся русские превратятся в вечных странников, бегущих впереди орды.

Несколько недель потребуется на восстановление фабрик, оборудование которых сейчас перевозилось на грузовых платформах на восток. И даже тогда они смогут выпускать только три четверти прежнего объема продукции. Между тем необходимо возместить потери боеприпасов после проигранной кампании. Два новых корпуса, проходящих подготовку под руководством Готорна, нуждаются в оружии, боеприпасах и продовольствии. Надо выиграть время. Каждый день прибавляет силы русской армии, а мерки понемногу слабеют. Каждый день бесконечно дорог. Все и всегда зависит от времени, а оно достигается дорогой ценой. Жертва, принесенная 35-м Мэнским полком под Геттисбергом, дала 1-му корпусу пятнадцать минут, позволив уйти из-под обстрела. Промедление в войне с тугарами, проигранная кампания на Потомаке – за любой выигрыш во времени приходилось платить драгоценными человеческими жизнями и материальными ресурсами.

– По крайней мере, у нас остался Кев, маленький уголок Руси, откуда можно будет начать все сначала, – нарушил затянувшееся молчание Эмил, пытаясь ободрить Калина.

– Мы сможем удержать его? – почти умоляюще спросил Калин, глядя на Эндрю.

– Мы попытаемся, – ответил тот, но в его голосе явственно слышалась неуверенность.

Кин не мог сейчас заставить себя раскрыть перед Калином мрачные перспективы, осознанные им в эти дни. Даже с учетом имеющейся у них тридцатидневной отсрочки, баланс сил складывался не в их пользу. Защищая Кев, пришлось бы удерживать врага слишком широким фронтом, и прорыв был неминуем. Кеву суждено было стать еще одной жертвой ради выигрыша во времени.

Молния на мгновение ослепила Калина, но он упорно смотрел в глаза Эндрю, надеясь услышать что-то еще. Эндрю молчал и не отводил взгляда, как бы умоляя его не настаивать на откровениях, по крайней мере сейчас.

Буря усиливалась, под порывами ледяного ветра дождевые струи летели над землей почти горизонтально.

– Черт побери, Эндрю, – проворчал Эмил. – Я не для того спасал тебя от тифа, чтобы ты умер от пневмонии. Ради Бога, заходи в вагон, тогда мы сможем тронуться с места.

– Да, пора двигаться, – согласился Калин. Кивнув Эндрю, он тщетно попытался улыбнуться и вошел внутрь.

Эндрю обернулся к Пэту.

– Мы вряд ли остановимся, пока не дойдём до самого Сангроса, до ворот Рима, а может быть и дальше, напряженным голосом заговорил Пэт.

– Вполне вероятно, – согласился Эндрю. – Хорошенькую войну мы здесь затеяли, – продолжал Пэт. – Наверняка она войдет в учебники истории.

– Ты поедешь с нами? – спросил Эндрю, не зная, что сказать в ответит на грубоватую прямоту друга.

– Все мое имущество на другом поезде; кроме того, я предпочитаю отступать со своими ребятами. Увидимся утром в Кеве.

Пэт собрался отсалютовать, но Эндрю остановил его, подошел ближе и протянул руку.

– Пэт, ты сегодня здорово отличился. Благодаря твоим усилиям мы смогли спастись. Вы мастерски воевали, как Пэп Томас у Чикамуги.

На этот раз О’Дональд не обрадовался похвале; он серьезно посмотрел в глаза Эндрю.

– Знаешь, раньше, в самом начале, все это было похоже на игру. Ты думал, а я сражался. Буйный выпивоха-ирландец.

Голос Пэта дрогнул.

– Теперь, после того что случилось с Гансом... – Пэт помолчал, подбирая нужные слова. – Я хочу, чтобы ты знал, что бы ты ни задумал, я с тобой, Эндрю Лоуренс Кин. Что бы ни случилось, я с тобой, черт побери.

Растроганный Эндрю не мог заставить себя выпустить руку Пэта. Он горячо пожал ладонь и молча кивнул в знак благодарности. Пэт шагнул назад, отдал честь и растворился в темноте.

– Будь я проклят! – вмешался Эмил. – Дожив до сорока лет, он наконец-то повзрослел.

Эндрю кивнул, на его лице появилась слабая улыбка.

– Вы с ним как Шерман и Грант, – продолжал Эмил.

– Мы называли Гранта мясником, – сказал Эндрю, глядя в глаза доктора.

Эмил промолчал, почувствовав в словах друга упрек.

Эндрю взглянул вдоль пути. Рядом с ординарцем, стоявшим достаточно далеко, чтобы не подслушивать разговоров, но в пределах видимости, на случай, если он понадобится, виднелась еще одна фигура. Кэтлин подошла поздороваться.

– Что ты здесь делаешь, черт побери? – раздраженно спросил Эндрю.

Он был вынужден находиться в самом центре этой сумятицы по долгу службы, но его нисколько не радовало, что его жена тоже здесь.

– Стараюсь распределить по вагонам тех несчастных, которые могут погибнуть, если мы им не поможем, – ответила она, подойдя ближе и сняв с него очки, чтобы вытереть их краем влажного платья. – Я посадила ту пожилую пару с внуками на твоем месте. В нашем вагоне разместилась еще дюжина беженцев; твои офицеры согласились ехать стоя.

Эндрю хотел было возразить – мальчики из его штаба должны были хоть немного отдохнуть, – но не стал этого делать, представив себе насквозь промокших беженцев в штабном вагоне. Скорее он согласился бы пойти пешком, нежели выгнать их.

– За это я тебя и люблю, – сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать Кэтлин в лоб, пока она водружала на место его очки, которые протирала.

Он помог жене забраться в вагон, а Эмил протянул руку Эндрю, чтобы тот не поскользнулся на мокрых ступеньках.

– Отправляйте поезд! – крикнул Эмил, свесившись с подножки.

Тормозной кондуктор, стоявший рядом с ординарцем, заторопился к паровозу, на бегу подняв свой дымивший фонарь и размахивая им взад и вперед. Через несколько секунд прозвучал резкий свисток, еле слышный в раскатах грома. Пол вагона дернулся под ногами Эндрю. Медленно набирая ход, состав прокатился мимо станции. На соседнем пути стоял поезд Пэта. В горящих факелов и вспышек молний было видно, что открытые вагоны забиты солдатами; даже на крышах вагонов сгрудились насквозь промокшие люди. Эта грустная картина усиливала тягостное впечатление, которое оставляла колонна беженцев, продолжавших брести на восток вдоль путей.

– Выигранная битва навевает муть ли не такую же меланхолию, что и проигранная, – проговорил Эмил.

– Веллингтон, насколько я помню свой предмет, – отозвался Эндрю.

Эмил кивнул.

– Хотя Веллингтону никогда не приходилось наблюдать такого зрелища, – продолжил он.

– Веллингтон никогда не терпел такого сокрушительного поражения, – сказал Эндрю. – Даже в Испании.

– Зато ты обеспечил нам необходимую передышку. – Эмил старался, чтобы его слова прозвучали жизнерадостно.

– Но какой ценой? – прошептал Эндрю.

– Ты имеешь в виду беднягу Юрия? – спросил Эмил. – Он стал мертвецом, когда мерки взяли его в плен, еще двадцать лет назад. Ты дал ему возможность с честью кончить свою жизнь, и он воспользовался ею. Не вини себя за эту жертву.

– Меня беспокоит не его гибель, доктор, – глухо произнес Эндрю.

– Тогда что? – спросил Эмил, придвигаясь ближе и чувствуя огонь, сжигающий душу его друга.

– Пленники, – ответил Эндрю после долгого напряженного молчания. – Карфагеняне и все прочие, кто, подобно Юрию, живет в орде.

– А что с ними?

– Около пятидесяти тысяч карфагенян, оставшихся в живых, плюс еще тысяч сто человек, а может, и больше, – произнес Эндрю, пристально глядя на запад, будто надеясь увидеть этих несчастных.

Эмил ждал, не решаясь задать вопрос.

– Как только мерки сожгут тело Джубади, все до одного будут принесены в жертву. Юрий рассказал мне об этом обычае. Я получил тридцать дней, а сто пятьдесят тысяч человек поплатятся за это своими жизнями.

– Гамилькар знает об этом? – спросил Эмил.

– Скоро узнает, – ответил Эндрю.

– Да поможет ему Бог.

– Да поможет ему Бог, – шепотом повторил Эндрю. – И Боже, прости меня, поскольку больше никто не сможет меня простить.

Кэтлин обняла его дрожащими руками, стараясь найти успокаивающие слова и сознавая, что мысль об изначальной обреченности пленных вряд ли облегчит его душу. Она прижалась головой к пустому рукаву его мундира и расплакалась, впервые за долгие годы.

Эндрю, почти не чувствуя ее близости, наблюдал, как последние огни станции растворяются в темноте.

– Друг мой, уже поздно.

Тамука тронул Хулагара за плечо, но тот не пошевелился.

Ты не обязан здесь оставаться, – сказал Тамука.

Хулагар не ответил.

Тамука, носитель щита кар-карта Вуки, сына Джубади, подошел ближе и опустился на колени рядом с Хулагаром. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь ритмичным боем больших барабанов, имитирующих стук сердца. Этот бой не стихнет в течение тридцати дней, пока для Джубади не настанет время последней скачки к вечным небесам. Это была первая из тридцати ночей – ночь безмолвной скорби, когда духи предков плывут над лагерем в волнах тишины. Не было слышно ни вечерней болтовни перед закатом солнца, ни песен прославленных певцов, ни хвастливых рассказов у тысяч костров по всему стойбищу. В эту ночь духи предков собирались вокруг жилища кар-карта.

Просторная золотая юрта освещалась единственной висящей в центре лампой, которая отбрасывала тусклый свет на обнаженное тело Джубади, бывшего кар-карта меркской орды.

Весь лагерь был погружен во тьму, горела лишь единственная лампа скорби. От ее слабого, неверного пламени взметнется к небу погребальный костер и унесет с собой душу Джубади. И только после того, как огонь уничтожит останки тела Джубади, новый кар-карт вернет огонь погребального костра своим подданным, и он сохранится в кострах племени до той поры, пока не настанет очередь кар-карта Вуки вознестись к небесам.

Тамука посмотрел на своего старого товарища, своего первого учителя и наставника. Эти двое не нуждались в разговорах – они и без слов могли заглянуть друг другу в душу. Хулагар застыл в мучительном безмолвии, хотя ни один из обитателей орды не осмеливался обвинить его в случившемся несчастье. Тем не менее щитоносец винил себя, и Тамука понимал его. Он прекрасно знал, в чем заключается истинный смысл высокого титула щитоносца. Разве не он должен защищать кар-карта, прикрывать его бронзовым щитом и всегда быть готовым заслонить собой повелителя от любой опасности? А теперь Джубади мертв, а его щитоносец продолжает жить.

Как будто услыхав его мысли, Хулагар поднял на него глаза. «Я должен был предвидеть это», – говорил его взгляд.

– Ты не мог предвидеть, – сказал Тамука. – Стражники прочесали все окрестности. Мы не знали, что существует оружие, способное поражать на таком расстоянии.

Хулагар шевельнулся, впервые за всю долгую ночь скорбного бдения у тела своего повелителя и друга.

– Но я чувствовал опасность, – возразил он. – И ты тоже.

В его голосе звучало обвинение.

– О чем ты? – спросил Тамука.

– Твой любимчик был обнаружен с оружием в руках. Тот самый, которого ты послал убить предводителя янки Кина. А вместо этого он вернулся и уничтожил свет нашего племени. Что ты скажешь на это, щитоносец Тамука?

– Друг мой, ты переутомился, – ответил Тамука. Несмотря на высказанное подозрение, в его голосе слышалось только сопереживание страданиям друга.

– В ближайшие дни тебе будут задавать много вопросов, – произнес Хулагар.

Он повернулся, не поднимаясь с колен, и взглянул в лицо Тамуки. Пристально всматриваясь в его глаза, Хулагар искал там разрешения своих сомнений, но не хотел, чтобы его опасения подтвердились.

– Ответь мне, – прошептал он, отечески положив руки на плечи Тамуки и не отрывая глаз от его лица.

Тамука не отвел взгляд.

– Мне нечего тебе сказать, – заговорил Тамука. – Джубади знал о моем замысле, так же как и ты. Я действительно послал одного из своих любимчиков, Юрия, чтобы уничтожить Кина. Но янки неведомым образом обратили его против нас. Дьявольские силы, помогающие Кину, оказались сильнее, чем духи наших предков. Это плохое предзнаменование. Их духи похитили жизнь нашего кар-карта.

Хулагар отвел затуманенный взор от лица Тамуки и обернулся к Джубади.

– Прости меня, мой друг, – вздохнул он и снова перевел взгляд на Тамуку. – И ты прости меня за мои расспросы. Я должен был знать.

– Мне не за что тебя прощать, – тепло и участливо ответил Тамука.

Руки Хулагара соскользнули с плеч Тамуки, он опустил глаза, не заметив мгновенно промелькнувшей гримасы на лице своего соратника.

Ты правильно сказал, это была дьявольская сила.

Тамука оглянулся. На фоне предрассветного неба у входа в юрту появилась фигура Сарга, шамана и прорицателя.

– Уже пора? – спросил Хулагар.

Тамука молча кивнул, почувствовав в голосе друга подлинное страдание и боль.

– Светает, – заметил Сарг. Сопровождавшие его помощники отвели в стороны полы юрты, за которыми показались стражники, проведшие на посту всю ночь. В пурпурном свете первых лучей на горизонте вырисовывался смутный силуэт города скота; созвездие Большого Колеса опустилось к самой земле.

– Дайте мне еще несколько секунд, – прошептал Хулагар, и Сарг кивнул в знак согласия.

Хулагар поднялся на ноги, они затекли за ночь и хрустнули в суставах. Пытаясь улыбнуться, он приблизился к помосту и остановился перед неподвижным телом. Улыбка ему не удалась, и Тамука снова прочитал его мысли – воспоминания о двух подростках, скачущих по бескрайней степи, раскаты смеха, бездумная детская радость, неведение того, как кратковременна беззаботная юность.

Хулагар отступил назад и отбросил со лба полуседую прядь волос, которым уже не суждено было стать совсем седыми.

– Он погиб с мечом в руках, как его отец и отец его отца, – нараспев заговорил Сарг. – Никто из нас не желает лучшей смерти.

– Он умер, сраженный невидимой рукой, рукой скота, а не в честном поединке с радостью битвы в сердце; это не самая славная смерть, – возразил Хулагар, заставив Сарга умолкнуть.

«Все изменилось, – подумал Тамука. – Как случилось, что этот скот лишил нас той чести и славы, с какой мы всегда сражались и умирали в бою? Все они должны быть уничтожены, такова истина, которую Джубади так и не смог осознать. Если мы хотим выжить, надо истребить весь скот до последнего. Еще до того, как скот поднялся на борьбу, мы уже стали его рабами, настолько тесно были связаны наши жизни, настолько зависимы стали мы от результатов их труда, от пропитания, предоставляемого нам скотом. Для выживания орды необходимо очистить мир от скота, а Джубади собирался ограничиться половинными мерами, поэтому он и умер; он должен был умереть».

Тамука постарался прогнать эти мысли при взгляде на Хулагара, стоявшего над телом умершего друга. Это были последние мгновения наедине с ним. Щитоносец закончил первое безмолвное бодрствование, теперь настала очередь долгого ритуала подготовки тела по обычаям орды. Больше никогда в этом мире им не суждено остаться вдвоем, как случалось сотни раз за все годы их дружбы, длившейся два с половиной оборота.

Сарг напомнил о себе негромким кашлем, и Тамука оглянулся. Становилось все светлее, а первые шаги следовало предпринять до восхода солнца. Тамука поднялся и, не поднимая головы, подошел к помосту.

– Пора, мой друг. Хулагар кивнул.

– Тебе не обязательно присутствовать при этом.

– Я как раз вспоминал ту ночь, когда мы заблудились из-за зимней бури. Тогда я выкопал пещеру в снегу и убил свою лошадь, моего первого скакуна, чтобы загородить вход и сохранить тепло.

Хулагар посмотрел на Тамуку.

– В благодарность он подарил мне тысячу лошадей, когда стал кар-картом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю