355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям Локк » Триумф Клементины » Текст книги (страница 4)
Триумф Клементины
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 05:10

Текст книги "Триумф Клементины"


Автор книги: Уильям Локк



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Вы выглядите совсем больным, – заметил он.

– Чахотка, – прохрипел бродяга.

Квистус содрогнулся. Кэбмен освободил унылую лошадь от торбы, влез на козлы и повернул экипаж.

– Очень благодарен вам за ваше сообщение, – сказал Квистус. – Вот полсоверена.

От удивления и неожиданности он издал что-то вроде кошачьего урчания и крепко зажал необычную для него монету в руке. Через несколько минут езды Квистуса, как молотом, поразила одна мысль. Он яростно ударил кулаком по сиденью.

– Какой дурак! Какой я совершеннейший дурак! – вскричал он.

Он только что сообразил, что дьявол только что в это майское утро предоставил ему возможность совершить подлость, и он не воспользовался этим. Вместо того, чтобы дать бродяге десять шиллингов, он должен был расхохотаться ему в лицо, поиздеваться над его видом и уехать, не давая ему обещанной полкроны. Пропустить между рук такой удобный случай. Он должен, как герцог Гварнери, привесить себе дощечку, чтобы не забывать своих намерений.

Вернувшись домой, он прежде всего заглянул в маленькую комнатку сзади кухни. Блаженствующая сладко спала со счастливой улыбкой на устах и с запиской на переднике.

Здесь также представлялась возможность подлости. Он мог вытолкнуть ее за дверь. Но критически осмотрев ее, он прикинул, что в ней около двенадцати тонн. Он не был атлетом. Его вычисления прервались зевком, он потушил свет и совершенно сонный мирно отправился в постель.

ГЛАВА VI

Блаженствующая исполнила письменное приказание своего господина. Он не видел ее больше. Она собрала свои вещи и тихо исчезла, унося с собой и свою головную боль, и дюжину золотых чайных ложек вместо жалованья. Квистуса разбудила какая-то неизвестная женщина. Она же приготовила ему завтрак. На его вопрос, может ли готовить горячие полдники, она побледнела, но заявила, что постарается. Она пошла к ближайшему мяснику, купила за лучшую вырезку какой-то жилистой субстанции животного происхождения и, вернувшись, сделала из нее что-то безнадежное.

– Я оставлю это вам, моя дорогая, – объявил Квистус, восхищаясь своей жестокостью. – Я позавтракаю в другом месте.

Он пошел в клуб, где не был уже много Дней. Этим посещением ознаменовалось его появление в свете.

Он уже наполовину покончил со своей трапезой, как какой-то проходивший джентльмен заметил его и направился к нему с протянутой рукой.

– Как я рад вас видеть, дорогой Квистус.

Он был полным, краснощеким, маленьким человеком, с большими круглыми золотыми очками, которые, казалось, также улыбались. Ублаготворенность и довольство жизнью излучались из него, как аромат из флакона с розовой эссенцией. Его фамилия была Воннакотт, он был членом совета антропологического общества. Знавший его годами Квистус изучил его херувимскую физиономию и считал его фальшивым бездельником. Тем не менее он поздоровался с ним в достаточной степени дружески.

– Нам очень вас не хватало, – говорил Воннакотт. – В обществе дела не совсем в порядке.

– Черт показал свой хвост? – зло осведомился Квистус.

– Нет, нет. Это только Гриффиртс. – Гриффиртс был вице-председателем. – Он знает свой предмет как никто, но дурак дураком на председательском месте. Мы хотим опять вас.

– Очень вам за это благодарен, – возразил Квистус, – но я думаю совсем выйти из общества и бросить антропологию. Свои коллекции подарю какому-нибудь дому умалишенных.

Воннакотт, смеясь, присел к соседнему с Квистусом столику.

– Почему? Отчего?

– Мы знаем, как первобытный человек разных эпох боролся со своими врагами, варил свою пищу и украшал или безобразил себя, но мы ничего не знаем о деятельности его злого разума.

– Не думаю, чтобы его разум был злее вашего или моего, – возразил Воннакотт.

– Конечно, – согласился Квистус. – Но злобу, зверства и жестокость нашего поколения, мы легко можем изучить. Перед желающими читать лежит открытая книга. По документам мы можем узнать и исторических людей: Нерона, Александра VI, Тита, Синюю Бороду…

– Но, дорогой мой, – улыбнулся Воннакотт, – вы вдались в какую-то статистику преступности.

– Это единственная наука, стоящая изучения, – возразил Квистус. Затем, после паузы, во время которой лакей поставил перед ним вино и бисквиты, он спросил: – Вы бывали на скачках?

– Иногда, – замялся над неожиданным вопросом собеседник. – У меня также есть свои слабости.

– Наверное, масса преступлений совершается на этих скачках?

– Возможно, – согласился Воннакотт, – при мне никогда ничего не случалось.

Квистус задумчиво кусал бисквит.

– Жаль. Очень жаль. А я думал пойти туда. Говорят, что нигде нет подобного разврата. – После нескольких мимолетных улыбок Воннакотт взглянул на Квистуса. В обычно кротких голубых глазах виднелась жестокость, а вокруг губ была необычайно суровая складка. Какое-то раздражение совершенно изменило выражение этого всегда спокойного лица. Руки, державшие нож и бисквиты, нервно дрожали.

– Боюсь, что вы нездоровы, дорогой, – сказал он.

– Нездоров? – немного вызывающе рассмеялся Квистус. – Я себя чувствую в десять раз моложе, чем вчера в это же время. Я никогда себя не чувствовал так хорошо. Я могу… – Он остановился и подозрительно посмотрел на Воннакотта. – Нет, я не скажу вам, что я могу сделать.

Он докончил свой стакан белого вина и бросил салфетку на стол.

– Пойдем, покурим, – сказал он.

В курительной, внимательно наблюдавший за ним Воннакотт осведомился, почему его так интересует преступный элемент скачек. Квистус опять подозрительно взглянул на него.

– Я же говорил вам, что займусь криминологией. Это полезная и интересная наука. Но, кажется, эта тема вас не интересует, – спохватился он со своей обычной вежливостью. – Оставим ее. Вы не думайте, что я совсем перестал интересоваться обществом; что, в конце концов, имеете вы против Гриффиртса?

Воннакотт объяснил, и мирных полчаса за кофе и сигарами, как все хорошие люди, они беседовали о непригодности Гриффиртса и обменивались мнениями о маленьких слабостях членов совета антропологического общества. Квистус рассуждал так здраво, что Воннакотт, закурив сигару на спиртовой лампе в вестибюле клуба, задумчиво посмотрел на него и сказал сам себе:

– Я наверное ошибся.

Квистус остался в клубе в глубокой задумчивости, смотря на газету невидящими глазами. Он был неосторожен в разговоре с Воннакоттом – он выдал себя – в наши дни змея должна иметь не только голос, но и наружность голубя. Если он будет рычать и извергать проклятия, как гадюка, выпуская яд, общество скоро обезопасит себя от него. Он должен внушить к себе доверие и наносить удары только тогда, когда представится возможность сделать это безнаказанно. Поэтому же он должен выказать прежний интерес к доисторическому человеку.

Мысль изучать криминологию настолько захватила его, что прямо из клуба он отправился в книжный магазин и потребовал произведения Цезаря Ломброзо, Оттоленги, Топинара, Котта и других авторитетов по криминологии, каких только мог вспомнить. Оттуда отправился во второстепенную книжную лавку на Черинггросс, приобрел великолепное издание «тюремного календаря» и, довольный, поехал домой.

Он вступил в новую фазу жизни. Он снова принимал своих бродяг, несмотря на то, что они были презренными, подлыми собаками. Он больше не был угнетен и одинок.

Он снова занимал председательское место на заседаниях антропологического общества. Он принимал приглашения на обеды. Выяснив, что несмотря на все ухищрения Маррабля, он все-таки оказался обладателем порядочного состояния, он нанял лакея и повара и снова поселился в прежних комнатах. Человеку, преследующему преступные цели, жить одиноко в мрачном доме, значит выдавать себя с головой.

Однажды после долгих и мрачных размышлений он отправился к Томми Бургрэву, которого не видел со дня суда. Томми, только что оправившись от воспаления легких, помешавшего ему присутствовать на похоронах деда, сидел в спальне перед камином. Ухаживала за ним непричесанная, по обыкновению, Клементина.

Томми радостно приветствовал его. Он не мог встать, потому что на коленях у него был поднос с завтраком. Но дядя найдет себе где-нибудь в углу кресло. Очень мило с его стороны, что он пришел.

– Можно и раньше было прийти, – фыркнула Клементина. – Мальчик чуть не умер… Если бы не я, он наверное бы умер.

– Вы ходили за ним всю его болезнь?

– А как же иначе?

– Он мог бы иметь сиделку, – сказал Квистус.

– Сиделку, – презрительно возразила Клементина, – терпеть их не могу. Если они безобразны, они будут грубы, потому что знают, что красивый мальчик, как Томми, не обратит на них внимания; если они красивы, они совсем с ума сходят, стараясь привлечь к себе внимание.

– А я думаю, Клементина, – возразил Томми, – что сиделки – лучший народ на свете. Каждый больной для них только «случай». Нехорошо, что вы так несправедливы.

– Разве не так? – осведомилась Клементина, более чем обыкновенно растерзанная, стараясь одной рукой застегнуть пуговицу блузки на спине.

– Что вы можете знать об этом? Скажите мне только, я – женщина, или вы?

Томми положил вилку.

– Вы – ангел, Клементина. Эта камбала восхитительна, жалко, что больше нет.

Она взяла поднос с его колен и поставила его на край стола. Томми повернулся к сидевшему как сфинкс в кресле Квистусу и выразил свое сожаление, что не мог быть на похоронах деда.

– Вы пропустили интересную церемонию, – был ответ.

Томми засмеялся.

– Я думаю, что старик ничего мне не оставил.

Он ничего еще не слыхал о завещании.

– Боюсь, что нет, – сказал Квистус. – Вы разве надеялись?

– О, Боже, нет! – чистосердечно рассмеялся Томми.

– Тем безумнее – вы, и ужаснее старик, – перебила Клементина.

Наступило молчание. Квистус, не чувствуя желания защитить умершего родственника, ничего не возразил. Клементина, вынув из кармана юбки смятую бумагу (у нее в юбке были карманы) и пачку табаку «Мэрилэнд», свернула папиросу.

– Вы знаете, что я была у вас, и не была принята?

– Хорошо тренированные слуги, – сказал Квистус, – не смели ослушаться данного им приказания.

– Вы могли придумать что-нибудь более вежливое, – отпарировала она.

– Я с удовольствием повторю – если вы продиктуете мне формулу вежливости, – возразил Квистус.

– Боже милосердный, – воскликнула Клементина, от изумления забывая о папиросе. – Где вы научились так разговаривать?

– Положите мне немного меду на язык, и я буду так же медоточив, как те лицемеры, которые тают от любви к людям.

Их глаза встретились. Клементина сморщила физиономию и уставилась на него. Она что-то увидела в этих бледно-голубых глазах кроткого, мягкого мужчины, портрет которого она писала. Она состроила немного смутившую его гримасу и издала тот странный звук, который означал у нее смех.

– Удивляюсь, как я после всего этого вас все-таки написала.

– Конечно, вы написали его, – вознегодовал Томми, – это ваше законнейшее произведение.

– Антропологическое общество нашло его вполне удовлетворительным, – уклончиво сказал Квистус.

– Очень польщена, – поблагодарила Клементина.

Встревоженный пикировкой Томми попробовал переменить тему.

– Клементина, вы не рассказали ему о письме, которое получили из Шанхая.

– Шанхая? – повторил Квистус.

– Да, от Вилля Хаммерслэя, – смягчилась Клементина, – у него очень плохое здоровье и он надеется через год быть здесь. Я думала, что вы имеете что-нибудь от него.

Квистус покачал головой. Он не мог сразу заставить себя говорить. Неожиданное напоминание этого ненавистного имени поразило его, как громом.

– Я никогда не предполагал, что вы такие друзья, – выговорил он наконец.

– Он помогал мне в моих горестях.

Квистус просунул руку между воротником и шеей, как бы желая освободиться от сжимающих ее пальцев. Его собственный голос казался ему хриплым и далеким.

– Он с вами был откровенен?

– Я думаю, – просто ответила Клементина.

Это прозвучало для его расстроенного ума как признание в сообщничестве. Он с трудом сдержался и повернул лицо так, чтобы она не заметила ненависти и гнева в его глазах. Она также действовала против него. Она также принимала его за слепого дурака. И она также, поклялся он себе, пострадает в погроме, который он устроит всему человечеству.

Как во сне, слышал он ее голос, пересказывающий полученное ею письмо. Хаммерслэй был жертвой желтой лихорадки. Один раз он уже чуть не умер; он поправился теперь, но окончательно излечить его может только родина. Он составил себе в Шанхае достаточное состояние, чтобы уехать. Теперь, вернувшись в Англию, он больше никогда ее не покинет…

– Две или три страницы он посвятил описанию мая в Англии – свежая зелень на тропинках, тенистые лужайки, старые, серые церкви, выглядывающие из-за деревьев, страна, испещренная зеленеющими холмами и долинами, здесь и там несущиеся звуки рожков, – вот его слова. Бедняга от тоски по родине сделался двухпенсовым поэтом.

– Я нахожу все это очень трогательным, – заявил Томми. – А вы, дядя Ефраим?

– Извините, – вздрогнул Квистус.

– Разве не трогательно, что тоскующий где-то в забытом Богом месте Китая человек пишет эту возвышенную чепуху о весне в Англии? Клементина прочла мне это. Подобную чушь может написать пятнадцатилетняя девочка в школьном сочинении, у него же это меня шокирует. Во всяком случае, я нахожу это ужасно трогательным.

– Да, это патетично, – заговорил Квистус, – это комично, это – трагично, это – климатично.

– Удивляюсь, что вы не добавили, что это – деспотично, психологично и фантастично, – возразила Клементина, схватывая с постели свою старую шляпу. – Вы, войдя в эту комнату, ничего кроме дерзостей не говорили.

– Язык, дорогая Клементина, дан нам для того, чтобы выражать свои мысли, – заявил он.

– Ба, – ответила Клементина и протянула руку. – До свиданья. Я еще зайду, Томми, чтобы повидать вас.

Квистус открыл ей дверь и вернулся на свое кресло. Томми протянул ему ящик с папиросами.

– Хотите папиросу? Я попробовал сегодня одну, но проклятая имела такой вкус, как будто я курил овсяную муку.

Квистус отказался от папиросы. Он молчал, мрачно рассматривал юное открытое лицо, хранившее в себе Бог знает какую подлость и низость. Будучи в хороших отношениях с его врагом, Клементиной, он также был его врагом. Он не сообщит цели своего визита.

Некоторое время вел разговор Томми. Он жаловался на предательский английский климат, который выманил его на улицу и затем уложил в постель. Это было ужасно. И как раз тогда, когда он начал себя чувствовать художником-пейзажистом. Он писал небольшой кусочек реки с золотым освещением и серебряными бликами, теперь начался май, деревья в зелени, нет эффекта начала весны и он не может окончить картину. Да, дядя не знает всех новостей. Маленькая картинка, которая (по вине Клементины) попала в угол Нью-Гэллери, продана за двадцать пять гиней. Разве это не великолепно? Ее купил какой-то неизвестный ему человек по имени Смит.

– Меня подбодрило то, что она куплена не кем-нибудь из знакомых, – наивно заметил он.

– Это был иностранец, который мог выбрать, что ему угодно, и он избрал мой пейзаж.

Квистус, односложно отвечающий во время делаемых Томми пауз, решил, наконец, исполнить то, зачем пришел. Он несколько раз пытался сказать то, что хотел, но язык не поворачивался во рту и слова застревали в горле.

– Это очень хорошо, дядя Ефраим, – сказал Томми, – что вы решили повидать меня. Как только я поправлюсь, я сделаю вам что-нибудь хорошенькое. В вашей гостиной одна стена умирает по картине. И я хотел сказать… – его мальчишеская физиономия лукаво съежилась, – я не знаю, как это случилось, но если бы вы могли дать мне мою пенсию, и вместо первого числа теперь…

Речь шла о месячном великодушном вспомоществовании. Квистус против воли дал обычный ответ.

– Я пришлю вам чек.

– Вы хорошего сорта, – поблагодарил Томми, – и на днях, когда я встану, вы не будете меня стыдиться.

Но Квистус ушел, стыдясь своей слабости. Он пришел с вполне определенным дьявольским намерением, что он лишает его наследства. Он выносил эту жестокость в своем уединении. По своей утонченности и коварству она казалась ему превосходной. И присутствие Клементины не только не переменило его решение, но открытие ее сообщничества в обмане еще больше раздразнило его мстительность. И теперь, когда настало время действовать, он опять спасовал. Он был шокирован собственной неспособностью. Посредине Слоун-сквер он остановился, позвал кэб и уже внутри его продолжал свои проклятия.

Очевидно, было что-то в его психологии, что не могло вылечить чтение Ломброзо и тюремного календаря. Или же это просто объяснялось недостаточной опытностью? Пожалуй, ему необходим учитель для практики преступлений.

В глубоком раздумье ходил он по своему музею. Наконец, улыбка появилась на его лице. Он сел и написал Хьюкаби, Вандермеру и Биллитеру приглашение на обед во вторник.

ГЛАВА VII

Квистус принял их в музее, длинной комнате, наполненной ящиками, геологическими коллекциями и книжными шкафами с палеонтологической литературой – нестерпимо холодное место. Троица выглядела еще оборваннее, чем когда бы то ни было. Бакенбарды Хьюкаби еще больше вросли в его щеки, лицо Вандермера сделалось еще более лисьим, Биллитер – бледнее и одутловатее. В передней на обычном месте не висело на этот раз ни одного пальто; во время непогоды они пошли на покупку более необходимых вещей. Все трое не имели никаких признаков нижнего белья. Биллитер был единственный, постаравшийся сделать вид, что он обрадован встречей.

– Мой дорогой Квистус, как я счастлив… – протянул он трясущуюся руку.

Но неприветливая физиономия Квистуса охладила его энтузиазм. Квистус молча поклонился и со своей обычной строгой вежливостью указал на стулья. Он был господином положения. Так средневековый князь школы Маккиавели принимал своего главного отравителя, удушителя и доверенную правую руку.

Они пришли к обеду. Но это не была прежняя трапеза. Не затихавший раньше разговор теперь часто сменялся мертвым молчанием.

– Хороший день, – сказал Квистус.

– Очень, – ответил Хьюкаби.

– Лучше, чем вчера, – вставил Вандермер.

– Обещает и завтра быть такой же, – заметил Биллитер.

– Обещающееся никогда не исполняется, – возразил Квистус.

– Хм… – сделал Хьюкаби.

Прожорливость брала верх над запросами разума. Брови Сприггса, лакея, изумленно поднялись при виде их усилий. Вандермер, сидевший на противоположной стороне стола, против Квистуса, до тех пор вертел головой, пока блюдо не оказывалось в сфере его достижимости; Биллитер ел с тупым цинизмом; Хьюкаби с бравадой.

– Боюсь, что мы были чересчур веселы последний раз, Квистус, – сказал он.

– Благодаря этому я и имею сегодня удовольствие наслаждаться вашим обществом, – ответил Квистус.

– Мне очень жаль, – начал Биллитер.

– Прошу больше не вспоминать, – прервал Квистус, – надеюсь, что вам нравятся эти перепела?

– Великолепны, – одобрил, не поднимая глаз от тарелки Вандермер.

Снова настало молчание, тяготившее даже этих отверженных людей; только Квистус, погруженный в свои мысли, чувствовал себя в своей тарелке. Он чувствовал себя так же, как на своем председательском месте во время заседаний Антропологического общества, когда слушал предварительное вступление секретаря. Таким предварительным вступлением для него был и этот обед. Когда было подано вино и Сприггс удалился, он обратился к своим гостям со следующей речью:

– Джентльмены, – сказал он, обводя взглядом три пары спрашивающих глаз. – Вы, наверное, удивляетесь, что я пригласил вас сегодня к обеду, и что этот обед не имел обычного оживления. Я считаю своим долгом и удовольствием дать вам на это ответ. До сих пор на этих обедах мы носили, нужно в этом сознаться, комическую маску. Мы скрывали под ее веселой и улыбающейся внешностью свое внутреннее содержание. Мы, сами не сознавая того, были актерами часто повторяющими комедии. И только при последней встрече мы сняли маски и показали свои настоящие лица.

– Я уже извинялся, – пробормотал Биллитер.

– Дорогой мой, – остановил Квистус, протягивая свою длинную тонкую руку. – Это последнее, что я от вас требую. В этом лживом, двуличном мире ни один человек не должен стыдиться открыто показать свою душу. Нет, джентльмены, я собрал вас не для того, чтобы оскорблять, но потому, что нуждаюсь в ваших советах и услугах, за которые я надеюсь с вами рассчитаться.

Оживление показалось на всех трех лицах. Магическим оказалось слово «рассчитаться». Оно означало деньги, а деньги означали пищу и питье, преимущественно алкоголь.

– Я знаю, что и друзья мои согласятся со мной, – заявил Хьюкаби, – если я скажу, что наши сердца всегда к вашим услугам.

– Сердце, – возразил Квистус, – совсем не сентиментальный громоотвод, а только физиологический орган. В вашем смысле сердец не существует. Вы так же хорошо, как и я, дорогой мой, знаете, что на свете не существует таких вещей, как верность, честь и любовь. Самолюбие и себялюбие – единственные критерии поведения. Руководимые пустой традицией, мы стараемся не видеть окружающего зла и смотрим на все через цветные стекла благоволения.

Не потерявшие еще окончательно остатки разума Хьюкаби и Вандермер изумленно уставились на своего когда-то добродушного кроткого хозяина. Они были в недоумении, принять ли его слова как иронию или как установившийся взгляд. Но иронической нотки нельзя было уловить. Квистус говорил тем уверенным тоном, каким он рассуждал на диссертации о долихоцефалических черепах, найденных в Йоркшире. Он был хозяином положения, имея неопровержимые факты. Поэтому удивленные Хьюкаби и Вандермер вопросительно уставились на него. Биллитер, на которого вино уже оказало свое действие, потерял нить философского рассуждения своего патрона.

– Настало время, – продолжал Квистус, закуривая сигару, – настало время быть нам четверым откровенными друг с другом. До сегодняшнего дня я был рабом оптического обмана традиции. Но обстоятельства открыли мне глаза и сделали меня человеком без предрассудков.

– Прошу помнить, что я был членом… – начал Хьюкаби.

– Я – из хорошей семьи, – перебил, уразумевший последнюю фразу Биллитер.

– Да, да, – перебил их Квистус. – Я знаю. Потому-то мне и желательна ваша помощь. Я нуждаюсь в совете образованных, воспитанных людей. Какое-нибудь вульгарное преступление не годится для моих целей. Всех вас обманули люди. Также и меня. Вы сделались жертвой непостоянства фортуны. И я также. Вы ни к кому не имеете доверия, вы доказали это, приняв сторону обманувшего меня компаньона; вы не можете, повторяю, ни к кому иметь доверия. И я также. Вы – Измаилы, ваша рука поднята против всех. И – моя. Вы хотите быть отмщены. И – я. Ваша жизнь имеет целью скорее дурное, чем хорошее. Одним словом – вы не имеете предрассудков. Если вы признаете это, мы перейдем к делу. Если нет, мы с этого вечера расстанемся навсегда. Что вы на это скажете, джентльмены?

Биллитер коротко и резко рассмеялся, смотря на красное вино.

– Боюсь, что мы заблудились, – сказал он. – Во всяком случае, могу это сказать про себя.

– Человек не может прямо идти, когда его гонит нужда, потому что в конце прямой дороги – смерть, – горько добавил Вандермер.

– А вы что скажете, Хьюкаби?

– Я также несколько раз спотыкался.

– Хорошо, – сказал Квистус, – мы поняли друг друга.

– Вы, может быть, и поняли нас, – дернул свою неопрятную бороду Хьюкаби, – но мы вас совсем не поняли.

– Я предполагал, что я ясно выразился, – сказал Квистус.

– С моей стороны, – заявил Биллитер, – я ничего не вынес, кроме того, что вы заставили нас сознаться в том, что мы заблуждались.

– Дорогой, дорогой… – возразил Квистус.

– Я понимаю, – начал Вандермер, пронизывая Квистуса своими маленькими острыми глазами, – я понимаю это так, что вы попали в какую-нибудь переделку и хотите и нас втянуть в это грязное дело. Если это так – я не согласен. Я хорошо знаком теперь с законами и совсем не хочу рисковать, чтобы не оказаться за решеткой.

– Боже мой, нет! – вздрогнул Квистус.

Он потушил свою сигару и улыбнулся.

– Пожалуйста, не думайте ничего подобного. Я последнее время с большим интересом читал криминологию и прочел два тома тюремного календаря. И результатом этого чтения явилось убеждение, что преступление – безумие. Это болезнь. И, кроме того, оно вульгарно. Нет, я не имею никакого желания увеличить таким способом свое состояние, я не желаю совершать никакого насилия ни над личностью, ни над имуществом людей; нет, все, что касается уголовщины, должно быть выброшено из темы нашего разговора.

– Тогда во имя геены! – вскричал Хьюкаби. – Что вы хотите от нас?

– Это очень просто, – ответил Квистус. – Я имел перед собой длинный ряд возможностей совершить подлость, но обстоятельства мешали мне. Я хотел бы, чтобы один из вас помог мне – был бы моим ассистентом. Я хотел бы, чтобы вокруг меня совершались только подлости. И я надеюсь, что вы удовлетворите мое желание. Кстати, не обладая изобретательностью, я буду вам благодарен за вновь найденные возможности.

– Это – чудачество, – сказал Биллитер, – но я присоединяюсь, если за это будут деньги.

– За это будут деньги, – подтвердил Квистус.

– Я также согласен, – решил Вандермер.

– Вы найдете в нас, дорогой Квистус, – сказал Хьюкаби, – верных пособников, ваших коварных разрушителей репутации, ваши окаянные души, служащих вам злых гениев. Это новое занятие не оскорбительно для члена Колледжа Тела Христова в Кембридже. И, так как Биллитер докончил графин, могу я попросить еще бутылку, чтобы вместе с Вандермером выпить за ваше здоровье?

– С удовольствием, – заявил Квистус.

Как только трое вновь явленных злых гениев вышли из дому, они, как по команде, остановились и расхохотались.

– Видали вы что-нибудь подобное! – вскричал Вандермер.

– Он безумен, как Бедлам, – решил Вандермер.

– Что-то вроде рыцаря Круглого Стола, – вставил Хьюкаби, – он жалеет, что придется ехать за границу искать преступления.

– А нас, как мясников, булочников и зеленщиков, будут звать каждый день за приказанием.

– Он так здраво рассуждал сначала, – сказал Вандермер, – что, я полагал, имеет в виду какую-нибудь обдуманную проделку. Но в результате оказался один вздор.

– Если он не хочет ни воровства, ни убийства, какое же, черт возьми, преступление ему нужно? – осведомился Биллитер.

– Чепуха, – подтвердил Вандермер.

– Иначе, – решил Хьюкаби, – ни один из нас не дал бы своего согласия. Мы не должны к этому серьезно относиться. Мы – действующие лица в фарсе – и больше ничего.

– Конечно, – согласился Биллитер, – мы должны его позабавить.

Они медленно пошли дальше, обсуждая создавшееся положение. Они были убеждены, что в голове бедного джентльмена не все в порядке. Они уже заметили это на последнем обеде. Если бы он был в здравом разуме, он не обошелся бы с ними так невежливо. Они решили по этому случаю простить ему, что он выставил их тогда за дверь.

– Счастье для него, – сказал Хьюкаби, – что он на таких старых друзей напал, как мы. Он мог бы попасть в другие руки и тогда – Господи, только помилуй. Соглашаясь на его предложение, я имел в виду только защитить его от самого себя и от разных мошенников и пиявок.

Биллитер и Вандермер объявили, что и они присоединились только из верности к старому рехнувшемуся другу. Они так горячо доказывали это, что в скором времени языки прилипли к небу, и все почувствовали жажду. Они зашли в бар первого попавшегося публичного дома, спросили виски и спрашивали его до тех пор, пока таверна не закрылась. К этому времени их добродетель дошла до раскаленного состояния. Хьюкаби клялся, что он не допустит красных омаров хватать своими клешнями священную особу Квистуса.

– Вот последняя капля за здоровье дорогого старого бедняги, – восторженно кричал Биллитер, осушая последний стакан.

Трагедия потери Квистусом разума довела Вандермера до слез. Он был безутешен. Его, Вандермера, никто не любил, а Квистус уже никогда не будет прежним; поэтому он – Вандермер будет любить его, как друга, как брата, как девственницу-тетку с серебряными волосами.

– У меня была девственница-тетка с серебряными волосами, – всхлипывал он.

Хьюкаби опять предостерег красных омаров: если они поклянутся присоединиться к нему для защиты их патрона и благодетеля, он примет их товарищество. Если же предпочтут остаться грубыми омарами, – он умывает руки. Он возмутился утверждению, что они были в большей дружбе с Квистусом, чем он. Близка была ссора, потому что каждый считал только себя ближайшим и вернейшим другом Квистуса.

В конце концов они помирились и горячо пожали друг другу руки. Хозяин, закрывая заведение, вытолкнул их на улицу. Они разошлись по своим чердакам и улеглись спать каждый в полной уверенности, что доказал другим красоту и благородство своей души.

Первым призванным злым гением был Вандермер. Квистус рассказал ему случай с Томми и неудачу своего проекта. Вандермер внимательно выслушал. В сумасшествии патрона была какая-то система. Он хотел нанести удар племяннику из желания делать зло. Пока что он был серьезно намерен проводить свои принципы. Это была не совсем чепуха. Вандермер сообразил, что Квистус выбрал его для первой пробы, потому что он был самый хитрый из троих. Он предвидел наживу, угождая мизантропу, и улыбнулся пришедшей ему простой идее.

– Нет ничего особенного дьявольского в объявлении юноше с блестящей карьерой, что вы лишаете его наследства.

– Разве нет, – с разочарованием осведомился Квистус, – что же вы предложите?

– Во-первых, – ответил Вандермер, – какая будет плата? – Он посмотрел на него жадными глазами. – Идет двадцать фунтов?

– Я дам вам двадцать фунтов, – согласился Квистус.

Вандермер перевел дыхание, как человек, выигравший неравное пари.

– Многое можно сделать. Прежде всего прекратить ежемесячное пособие. Но я думаю, что вам нужно что-нибудь более артистическое и тонкое… Подождите… дайте подумать!.. – Он закрыл глаза рукой. – Вот. Как вам это покажется? Мне кажется это адски подлым. Вы говорите, что он всецело предан своему искусству? Хорошо, заставьте его отказаться от него…

– Великолепно, великолепно, – закричал Квистус.

– Но как?

– Можете вы дать ему место в какой-нибудь деловой конторе в Сити?

– Да. Мой друг Гриффиртс из Антропологического общества – секретарь в страховой компании. Он устроит мальчика в контору по одному моему слову.

– Хорошо. Так объявите ему, что если в течение месяца он не бросит кисти и не поступит на должность, он не получит ни одного пенса не только при жизни, но и после вашей смерти. Таким образом, вы поставите его лицом к лицу с адским искушением и что бы он ни избрал, он останется в дураках. Я нахожу это хорошенькой подлостью.

– Гениальная выдумка, – восхитился Квистус. – Я сейчас напишу чек. – Он сел за стол и вынул свою чековую книжку. – Вы, заодно, пойдете к моему племяннику, я дам вам свою карточку, и познакомите его с моим решением.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю