Текст книги "Заблуждения толпы"

Автор книги: Уильям Бернстайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Однако в 1929 году Ирвинг Фишер из Йельского университета сделал предсказание, призванное покончить со всеми такими прогнозами. Возможно, этот ученый был величайшим финансовым экономистом своего времени; сегодня Фишера чтут как основоположника современных математических моделей в управлении финансами. Но еще лучше его помнят за замечание, высказанное 15 октября 1929 года, за девять дней до «Черного четверга», на заседании Манхэттенской ассоциации агентов по закупкам: «Акции достигли уровня, который выглядит как ровное и высокое плато»⁴⁰⁷.

* * *

Рассказ о кризисе 1929 года не будет полным без упоминания о «Сияющем Чарли» Митчелле. Инсулл и Хадсон, по крайней мере, помогали развивать жизненно важную инфраструктуру своих стран, что отчасти искупает их прегрешения. А Чарли Митчелл, великий финансовый аферист и хищник своей эпохи, не может похвастаться даже этим.

Подобно Инсуллу Митчелл происходил из низов, но сумел стать помощником корпоративного титана – речь об Оукли Торне, президенте нью-йоркской «Трастовой американской компании»; это случилось в 1907 году, в разгар очередной финансовой паники. Торн благополучно провел свою фирму через эпицентр бури, и на протяжении всего кризиса тридцатилетний Митчелл не покидал «боевого поста», нередко даже ночуя на полу в кабинете босса. С 1911 по 1916 год он управлял собственной брокерской конторой, а затем перешел в Нешнл сити банк (предшественник нынешнего Ситибанка), где возглавил крошечное подразделение по продаже акций и облигаций под названием «Нешнл сити компани».

Коммерческий банкир в капиталистическом обществе выполняет три почти священные обязанности: он берет на хранение деньги других, предоставляет оборотные средства предприятиям, без которых экономика не может функционировать, и сам создает деньги. Тогда как инвестиционный банкир продает акции и облигации широкой публике, и эта деятельность является гораздо более рискованной и более неоднозначной с точки зрения морали.

Регуляторы банковской сферы давно осознали это различие, а потому коммерческим банкам фактически запрещалось владеть инвестиционными банками. Но отсюда не следовало, что коммерческий банк не может опосредованно контролировать инвестиционный банк, не владея последним формально; именно так Митчелл и юристы Ситибанка выстраивали свои отношения⁴⁰⁸. Коротко говоря, Чарли Митчелл был кем-то вроде пирата в камзоле королевского офицера и под флагом Ситибанка. Ради существенного дохода его компанию превратили в инвестиционный банк, основной функцией которого было приумножение корпоративного капитала за счет продажи широкой публике недавно выпущенных акций и облигаций. К сожалению, многие акции и облигации в портфеле компании не отличались надежностью, вдобавок позднее обнаружились многочисленные злоупотребления при продаже ценных бумаг ничего не подозревающим клиентам банка. Впоследствии компания и банк увлеклись торговлей еще более сомнительными облигациями иностранных правительств.

Когда Митчелл возглавил компанию в 1916 году, контора помещалась в одной комнате внутри здания банка, а трудились в ней всего четыре человека. Требовалась не только публика, то есть клиенты, но и пресса, стараниями которой в периоды бума аферисты привлекают множество доверчивых новобранцев. В 1920-х годах заметную роль среди журналистов играл некий Брюс Бартон, сын проповедника, который однажды назвал Иисуса «первоклассным торговцем». В 1923 году Бартон опубликовал статью о Митчелле под названием «Он делает все то же самое, что остальные, не правда ли?» В интервью Митчелл рассказывал Бартону, как, когда у одного из молодых продавцов от утомления случался упадок сил, он отводил юношу на галерею Банкирского клуба ^[125] и показывал бурлящую толпу внизу: «Посмотри вон туда. Там шесть миллионов человек с общим доходом в сотни миллионов долларов. Они просто ждут, когда кто-нибудь придет и посоветует, куда вкладывать сбережения. Гляди внимательно, потом сытно пообедай, а потом спустись вниз и дай свой совет»⁴⁰⁹.

Харизма и энергичность Митчелла, благожелательные СМИ и мания фондового рынка 1920-х годов обеспечили разрастание компании: к 1929 году в ней уже числилось 1400 продавцов и сотрудников отдела поддержки, разбросанных по пятидесяти восьми филиалам, причем все филиалы были связаны со штаб-квартирой в Нью-Йорке посредством одиннадцати тысяч миль частной телеграфной линии (отсюда современное уничижительное прозвище брокерской фирмы с полным спектром услуг – «Wirehouse», «проводной дом»). Митчелл почти непрерывно наставлял своих подопечных: «Мы и вправду хотим быть совершенно уверены в том, что, не считая новичков, в нашем отделе продаж нет никого, кроме умелых продавцов». Компания старалась соответствовать этому лозунгу и в 1920-х годах «выдавала на-гора» свыше 1,5 миллиарда долларов ежегодно посредством ценных бумаг, намного опережая все остальные инвестиционные банки⁴¹⁰.

Ситибанк активно продавал инвестиционно-банковский «опыт» компании своим доверчивым клиентам. Вместо традиционных низкодоходных, но безопасных расчетных счетов им советовали покупать облигации с привлекательными купонами и акции с еще более заманчивыми перспективами роста цен.

Вероятно, отнюдь не Митчелл придумал состязание в брокерских продажах, но не подлежит сомнению, что он довел идею до блеска, предложив приз в размере 25 000 долларов победителю-«продюсеру» (этот негативный термин до сих пор иногда, причем без всякой задней мысли, используется в финансовой индустрии). Усилия Митчелла оказались настолько успешными, что в один прекрасный день у компании закончились облигации для продажи. Обычно предприятия и иностранные правительства обращаются к инвестиционным банкам с просьбой о выпуске облигаций, но компания Митчелла пошла иным путем, побуждая предприятия-клиенты выпускать больше облигаций. Хуже того, эмиссары Митчелла обхаживали правительства балканских и южноамериканских стран, предлагая дешевый капитал нестабильным и безденежным режимам.

Несмотря на сообщения продавцов о некомпетентности и ненадежности иностранных правительств, будь то в Перу или в бразильском штате Минас-Жерайс, где дефолт виделся почти неизбежным, сам Митчелл и его компания продолжали продавать облигации этих правительств доверчивым клиентам Ситибанка.

В 1921 году Митчелл перешел с поста президента компании на пост президента Ситибанка, устранив последнее серьезное препятствие на пути «парового катка продаж». Литературный критик Эдмунд Уилсон ухватил самую суть методов Митчелла, описав, как тот посылал своих продавцов «стучаться в двери сельских домов, подобно коммивояжерам с пылесосами или зубными щетками Фуллера» ^[126]. В начале и середине 1920-х годов компания Митчелла торговала в основном облигациями; позднее, поскольку «бычий» рынок набирал обороты, Митчелл все охотнее торговал акциями, не только рискованными пакетами вроде акций погрязшей в долгах «Анаконда коппер компани», но даже акциями Ситибанка, что было бы незаконным без фигового листка юридических соглашений, разделявших компанию и банк⁴¹¹.

В 1958 году Уилсон описывал, как Митчелл «продал американскому обществу за десять лет ценные бумаги на сумму более пятнадцати миллиардов долларов. Он продавал акции автомобильных компаний, которые вскоре исчезали бесследно, и облигации южноамериканских республик, находящихся на грани банкротства; также он продавал акции собственного банка, которые упали за три недели после октября 1929 года с 572 до 220 долларов за штуку, а недавно ими торговали по 20 долларов за штуку»⁴¹².

Митчелл фактически сознательно сделал своих клиентов жертвами краха, который обыкновенно принято сводить к драматическим «черным дням» октября 1929 года. В «черный четверг», 24 октября, консорциум во главе с компанией Дж. П. Моргана провел показательную спасательную операцию, которая к полудню помогла справиться с паникой. Но к «черному понедельнику» и «черному вторнику», 28 и 29 октября соответственно, у титанов-спасателей – Митчелла, Томаса Ламонта из «Джи-Пи Морган» и Альберта Виггина из «Чейз Нэшнл» – закончились силы и средства. В эти два дня рынок упал на 13,5 и на 11,7 процента⁴¹³.

К закрытию торгов 29 октября рынок опустился на 39,6 процента по сравнению с сентябрьским пиком; конечно, это пугало, но выглядит не так страшно, как падение цен в 1973–1974, 2000–2002 и 2007–2009 годах. Кроме того, к середине апреля 1930 года цены на акции уже компенсировали более двух пятых потерь ^[127].

Накануне кризиса 1907 года лишь малая часть американцев владела акциями, даже к 1929 году эта цифра выросла до примерно 10 процентов от общей численности населения, поэтому первоначальное падение 1929 года оказало слабое прямое экономическое влияние на население в целом⁴¹⁴. Но за несколько следующих лет «отрава» проникла в средоточие деловой активности, то есть в банковскую систему, и экономика вошла в штопор. К середине 1932 года цены на акции упали почти на 90 процентов по сравнению с пиковым уровнем 1929 года. 11 декабря 1931 года, за шесть месяцев до достижения рыночного дна в середине 1932 года, частный инвестор по имени Бенджамин Рот записал в своем дневнике:

«Очень консервативный молодой женатый мужчина со множеством иждивенцев-домочадцев рассказывал мне, что за последние 10 лет ему удалось выплатить ипотеку за свой дом. Несколько недель назад он взял новый кредит в 5000 долларов и вложил полученные средства в надежные акции для долгосрочного инвестирования. Думаю, через два-три года он получит солидную прибыль. Принято считать, что надежные акции и облигации сегодня можно покупать по очень привлекательным ценам. Правда, беда в том, что ни у кого нет денег на покупку»⁴¹⁵.

Промышленный индекс Доу-Джонса за 1925–1935 гг.

Публика без средств начинает выражать недовольство, и, как было в 1720 и 1848 году, требовать скальпы виновников. Сатирик Фред Швед выразился предельно лаконично: «Пострадавший клиент определенно предпочитает верить в то, что его ограбили, а не в то, что он сам сглупил по советам глупцов»⁴¹⁶. К 1929 году Ситибанк имел 230 000 клиентов; невозможно доподлинно установить, сколько из них открыли брокерские счета в компании Митчелла, но количество таких людей исчислялось, по крайней мере, десятками тысяч, если не больше⁴¹⁷. В отличие от клиентов других брокеров, которые охотно приходили в конторы ради покупки ценных бумаг, клиенты Митчелла искали безопасности для своих денег в коммерческом банке – но выяснилось, что с тем же успехом они могли пойти в бордель.

Судьба явила Чарли Митчеллу самого невероятного ангела-мстителя, какого только можно было ожидать, – острого на язык адвоката итальянского происхождения Фердинанда Пекору, которому пришлось бросить учебу, когда его отец, рабочий обувной фабрики, получил инвалидность на производстве. Пекора ушел из колледжа в конце 1890-х годах, чтобы помогать родителям, братьям и сестрам, но все же сумел каким-то образом получить юридическое образование. Впоследствии он долго трудился помощником окружного прокурора в Нью-Йорке и выиграл ряд финансовых дел.

Обвал фондового рынка и последующая откровенная игра на понижение побудили сенатскую комиссию по банковскому делу и валюте затеять расследование положения дел в сфере ценных бумаг. Слушания начались в 1932 году, Митчелла допросили заодно со многими другими финансистами. Результаты допросов оказались настолько неудовлетворительными, что комиссия уволила двух первых следователей.

Блестящие способности Пекоры к перекрестным допросам привлекли внимание Бейнбриджа Колби, видного юриста и госсекретаря администрации Вудро Вильсона; он рекомендовал молодого помощника окружного прокурора республиканцу Питеру Норбеку, прежнему председателю комиссии, который отчаянно искал замену предыдущим следователям⁴¹⁸.

Пекора начал работать главным юрисконсультом комиссии 24 января 1933 года; ему пришлось сразу же брать, что называется, быка за рога. При первом расследовании (рассматривались трасты Инсулла), всего через три недели после назначения, он не добился никаких успехов, поэтому, когда 21 февраля 1933 года на заседание прибыл высокий, импозантный, загорелый и в высшей степени самоуверенный Митчелл, многие решили, что новый главный юрисконсульт ему не ровня.

Но вскоре Пекора продемонстрировал, что его рано списывать со счетов: он доминировал на слушаниях и настолько уверенно вел допросы, что в историю этот эпизод вошел как «комиссия Пекоры». Мы видели, что изрядное богатство внушает его обладателям чрезмерную самоуверенность, а она, в свою очередь, мешает трезвой самооценке, что чревато фатальными последствиями при криминальном поведении. Кроме того, преступные предприятия обыкновенно лишают своих участников какого бы то ни было внимания к моральной стороне дела: деятельность таких организаций воспринимается как нормальная и даже достойная похвалы.

То же самое нередко свойственно финансовым мошенникам в компаниях, где сотрудники учатся рационализировать свое поведение как направленное на интересы клиентов. Это касается в первую очередь харизматичных и успешных корпоративных лидеров; как гласит старое присловье, рыба гниет с головы. Пекора, знаток преступного поведения, быстро понял, что Митчелл (что типично для корпоративных воротил) не видит ничего незаконного или этически недопустимого в практиках компании «Нэшнл сити» и что наиболее эффективным в данной ситуации будет попросту попросить его объяснить, как он руководил своими продавцами. За восемь дней свидетельских показаний Пекора полностью утопил надменного Митчелла в моральном болоте, методично, вежливо и сдержанно выпытывая подробности торговых операций «Нэшнл сити».

Сколько Митчеллу приходилось платить продавцам, чтобы стимулировать их продавать акции и облигации? Немного, отвечал Митчелл, всего около 25 000 долларов в год (в то время средний американский рабочий зарабатывал 800 долларов в год). Как компания оплачивала труд своих руководителей? В соответствии с прибылью от продажи ценных бумаг, а не в соответствии с тем, насколько прибыльными эти бумаги оказывались для клиентов. Сколько денег принесла Митчеллу эта схема? Более миллиона долларов в год – неслыханный доход даже для самых высокопоставленных руководителей того времени.

Хуже того, выяснилось, что Митчелл продал акции «Нешнл сити» своей жене в убыток, а затем немедленно выкупил их у нее, благодаря чему смог не платить подоходный налог в 1929 году; что он участвовал в классических махинациях с акциями Ситибанка и выдавал дружеские «ссуды» высокопоставленным руководителям, одновременно вынуждая рядовых сотрудников приобретать акции банка в счет будущей зарплаты – по цене значительно выше рыночной. Когда же сотрудники полностью расплачивались за эти покупки, он их увольнял⁴¹⁹.

Чем чаще в газетных заголовках фигурировали шокирующие зарплаты и кредиты, налоговые махинации и принуждение сотрудников, тем яснее Митчелл, который изначально был уверен в своей победе, осознавал, что вляпался в серьезные проблемы. Впрочем, Пекоре было этого мало: он хотел выявить те порочные мотивы, которые подталкивают продавцов ценных бумаг как таковых, а не только сотрудников «Нешнл сити» продавать клиентам большие пакеты рискованных акций за заемные средства (ведь это был готовый рецепт банкротства тысяч трудолюбивых американцев). К этой задаче Пекора приступил на четвертый день слушаний и наглядно показал, что компания, имея полный доступ к списку обычных вкладчиков банка, «безжалостно», как прямо указывалось в наставлении продавцам, всучивала им акции и облигации⁴²⁰.

На шестой день слушаний, 28 февраля, Пекора сосредоточился на ущербе, нанесенном индивидуальным инвесторам. Перед слушаниями комиссия изучила сотни писем от разорившихся клиентов «Нешнл сити». Большинство пострадавших составляли расчетливые и бережливые люди, которым повезло, как они считали, обзавестись надежной финансовой «подушкой» в виде государственных облигаций и которых продавцы «Нешнл сити» умело разорили, неоднократно закупая рискованные акции и облигации с использованием заемных средств.

Пекора выбрал для дачи показаний Эдгара Д. Брауна из Поттсвилла, штат Пенсильвания, человека обаятельного и вполне публичного. Браун недавно продал сеть театров и хотел переехать в Калифорнию по состоянию здоровья, а потому решил обратиться за финансовым советом и материальной поддержкой в какое-нибудь федеральное финансовое учреждение. В журнале он наткнулся на рекламу следующего содержания:

«Задумались о поездке на дальние расстояния? Тогда вам будет полезно связаться с нами! Забудьте о советах местного банкира! Мы подскажем, как правильно вложить деньги, и будем внимательно следить за вашими инвестициями»⁴²¹.

Крайне важно отметить, что эту рекламу разместил Нешнл сити банк, но что с Брауном связался Фред Раммел из «Нешнл сити компани», который вызвался помочь с вложением припасенных 100 000 долларов, большую часть которых Браун получил от продажи сети театров. Четверть этой суммы уже была размещена в облигациях, в основном в государственных ценных бумагах США. Браун уточнил, что не хочет вкладывать средства в акции.

Раммел с разрешения Брауна приобрел разнообразные внутренние и внешние облигации на сумму значительно больше 100 000 долларов, и потому Брауну пришлось брать ссуды в нескольких банках, включая «Нешнл сити», на сумму 180 000 долларов. Когда портфель облигаций резко подешевел, еще до наступления кризиса, Браун пошел жаловаться.

Браун: [Раммел] сказал: «Это ваша вина, приятель, вы сами настаивали на облигациях. Почему бы не попробовать с акциями?» Что ж, фондовый рынок постоянно рос. В общем, я ухватил наживку и ответил: «Хорошо, покупайте акции».

Пекора: Вы уточняли, какие именно акции покупать?

Браун: Никогда.

Пекора: То есть он сам покупал акции для вас?

Браун: Могу я ответить шутливо? Еще бы он не покупал!

Клерк, составлявший отчет, отметил «продолжительный смех в зале»⁴²².

Далее Браун представил комиссии столь объемный отчет о покупках акций, что Пекора не стал обременять клерков занесением этого списка в протокол. Браун рассказал, как ездил в штаб-квартиру «Нешнл сити» и жаловался на Раммела: мол, тот так агрессивно торгует, что, несмотря на рост фондового рынка, стоимость инвестиционного портфеля Брауна падает. Ему сказали, что компания рассмотрит этот вопрос и обязательно даст ответ.

Ответил Брауну сам Раммел, который посоветовал приобретать больше акций, в том числе акций «Нешнл сити»; к 4 октября 1929 года стоимость брауновского инвестиционного портфеля снизилась еще сильнее. Браун пришел в офис «Нешнл сити» в Лос-Анджелесе и потребовал продажи всех бумаг в портфеле; далее, по его словам, случилось вот что: «Я ощутил себя человеком, который пытается выгнать свою мать из родного дома. Меня сразу же окружили все продавцы, которые там присутствовали, и принялись убеждать, что я поступаю очень, очень глупо».

Компания все-таки продала акции Брауна – 29 октября, в «черный вторник», в разгар спада, оставив клиента ни с чем. Более того, все было проделано чрезвычайно дерзко: компания сама приобрела эти ценные бумаги по стоимости значительно ниже текущей рыночной.

Браун, который двумя годами имел 100 000 долларов, то есть около 1,5 миллиона долларов в сегодняшних деньгах, стал нищим. Как ни удивительно, он попытался получить дополнительную ссуду в размере 25 000 долларов, чтобы спекулировать акциями «Анаконда коппер компании». Банк, разумеется, отказал ему на том основании, что Браун был безработным и недавно разорился⁴²³.

До 1929 года успешные бизнесмены обладали почти культовым статусом верховных арбитров в вопросах общественного блага; но на какой-то срок после 1933 года «комиссия Пекоры» сделала Уолл-стрит главным врагом нации. В обиход также вошло уничижительное слово «банкстер» – за два поколения до того, как оно возродилось на волне мирового финансового кризиса 2007–2009 годов.

Слушания завершились 2 марта, всего за два дня до инаугурации Франклина Д. Рузвельта и на фоне массового банкротства банков, которое современные историки экономики приписывают в том числе предвыборной риторике Рузвельта, прежде всего его угрозам девальвировать доллар по отношению к золоту, что в конечном счете и было сделано⁴²⁴. Общественность жаждала мести, и через два месяца после слушаний Митчелл оказался под судом по обвинению в мошенничестве. Как и в случаях Бланта и Хадсона, Митчелл, вероятно, не совершал ничего такого, что противоречило бы мягким финансовым законам того времени, и его оправдали по всем пунктам обвинения, хотя позже ему пришлось договариваться с государством относительно задолженности по уплате налогов. За следующие два десятилетия он сумел даже восстановить некое подобие былого богатства и респектабельности; в его особняке на Пятой авеню ныне размещается консульство Франции.

Как в истории с крахом компании Южных морей двумя столетиями ранее, законодатели отреагировали с опозданием. Через пятнадцать месяцев после слушаний президент Рузвельт подписал целый пакет законов о ценных бумагах, разработанных по итогам заседаний «комиссии Пекоры», включая сюда и закон Гласса-Стиголла, который строго отделял инвестиционную деятельность от коммерческого банкинга; закон о ценных бумагах в редакциях 1933 и 1934 годов, который регулировал выпуск ценных бумаг и правила торговли; и закон об инвестиционных компаниях 1940 года, который определял рамки полномочий финансовых консультантов и инвестиционных фондов, прародителей сегодняшних паевых инвестиционных фондов.

По иронии судьбы первым председателем комиссии по ценным бумагам и биржам, учрежденной по закону 1934 года и призванной обеспечить выполнение его положений, был не кто иной, как завзятый инвестор-махинатор Джозеф П. Кеннеди-старший. Когда Рузвельту указали на это несоответствие, президент пошутил: «Чтобы поймать вора, нужен другой вор»⁴²⁵.

О том, как реагировали современники, можно судить по очерку сатирика Фреда Шведа, который с присущим ему сухим юмором объяснял:

«В 1929 году роскошный клубный вагон утром каждого буднего дня въезжал на вокзал Пенсильвания-стейшн. Когда поезд останавливался, множество миллионеров, коротавших поездку за игрой в бридж, чтением газет и сравнением состояний, выходило из передней части вагона. Возле двери стояла серебряная чаша с монетками. Те, кто нуждался в мелочи для поездки на метро в центр города, брали по монете. Им не требовалось оставлять залог, ибо это были не деньги, а нечто из тех незначительных удобств, которые раздаются бесплатно, вроде зубочисток. Всего-то пять центов!

Имеется немало объяснений внезапной катастрофы в октябре 1929 года. Лично мне нравится думать, что взор Иеговы, гневного божества, случайно упал на эту чашу. В приступе понятного раздражения Иегова сокрушил финансовый хребет Соединенных Штатов Америки и так позаботился о том, чтобы чаша бесплатных монеток исчезла навсегда»⁴²⁶.

Цитата, апокрифически приписываемая Альберту Эйнштейну, утверждает, что мощнейшей силой во Вселенной является сложный процент. Но это ошибка: амнезия куда сильнее. Всего через два года после слушаний «комиссии Пекоры» Фредерик Льюис Аллен прозорливо замечал:

«Святой Георгий нападает на дракона, и ему яростно аплодируют; но наступает время, когда святой Георгий умирает, публика расходится, а преемник святого Георгия находит дракона приятным собеседником и начинает задаваться вопросом, зачем вообще понадобилось кому-то убивать драконов. Времена изменились, так ли уж надо теперь карать дракона по всей суровости? Ведь вполне достаточно умеренных ограничений»⁴²⁷.

Когда «комиссия Пекоры» исчезла из национальной памяти, святой Георгий не только потерял бдительность, но и очутился, истекая кровью, на обочине дороги, уже неспособный защитить людей, которые предпочли забыть о Раскобе, Инсулле и Митчелле, поддавшись чарам их наследников конца двадцатого столетия.

Глава восьмая

Корова апокалипсиса ^[128]

Cкажи сынам Израилевым, пусть приведут тебе рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка и на которой не было ярма. Чис 19:2

В двадцатом столетии одна некогда малоизвестная протестантская секта внезапно ворвалась на американскую религиозную и политическую сцену, сделалась влиятельным общественным движением не только в Соединенных Штатах Америки, но и во всем мире. Не будет преувеличением назвать это событие религиозной массовой манией, которая уже привела к ряду печальных инцидентов и которая в отдаленной перспективе чревата Армагеддоном. Пожалуй, наглядной иллюстрацией здесь может послужить небольшой эпизод из жизни израильских животноводов.

В середине 1990-х годов Юби Гилад, молочник из ортодоксальной сельскохозяйственной общины Кфар-Хасидим в долине Изреель на севере Израиля, столкнулся с немалыми трудностями, когда у него возникло желание оплодотворить одну из своих коров голштинской породы. В Швейцарии он заказал бычью сперму, и в августе 1996 года черно-белая корова Гилада произвела на свет Мелоди, телку поразительного рыжего окраса. Для горстки иудеев и христиан все сразу стало ясно – конец света воистину близок. Если коротко, в рыжей Мелоди узрели телицу Апокалипсиса⁴²⁸.

Подобно алой шерстяной нитке, сюжет о «бычьем катаклизме» пронизывает почти три тысячи лет истории милленаризма. Древние израильтяне верили, что любой, соприкоснувшийся с мертвым телом или находившийся с ним под одной крышей, нечист и потому не может войти в Иерусалимский храм. В те дни запрет распространялся на всех, кроме младенцев. От этой нечистоты можно было избавиться, как гласил вышеприведенный эпиграф из книги Чисел, только посредством особого ритуала, когда священники приносили в жертву телицу (молодую корову, никогда не рожавшую) чисто рыжего окраса, которая никогда не ходила под ярмом и была без единого изъяна. Ее забивали и сжигали на костре заодно с красной шерстью, веткой кедра и веточкой иссопа. Обряд совершался на Елеонской горе, что возвышалась над храмом; пепел телицы смешивали с чистой водой из источника Шилоах. Вот если (и никак иначе) окропить нечистого человека водой с пеплом, на третий и на седьмой дни после соприкосновения с мертвой плотью, скверна с него сойдет⁴²⁹.

Разрушение Второго храма римлянами в 70 году н. э. сделало невозможным выполнение этой сложной процедуры. Спустя тысячелетие великий еврейский интеллектуал Средневековья Маймонид попытался разобраться в утратившем смысл ритуале очищения.

Маймонид родился в исламской Испании около 1135 года. Он преуспел в учебе, стал практиковать медицину и в конечном счете возглавил иудейскую общину Каира в пору, когда Восток бурлил из-за вторжения крестоносцев. Его самым значительным достижением оказалась Мишна Тора, компендиум этических норм и законов иудаизма. Но обоснование ритуального очищения привело в замешательство даже этого великого ученого, который обозначил его как chok (тайна): «Сие не подлежит постижению человеческим разумом»⁴³⁰. Впрочем, историю обряда Маймонид все-таки описал:

«Первую [священную рыжую телицу] принес в жертву наш учитель Моисей. Вторую пожертвовал пророк Ездра. Еще семь были пожертвованы до разрушения Второго храма. А десятую принесет царь Машиах [мессия], да предстанет он нам как можно скорее. Аминь, и да исполнится воля Божья»⁴³¹.

Вот почему для некоторых евреев и христиан рождение Мелоди оказалось своего рода провозвестием: в этой телке увидели десятую по счету рыжую телицу, знак пришествия Мессии. Крошечное меньшинство верующих не сомневалось в том, что рождение рыжей телицы без изъянов знаменует собой следующий порядок событий (в подробности не вдаемся): неминуемое вознесение правоверных на небеса, наступление часа расплаты и титаническая битва с антихристом, глобальный хаос и адское пламя повсюду, возвращение Иисуса и Его тысячелетнее правление, завершающий суд Божий и, наконец, финал всего.

История Мелоди нашла отклик в сердцах, потому что эта история неразрывно связана с наиболее известным и опасным массовым заблуждением, которое красной нитью проходит через жизнь человечества, а именно – с нарративом последних времен. В новое и новейшее время подобные сюжеты породили множество трагедий: от катастрофического безумия анабаптистов до многочисленных относительно малых трагедий, вроде эпизода с Храмом солнца.

За последние полвека сложилась новая, своеобразная форма нарратива о последних временах; этой форме ныне привержено большинство протестантов-евангелистов. Речь о «диспенсационализме», который привел к возникновению вероучения, прочно утвердившегося в Америке и расколовшего американское общество на два лагеря с принципиально разными мировоззрениями. Печальнее всего то, что история, схожая с историей Мелоди, может однажды превратиться в катастрофическое самоисполняющееся пророчество, причем вовсе не так, как это воображают иудеи, христиане и мусульмане.

* * *

Вскоре после рождения Мелоди о телице узнал раввин-фундаменталист по имени Исраэль Ариэль. Он объявил телицу подходящей для жертвоприношения, и этот сюжет широко распространили печатные средства массовой информации, а затем его подхватило телевидение: журналисты крупных американских и европейских телеканалов с усмешкой рассказывали с телеэкранов о корове Апокалипсиса и конце вселенной.

В Израиле людям было не до насмешек; один местный журналист назвал Мелоди «четвероногой бомбой… способной воспламенить весь регион ничуть не хуже неконвенционного оружия в руках иранских аятолл»⁴³². К счастью, внимательные наблюдатели заметили белые волоски на вымени телицы уже вскоре после ее рождения, а с появлением волосков того же цвета на хвосте у животного в возрасте одного года раввины признали Мелоди непригодной. (Для ритуального жертвоприношения нужна трехлетняя рыжая телица без малейшего изъяна.)

Сходство между иудейской эсхатологией, воплотившейся в истории Мелоди, и христианской теологией последних времен, будь то учение Мюнцера, анабаптистское безумие, пятый монархизм или миллеризм, очевидно. С богословской точки зрения три из четырех перечисленных христианских истерий являются «премилленаристскими»: возвращения Иисуса ожидали до наступления тысячелетнего царства, которое пока не утвердилось на земле. (Особняком стоит пятый монархизм, который содержит элементы премилленаризма и постмилленаризма.) При этом Второе пришествие Христа как знак тысячелетнего царства непременно воображалось как драматическое, обыкновенно исполненное насилия событие.

А вот в более раннем и более традиционном богословии, скажем, у святого Августина, учения которого придерживаются современный католицизм и большинство основных протестантских сект, идее тысячелетнего царства придается куда меньшее значение: драматического возвращения Иисуса ради тысячелетнего правления ждать не принято. Эта более традиционная «амилленаристская» схема описывает конец света куда менее красочно, и ее нарратив вследствие психологической установки «зло сильнее добра» оказывается менее убедительным.