Текст книги "Я тебя разлюбил (СИ)"
Автор книги: Тори Грам
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 12. Пепел
Утром Олег ушёл рано, ему нужно было на корт, вести группу. Он поцеловал её в висок – сонную, тёплую и тихо вышел, не разбудив. А Яна ещё долго спала, потом просто лежала, глядя, как за окном разгорается декабрьский рассвет, и впервые за полгода чувствовала не пустоту, а покой.
В одиннадцать Артём привёз Ваню.
Яна открыла дверь в домашнем халате, со светлыми волосами, небрежно стянутыми в пучок, и без следа вчерашнего макияжа. Но Артём всё равно замер на пороге, скользнув взглядом по её лицу.
– Выглядишь... – он осёкся.
– Я не накрашена, – предупредила она.
– Я знаю. Ты...
– Мама! – Ваня вынырнул из-за спины отца и бросился к ней. – Мы вчера в кино ходили! На драконов! И папа мне попкорн купил! И колу! И у меня теперь есть дракон! Он в рюкзаке!
Яна присела на корточки, обняла сына, зарылась лицом в его волосы. От них пахло чужим шампунем – тем, который покупал Артём. Не ромашкой. Чем-то другим.
– Здорово, котёнок. Покажешь дракона?
– Да! Он красный и у него крылья!
Ваня скинул рюкзачок прямо на пол в прихожей и начал в нём копаться. Артём всё ещё стоял в дверях. Не уходил, словно ждал, что его пригласят войти. Яна выпрямилась и перехватила его взгляд.
– Спасибо, что привёз.
– Без проблем.
Яна окинула быстрым взглядом бывшего мужа. Его тёмные волосы были всё так же аккуратно уложены, карие глаза всё так же серьёзны. Но что-то в нём изменилось. Какая-то тень. Какая-то усталость, которой раньше не было.
– Он хорошо себя вёл. Почти не капризничал. Только под утро пришёл спать ко мне. Сказал, что одеяло чужое и не греет.
Яна слабо улыбнулась.
– У него это бывает. В новой обстановке.
– Да, – Артём сунул руки в карманы. – У меня там не очень уютно. Я понимаю.
В прихожей повисла тишина. Ваня уже вытащил пластикового дракона и теперь пытался поставить его на шапку. Яна и Артём смотрели на сына, но каждый из них думал о своём.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я пойду. Дела всякие.
– Хорошо.
Он не двинулся с места. В прихожей пахло свежей выпечкой, к приезду сына Яна с утра испекла сырники. Артём вдохнул этот запах и на секунду прикрыл глаза. Яна сделала вид, что не заметила.
– Яна, может, поужинаем как-нибудь? Втроём. Просто… по-человечески.
Она покачала головой.
– Не сейчас, Тём, – сказала она и сама не знала, означает ли это«никогда» или «может быть, когда-нибудь».
– Понял, – он поджал губы, кивнул. – Тогда до следующей субботы.
– До субботы.
Он наклонился к Ване, потрепал его по голове. Сын, увлечённый драконом, подставил макушку, но даже не оторвался от игры.
– Пока, капитан.
– Пока, пап.
Артём ещё раз взглянул на Яну. Хотел что-то добавить. Спросить, наверное, была ли она вчера дома. С кем. Но не решился. Молча развернулся и вышел.
Яна закрыла дверь и опустилась на корточки. Ваня тут же залез к ней на колени, показывая дракона. Она обняла сына и прижалась щекой к его макушке. От него пахло чужим домом.
После обеда Ваня вдруг притих. Сидел на полу, катал дракона и о чём-то думал. Яна гладила его по спине, но он вывернулся и спросил:
– Мам, а можно я опять к папе поеду? Мы хотели ещё куда-нибудь съездить. И он обещал приставку…
Яна вздохнула. Устала? Да. Хотела побыть одна? Немного. Но дело было не в этом. Она видела, как Ваня скучает по отцу, даже когда тот только что отвёз его домой. Мальчику нужен отец. Не разведённый, не«по выходным», а просто папа, с которым можно играть в приставку.
– Хорошо, – сказала она и набрала Артёма.
Тот ответил сразу, будто ждал её звонка.
– Ян?
– Ваня просится к тебе. Хочет ещё куда-нибудь съездить. Ты как?
– Я сейчас приеду, – голос Артёма дрогнул от радости.
Через полчаса они снова стояли в прихожей. Ваня уже натягивал куртку, а Яна протягивала Артёму рюкзачок с вещами. Артём посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось:
«Я всё понимаю. Спасибо».
– Вечером привезу, – пообещал он.
– Привози. Я дома буду.
Они ушли, а Яна села у окна и увидела, как Артём пристёгивает Ваню в детском кресле, а сын, счастливый, что-то без умолку рассказывает отцу. Сердце сжалось от любви к сыну и от странной, щемящей пустоты. Она разрешила себе побыть одной. Имеет право. И всё равно было грустно.
Она не знала, любит ли до сих пор Артёма. Прошлое не отпускало так быстро. Оно жило в этих стенах, в этих запахах, в этом привычном «Ян», которое он бросал на прощание, даже когда они уже были чужими. Она закрыла глаза и вдруг поймала себя на том, что всё ещё смотрит на дверь. Ту самую, за которой он только что скрылся. И сердце сжалось, не от любви, а от острого, щемящего чувства потери. Потери того, что они строили семь лет и что он разрушил одним своим«я тебя разлюбил».
Но впервые она подумала о будущем и в этом будущем был не Артём. В будущем был Олег. Пока ещё не близкий, не родной, но уже тёплый.
Тем же вечером Артём вёз сына обратно домой и молчал. Ваня почти спал, клевал носом, но ещё боролся с дремотой. Хороший день. Правильный. Но внутри у Артёма скребло.
– Пап, а мама сегодня красивая была? – вдруг спросил Ваня сонным голосом.
– Что?
– Ну, ты утром сказал маме:«Выглядишь». А мама красивая была?
Артём сжал руль сильнее.
– Мама всегда красивая, – ответил он.
– А дядя Олег говорит, что мама сияет, – заметил Ваня зевая. – Как лампочка.
Машина вильнула. Артём перестал дышать. Не на секунду, на целую вечность. В ушах зазвенело. Он смотрел на дорогу, но не видел её, перед глазами стояла картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном, с его Яной. Говорит«сияешь».
– Какой дядя Олег? – спросил Артём, и сам удивился, как жёстко прозвучал его голос.
– Мамин друг, – Ваня уже почти спал. – Он в теннис играет вместе с мамой. Он хороший. Добрый. Мне робота подарил.
В салоне повисла тишина.
Артём смотрел на дорогу и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой, обжигающий узел. Это была ревность. Не осознание, не грусть, а самая настоящая, животная ревность. Она накрыла его с головой, лишила воздуха. Перед глазами встала картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном на руках, с его Яной. Смеётся, дарит роботов, говорит«сияешь». Имеет право. И от этого«имеет право» хотелось крушить всё вокруг. Бить кулаками по рулю. Кричать. Но он не мог. Потому что сам отдал это право. Сам. Своими руками.
Он сам ушёл. Он сам отказался. Он сам сказал:«чувства угасли». Он своими руками открыл дверь и выпустил её в другую жизнь. И теперь в этой жизни есть кто-то другой. Кто-то, кто видит её сияние. Кто-то, кому она, возможно, уже не скажет«не сейчас». И от этого ревность становилась только горше. Потому что злиться было не на кого. Только на себя.
Артём стиснул зубы так, что заломило челюсть, и прибавил скорость. Снег за окном падал всё гуще, но он не замечал. Он видел только её лицо и того, кто теперь был рядом с ней.
Темнота за окном сгущалась. Первый снег новой зимы падал на лобовое стекло и разбивался о дворники – мелкий, колючий, как пепел. Как то, что осталось от его прежней жизни. Он вёз сына домой, к ней. И впервые в жизни не знал, имеет ли право называть этот дом своим. А она сейчас сидела там, на их кухне, и, возможно, больше не ждала его.
Глава 13. Всё честно
Январь пришёл в город белым безмолвием.
Новый год отгремел салютами и затих, оставив после себя обёртки от подарков и запах хвои. Мороз рисовал на окнах замысловатые узоры, сугробы во дворах выросли так высоко, что детская площадка утонула в них по самые горки, а воздух стал колючим, звенящим, почти стеклянным. Дни сделались короткими, как вздох, и темнота наступала рано. Синяя, глубокая, беззвёздная. Но Яна больше не боялась темноты. Она научилась зажигать свет сама.
Этот Новый год они с Ваней впервые отмечали вдвоём. Только она и сын. Без Артёма, без его вечно уставшего молчания перед телевизором, без дежурного «нормально» на её предложение испечь пирог. Они купили живую ёлку – пушистую, пахнущую лесом, и Ваня сам вешал игрушки: кривовато, но с таким усердием, что Яна не поправляла. А Олег принёс гирлянду и сказал, что ёлка должна гореть,«иначе Дед Мороз не найдёт». Он ушёл до полуночи, торопился к дочери, но Яна знала: он был рядом. И это было важнее любых слов.
Прошло чуть больше месяца с того декабрьского вечера, когда Олег впервые остался у неё. Совсем небольшой срок, но эти недели ощущались иначе, чем предыдущие месяцы одиночества. Они были наполнены не пустотой, а жизнью: теннис, разговоры, неспешные ужины, совместные прогулки с Ваней, который обожал Олега за его умение складывать бумажные самолётики и рассказывать смешные истории про теннисные матчи.
Яна не торопилась называть происходящее отношениями. Ей всё ещё было страшно, страх жил где-то под рёбрами, тихий, но не исчезнувший до конца. Олег это понимал. Он не давил, не требовал ярлыков, не спрашивал, кем они друг другу приходятся. Он просто был рядом. Спокойный, надёжный, настоящий.
И всё же что-то в ней менялось. Она чувствовала это кожей, когда просыпалась утром и первым делом проверяла телефон, есть ли от него сообщение. Она чувствовала это в теле, которое больше не помнило холода, оно тянулось, хотело, раскрывалось навстречу. Она чувствовала это в смехе, когда Олег шутил, она смеялась не из вежливости, а искренне, звонко, забыв о том, что когда-то думала, будто разучилась смеяться.
Сегодня была пятница.
Яна стояла у плиты и помешивала соус для пасты, когда в дверь позвонили. Она не ждала никого, Олег должен был приехать позже, после вечерней тренировки. Ваня играл в комнате, раскладывая на полу конструктор.
– Я открою! – крикнула она сыну, вытирая руки о полотенце.
На пороге стояла Елена Дмитриевна. В одной руке был пакет с домашними пирожками, в другой – яркий свёрток, перевязанный красной лентой. На лице – непроницаемое выражение, какое бывает у людей, которые долго держали новость в себе и наконец решились её озвучить.
– Не ждала? – спросила свекровь, проходя в прихожую и стряхивая снег с шапки. – А я вот решила без звонка. По-свойски. Не прогонишь? Подарки для Вани привезла, не получилось на Новый год заехать, сама приболела.
– Заходите, конечно, – Яна отступила, пропуская гостью. – Чай будете?
– Буду. И пирожки тоже будем.
Ваня, услышав слово«подарки», уже выбежал из комнаты. Глаза горели. Елена Дмитриевна, улыбнувшись своей особой, сдержанной улыбкой, протянула ему свёрток и через минуту мальчик уже тарахтел новой машинкой по полу коридора.
Они сидели на кухне, той самой, где Яна когда-то смотрела на рисунок Вани и думала, что её жизнь кончена. Теперь этот рисунок всё ещё висел на холодильнике, но рядом прибавился новый – бумажный самолётик, нарисованный кривоватой Ваниной рукой.
– Это дядя Олег научил, – пояснил тогда сын, и Яна, поколебавшись, всё же повесила рисунок на видное место.
Елена Дмитриевна это заметила. Она вообще всё замечала, возраст не притупил её цепкости, а скорее обострил.
– Говорят, у тебя мужчина появился, – сказала она без обиняков, размешивая сахар в чашке, в её голосе не было ни осуждения, ни удивления. – Сын мой ходит мрачнее тучи. Ваня проболтался про какого-то дядю Олега, а я уж сложила.
Яна не стала отпираться.
– Да. Появился, – она помолчала. – Вас это расстраивает?
– Меня? – Елена Дмитриевна фыркнула. – С чего бы? Я тебе не надзиратель, Яна. Ты свободная женщина. И то, что мой сын дурак, не значит, что ты должна всю жизнь замаливать его грехи.
– Я не считаю, что он грешил, – тихо сказала Яна. – Он просто разлюбил. Так бывает.
– Бывает, – согласилась свекровь. – Но как разлюбил, так и полюбить обратно может. Ты об этом думала?
Вопрос повис в воздухе. Яна смотрела в свою чашку, на коричневую гладь чая, в которой отражался кухонный светильник.
– Я не хочу быть вариантом, о котором вспоминают, когда становится одиноко, – сказала она наконец. – Он четыре месяца жил своей жизнью. У него были женщины, я знаю. И я... у меня тоже теперь есть кто-то. Всё честно. Мы больше не связаны.
– А Ваня?
– Ваня – другое. Мы родители. Мы всегда будем родителями. Но брак... – она покачала головой. – Брак умер тогда, в сентябре. Я не воскрешаю мёртвых.
Елена Дмитриевна долго молчала. Потом вздохнула. Тяжело, по-старушечьи, и кивнула медленно, словно соглашаясь с чем-то, что и сама уже знала. Яна вдруг увидела в ней не грозную свекровь, а просто пожилую женщину, которая любит сына, но вынуждена признать его неправоту.
– Знаешь, – произнесла она тихо, – я ведь его предупреждала. Говорила: опомнишься. Говорила: потеряешь. А он, как всегда, думал, что мать преувеличивает, – она помолчала. – Он сейчас сам не свой ходит. Я вижу. Не ест толком, похудел, глаза пустые. Страдает.
Яна почувствовала укол в сердце, но не дала ему разрастись.
– Мне жаль, что ему плохо, – сказала она честно. – Но я не лекарство. Я не могу вылечить его от последствий его собственного выбора.
– А если он попросит вернуться?
– Уже просил, – Яна усмехнулась. – Вернее, намекал. Звонил, спрашивал: «как ты», делал комплименты, звал провести втроём время. Но этого мало. Слова – это просто воздух. А поступки... – она взглянула на рисунок самолётика на холодильнике. – Поступки говорят громче. А их я пока от него не увидела.
Елена Дмитриевна проследила за её взглядом и всё поняла.
– Он хороший? – спросила она просто. – Этот твой Олег?
– Хороший. Добрый. Ваню не обижает. Подарил ему на Новый год самокат. Меня не торопит.
– Ну и слава богу, – свекровь пододвинула к ней тарелку с пирожками. – Ешь. Худая всё ещё. А красота, я тебе говорила, на костях не держится.
Яна рассмеялась и взяла пирожок.
Глава 14. Дно
В тот же самый час на другом конце города Артём сидел в баре и смотрел, как в стакане с виски тает лёд.
Январь за окном выл ветром и сыпал колючим снегом, но здесь, в полутьме заведения, было душно и шумно. Играла музыка, звенели чьи-то бокалы, смеялась за соседним столиком компания. Артём не слышал ничего.
Он не был пьяницей. Никогда им не был. Но в последние недели алкоголь стал единственным, что хоть немного приглушало постоянный, изматывающий внутренний зуд. Зуд этот появился не сразу, он нарастал постепенно, как шум в ушах, который сначала не замечаешь, а потом уже не можешь игнорировать. Он просыпался с ним утром, шёл на работу, возвращался в пустую квартиру. И только виски на два пальца давало короткую, лживую передышку.
Рядом сидела женщина. Её звали Алина, она работала в каком-то PR-агентстве, и у неё были тёмные волосы до плеч и красивая грудь, которую она охотно демонстрировала в вырезе блузки. Артём познакомился с ней час назад, она просто подсела за столик, спросила, почему такой симпатичный мужчина грустит в одиночестве. Он ответил что-то дежурное. Она рассмеялась. Слово за слово.
Сейчас Алина что-то рассказывала о своей работе, о начальнике-идиоте, о планах на отпуск. Её голос звучал бодро и ни к чему не обязывал. Артём кивал, но не слышал ни слова. Он смотрел на её волосы – тёмные, прямые, гладкие. Не светлые. Не волнистые. Не пахнущие ромашкой.
Черт!
Опять.
Он отвёл взгляд и сделал глоток виски. Обожгло, но не помогло. Последние недели не помогало ничего.
– Ты вообще меня слышишь? – спросила Алина с лёгкой обидой в голосе.
– Извини, – он тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли о бывшей жене. – Задумался.
– О ком? О бывшей?
Вопрос был как пощёчина. Артём дёрнулся.
– С чего ты взяла?
– У тебя лицо такое, – она пожала плечами. – Знаешь, как у людей, которые сидят с одним человеком, а думают о другом. Я не претендую, расслабься. Просто если хочешь, можем поехать ко мне, отвлечёшься.
Она смотрела на него без ожиданий и без претензий. Просто предлагала. Симпатичная. Доступная. Без обязательств. То, что ему было нужно все эти месяцы. То, чем он пытался заполнить пустоту.
– Поехали, – сказал он.
Квартира Алины была маленькой, холостяцкой: минимум мебели, максимум косметики на туалетном столике. Всё произошло быстро: поцелуи, одежда на пол, чужие руки, чужое тело. Артём действовал на автомате, как робот, запрограммированный на функцию «секс». Он знал, что делать, чтобы женщина осталась довольна, и Алина действительно осталась. Выгнулась, застонала, вцепилась ногтями в его спину.
А он смотрел ей в лицо и в какой-то момент вдруг перестал чувствовать её. Не в физическом смысле, тело работало, а в том единственном, который имеет значение. Черты Алины поплыли, и перед глазами встала другая женщина: Яна. Её светлые волосы разметались по подушке. Её голубые глаза смотрят на него, не с вызовом, не с требованием, а с доверием. Её тихий, счастливый смех в самый пик, короткий выдох, будто от счастья. И её пальцы, рисующие узоры на его груди после.
Он зажмурился, мотнул головой, прогоняя наваждение, и заставил себя вернуться в момент. Довёл всё до конца механически, умело, почти со злостью. Тело получило разрядку, но удовольствия не было. Только глухая, ватная пустота.
– Ты чего? – Алина приподнялась на локте, в её голосе звучало раздражение. – Всё нормально?
Он моргнул и вернулся в реальность.
– Да. Просто устал.
– Ну, тогда спи, – она зевнула и отвернулась.
Через десять минут она дышала ровно и безмятежно. Чужая женщина в чужой постели. Ей было всё равно, что с ним. Она получила своё и уснула.
А Артём лежал без сна, и внутри у него разрасталась чёрная дыра. Он вдруг понял с ужасающей ясностью: за все эти месяцы он ни разу не получил удовольствия. Ни с Верой, ни с Алиной, ни с той, чьё имя он уже забыл. Каждый раз это было механическое действие, разрядка без тепла, имитация близости. Фастфуд, которым набиваешь желудок, но голода не утоляешь. Пустота, которую нельзя заполнить чужим телом, потому что она не в теле.
А ведь он ушёл из семьи, чтобы«не тащить грязь в постель», так он гордо заявил Яне, а сам через три недели уже был с другой. Ещё женатый. Ещё не разведённый. Со своей хвалёной честностью. Какая же это ложь. Какая грязная, трусливая ложь – самому себе. Он не просто разрушил семью, он ещё и втоптал в грязь то единственное, чем гордился: свою мнимую чистоту. Он думал, что уходит красиво и с достоинством, а на деле просто сбежал в первый же доступный подол.
Он вдруг вспомнил, как Яна спросила его:
– Когда? Когда ты меня разлюбил?.
Тогда он не мог ответить. Теперь, лёжа в чужой постели с чужой женщиной, он впервые подумал:
«А может, я и не разлюбил вовсе? Может, я просто забыл, что такое любить?»
Он осторожно встал, стараясь не разбудить Алину. Оделся в темноте, как вор, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. На лестничной клетке было холодно. Голая лампочка под потолком мигала, стены пахли штукатуркой и чужим куревом. Артём достал телефон. Открыл фотографии.
Вот Яна в голубом платье на позапрошлый Новый год, смеётся, щурится от вспышки. Вот Ваня у неё на руках, ребёнок совсем ещё кроха, оба смотрят в камеру. Вот они втроём на пикнике: он сам на себя не похож, улыбается широко и глупо.
Пролистав дальше, он нашёл фото, которое тогда прислала мать. Яна на кухне у свекрови с новой стрижкой, с блестящими волосами, с лёгким румянцем на щеках. Красивая. Живая. Чужая.
Их брак был мёртв уже несколько месяцев, но только сейчас, стоя на холодной лестнице в чужом подъезде, Артём это осознал по-настоящему. Не развод сделал их чужими. Не суд. Не разъезд. Он сам. Он сделал их чужими в тот день, когда сказал«чувства угасли» и даже не попытался их разжечь.
Он закрыл лицо ладонью и стоял так долго, пока холод не пробрал до костей. В голове билась одна мысль:
«Что я наделал?»
Не«как мне её вернуть», не«что мне делать», а просто:
«ЧТО. Я. НАДЕЛАЛ».
Потому что на этом дне, в этой пустоте, не было места планам и надеждам. Была только правда. Голая, ледяная, неумолимая.
За окнами подъезда выл ветер. Январь заметал город снегом, заметал его прошлую жизнь, заметал всё, что он когда-то считал само собой разумеющимся.
Артём убрал телефон в карман, спустился по лестнице и вышел на улицу. Снег бил в лицо, и он поймал себя на мысли, что ему всё равно – холодно, не холодно. Какая разница, если внутри уже давно зима.
Очень жду Ваши комментарии)))
Глава 15. Правда
Домой он в ту ночь так и не поехал. Просто сидел в машине, заглушив мотор, и смотрел, как снег заносит лобовое стекло. Под утро задремал, провалился в тяжёлый, мутный сон без сновидений. Проснулся от холода, с затёкшей шеей и единственной мыслью:
«К матери. Надо к матери».
Снег валил стеной, дворники едва справлялись, и дорога заняла вдвое больше времени. Но Артём не торопился. Он знал, что едет за правдой, которую боялся услышать.
Он ехал медленно, почти наугад. Мимо проплывали заметённые дворы, голые деревья, редкие прохожие, спешащие укрыться от метели. В салоне было холодно, но он не замечал. Думал о Яне. О том, что она сейчас, наверное, сидит на кухне с Ваней, лепит пельмени или читает книжку. И рядом – Олег. Эта мысль резала, как нож, но он заставлял себя держать её в голове. Потому что правда, даже самая страшная, лучше самообмана. Этому его научила мать.
Елена Дмитриевна встретила его молча, и кажется, совсем не удивилась. Будто ждала. Будто знала, что рано или поздно он приползёт, не с работы, не в гости, а вот так: с мятым лицом, с красными от недосыпа глазами, с вопросом, на который она уже знает ответ.
Она провела сына на кухню, налила чаю, села напротив. В её глазах не было враждебности, только усталость и что-то похожее на жалость.
– Рассказывай, – велела она.
– Мам, я не знаю, что делать.
– Знаешь, – отрезала она. – Просто боишься себе признаться.
Он помолчал, вертя чашку в руках.
– Я думал, что разлюбил. Правда думал. Мне казалось, что всё – пустота, рутина. Но теперь... Я просыпаюсь и не понимаю, зачем мне этот день. У меня есть работа, деньги, квартира, женщины – всё, что я хотел, когда уходил. А внутри – ничего. Как будто меня выключили.
– А что ты думал? – мать прищурилась. – Думал, что свобода – это когда никто не ждёт дома? Когда не надо ни перед кем отчитываться? Когда можно менять баб как перчатки?
– Я не...
– Молчи. Ты мой сын, и я люблю тебя, но правда глаза колет. Ты, Артём, не свободу получил. Ты получил одиночество. А это разные вещи. Свобода – это когда тебе хорошо с собой. А тебе с собой плохо. И ты только сейчас начал это понимать.
Он отвёл глаза.
– Яна продолжает встречаться с этим Олегом, – сказал он после небольшого молчания. – Ваня мне все уши про него прожужжал.
– Продолжает, – подтвердила мать. – Хороший мужик, между прочим. Я узнавала.
– Ты узнавала?! – он вскинулся.
– А ты думал, я буду сидеть сложа руки, пока ты тут страдаешь? Конечно, узнавала. Олег. Сорок два года. Теннисный тренер. Разведён. Дочь от первого брака. Не пьёт, не курит, к Яне относится с уважением, Ваню не обижает. Что ещё? – она демонстративно загнула пальцы. – Ах да, не говорит женщине, что чувства угасли, когда ему просто лень работать над отношениями.
– И что, он лучше меня?
Мать посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Я не сравниваю, сынок. Я просто скажу: он не ушёл от женщины, которую любил. Он знает цену тому, что имеет.
Артём сжал кулаки.
– Ты жестокая.
– Я честная. И знаешь, что я тебе скажу? Если ты хочешь её вернуть, тебе придётся очень постараться. Потому что у неё теперь есть с чем сравнивать. И сравнение, боюсь, не в твою пользу.
– Я хочу её вернуть, – сказал он одними губами.
Впервые он произнёс это вслух. Впервые признал перед другим человеком то, что уже несколько недель грызло его изнутри.
Мать долго смотрела на него. Потом вздохнула, встала и обняла за плечи так, как обнимала в детстве, когда он разбивал коленку или ссорился с друзьями.
– Тогда борись, сынок, но не словами. Слова твои больше ничего не стоят. Делами. Терпением. Временем. И будь готов, что она не вернётся. Потому что она больше не та женщина, которую ты оставил. Она другая. Сильная. И этой новой Яне ты можешь быть не нужен.
– Мам, – глухо сказал он, не поднимая головы. – А если она не вернётся? Если я всё исправлю, а она… не захочет?
Елена Дмитриевна гладила его по голове, и рука её чуть дрогнула.
– Тогда, значит, ты станешь человеком, который умеет терять и не ломаться. Это тоже важно.
Он уткнулся лбом в материнское плечо и закрыл глаза. Где-то внутри, под слоями гордости и ложной уверенности, наконец-то треснула та самая броня, которую он выстраивал месяцами. И в трещину хлынула боль. Острая, обжигающая, но почему-то отрезвляющая.
