Текст книги "Я тебя разлюбил (СИ)"

Автор книги: Тори Грам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Тори Грам
Я тебя разлюбил

Глава 1. Точка

Яна стояла у окна и смотрела, как сентябрьский дождь размывает очертания детской площадки во дворе. Капли стекали по стеклу одна за другой, наперегонки. Раньше она, дурачась, ставила на них ставки с Ваней: какая придёт первой к нижнему краю рамы. Сегодня ставок не было. Ваня был в саду. А она просто стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, и почему-то знала: что-то случится.

Это женское чутьё – тихое, противное, как звон комара в темноте, поселилось в ней не сегодня. Оно жило под рёбрами уже месяц. А может, два. Яна гнала его прочь, списывая на усталость, на его загруженность, на кризис среднего возраста, о котором так любят писать в интернете для женщин её возраста. Она пекла ему его любимый морковный торт, старалась не пилить за разбросанные носки и лишние часы перед телевизором. Она думала, что демонстрирует понимание.

На деле она просто боялась спугнуть тишину, которая давно поселилась между ними.

Звонок в дверь раздался, когда она всё ещё стояла у окна. Яна вздрогнула. Ключи у Артёма были с собой, он никогда не звонил в собственную квартиру. Разве что забыл, разве что потерял. Она пошла открывать, на ходу поправляя пшеничные волосы, стянутые в небрежный узел на затылке.

На пороге стоял Артём.

И одного взгляда в его карие глаза хватило, чтобы понять: чутьё не обмануло.

Он не был пьян. Не был растрёпан. Он был собран, причёсан, идеально выглаженная рубашка цвета тёмного графита. Но в этой собранности было что-то неестественное, как у человека, который слишком долго репетировал и теперь боится сбиться с роли. В кармане брюк он до боли сжимал ключи от машины – тёплые, нагретые ладонью, и не замечал, что зубцы впиваются в кожу. В горле у него пересохло, хотя за дверью он стоял всего минуту. Он не смотрел ей в глаза. Не мог. Вместо этого его взгляд упёрся в пространство над её плечом, туда, где на стене висела их общая фотография со свадьбы.

Он не раздевался. Не улыбался. Просто стоял и молчал.

– Тём, ты чего? – Яна отступила в коридор, давая ему пройти. – Ключи забыл? Я как раз обед…

– Нам нужно серьёзно поговорить, – перебил он тихо и ровно.

Четыре слова. Всего четыре. Но воздух в прихожей вдруг сгустился, стал вязким, как сироп. У неё похолодели пальцы. В горле мгновенно пересохло. Яна медленно прикрыла входную дверь и почему-то зачем-то заперла её на задвижку. Словно пыталась запереть внутри то, что он собирался произнести, и не дать этому вырваться наружу в их общую жизнь.

Они прошли на кухню. Самую обычную кухню с голубыми занавесками и детским рисунком на холодильнике – неровное солнце с лучиками, подписанное печатными буквами«МАМА». Артём сел на табурет. Свой, крайний слева, где он сидел всегда. Яна осталась стоять у столешницы, скрестив руки на груди.

– Говори, – сказала она тихо.

И он заговорил, убивая её каждым словом.

– Я долго думал, Ян. Очень долго. Я не хочу врать тебе. Не хочу заводить кого-то на стороне и тащить грязь в нашу постель. Ты этого не заслужила, – он прокашлялся. – Но мои чувства угасли. Я тебя разлюбил. Я больше не чувствую к тебе того, что должен чувствовать мужчина к своей женщине. Я не могу это контролировать. И не хочу изображать, будто всё хорошо.

Каждое слово падало, как камень, сорвавшийся с обрыва в пустоту. Гулко, глубоко, без права на возврат.

Яна молчала. Её голубые глаза, обрамлённые чёрными ресницами, смотрели на него не моргая. Внутри что-то оборвалось и повисло на одной тонкой ниточке. Она помнила, как он целовал её на этом самом месте два года назад, когда они купили эту квартиру и отмечали новоселье одни, без гостей, сидя на полу на разбросанных подушках. Тогда он сказал, что она – его воздух.

– Я без тебя не дышу, Янка. Ты мои лёгкие.

Когда это перестало быть правдой?

– Когда? – спросила она, и собственный голос показался ей чужим, механическим.

– Что?

– Когда они угасли, Тём? В какой момент? Когда ты меня разлюбил? Это случилось вчера? Месяц назад? Или ты год сидел со мной за столом, ел мою еду, спал в моей постели и уже ничего не чувствовал?

Она не кричала. Она уточняла. И от этого её спокойствия ему, кажется, становилось хуже.

– Я не знаю, – он сжал пальцами переносицу. Карие глаза потемнели ещё сильнее. – Это не точка. Это долгий процесс. Я не могу назвать дату. Просто... я смотрю на тебя и вижу мать моего ребёнка. Друга. Родного человека. Но не женщину, от которой у меня замирает сердце. Прости.

– Не женщину, – повторила Яна одними губами.

Внутри что-то треснуло – надвое, со звуком, который, кажется, был слышен только ей.

– Ты встретил кого-то? – спросила она прямо.

– Нет, – он поднял на неё глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на искренность. – Клянусь тебе. Никого нет. Просто я больше не могу. Я не хочу тебя обманывать и не хочу тебя мучить. Лучше честно уйти, чем остаться и когда-нибудь сорваться в измену.

– Благородно, – она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, горькой, как хинин. – Значит, ты уходишь из семьи и бросаешь сына. Потому что... как ты там сказал?«Чувства угасли». Это звучит как диагноз, знаешь? Вроде рака. Не лечится. Терминальная стадия.

Он ничего не ответил. Только опустил глаза и смотрел в пол. Долго, не моргая, словно искал там ответ, который не мог найти в себе. Плечи его опустились, спина ссутулилась. Весь он вдруг стал меньше, как будто из него выпустили воздух.

Лицо его больше не было уверенным. Оно было пустым. Таким пустым, что Яне на мгновение стало страшно, не за себя, а за него. Так выглядят люди, которые загнали себя в угол и не в силах ни выйти, ни попросить помощи.

Она ждала, что он скажет хоть слово. Что оправдается. Что разозлится. Но он просто сидел и смотрел в пол, и молчание его было тяжелее любых оправданий.

Глава 2. «Не женщина»

Яна перевела взгляд на рисунок Вани, прилепленный к холодильнику. Солнышко. Неровное, жёлтое. И подпись:«МАМА». Ей захотелось засмеяться в голос, но она сдержалась, потому что знала: за смехом сразу придут слёзы, а плакать перед ним сейчас она не станет. Не даст ему этого удовольствия – видеть её раздавленной.

– Ты всё решил? – спросила она, всё ещё глядя на рисунок, а не на мужа. – Или это такая пауза? Ты поживёшь у мамы, подумаешь?

– Я снял квартиру, – тихо сказал Артём. – Сегодня перевезу вещи.

Тонкая ниточка внутри неё оборвалась. Даже это он решил сам. Квартиру снял. Заранее. Без обсуждения, без попытки что-то починить. Он не пришёл к ней со словами«нам плохо, давай попробуем спасти». Он пришёл с готовым решением, как приносят подписанный контракт.

– Хорошо, – сказала Яна, и голос её прозвучал спокойно, даже слишком спокойно для человека, готового в любой момент сорваться в пропасть. – Собирай вещи.

Она развернулась и вышла из кухни. Прошла по коридору. Открыла дверь в спальню – их общую, с бежевыми шторами, которые они выбирали вместе, и фотографией со свадьбы на комоде. Закрыла дверь изнутри на защёлку. Села на край кровати, положила ладони на колени и уставилась в одну точку.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, как натянутая струна. Она слышала, как Артём ходит по квартире, в гостиной скрипнула дверца шкафа, потом в прихожей упала вешалка, что-то стукнуло. Он действительно собирал вещи. Прямо сейчас. В ту самую минуту, когда она сидела на их кровати и считала про себя до десяти, потом до ста, потом до бесконечности, пытаясь не сорваться вниз с обрыва.

Через полчаса звуки стихли. Потом раздался тихий стук в дверь спальни.

– Яна. Я соберу остальное позже, на неделе. Сейчас возьму самое необходимое.

Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что где-то между мозгом и губами оборвался провод. Она слышала свой внутренний голос, он кричал, рвался наружу, бился о рёбра, но снаружи была только тишина. Губы слиплись. Горло сжалось до размеров игольного ушка.

Внутри всё заледенело. Буквально. Ей казалось, что даже кровь в жилах замедлилась, стала густой, как патока, и больше не греет. Пальцы онемели. Щёки онемели. Даже язык стал чужим, деревянным. Она попробовала сглотнуть и не смогла.

За дверью скрипнул пол. Артём ждал.

– Яна, ты слышишь меня?

Она слышала. Каждое слово. Каждый шорох. Слышала, как он переступил с ноги на ногу. Слышала, как у него в кармане звякнули ключи – те самые, которые он никогда не забывал. Но ответить не могла.

Потому что если бы она открыла рот, оттуда вырвалось бы не слово. Вырвался бы крик. Или вой. Или мольба. Унизительная, жалкая, недостойная. А она не хотела, чтобы он запомнил её такой. Умоляющей. Сломанной. Стоящей на коленях перед закрытой дверью собственной спальни.

Поэтому Яна просто сидела на краю кровати, смотрела на свадебную фотографию на комоде и молчала. Не отрываясь смотрела на ту девушку в белом платье, которая ещё не знала, что чувства могут угасать. Там ей двадцать два, ему двадцать пять, оба счастливы, пьяны от любви и шампанского. У неё светлые волосы распущены по плечам, у него руки обвивают её талию. Смотрит он в объектив, а она – на него. Тогда казалось, что так будет всегда.

– Я позвоню вечером, – сказал он уже тише. – Насчёт Вани договоримся.

За дверью стало тихо. Потом шаги. Потом щелчок входного замка. Яна осталась одна. За окном шуршали шины по мокрому асфальту. На кухне капала вода из неплотно закрученного крана. Артём обещал починить его ещё месяц назад, да так и не собрался. Теперь уже не соберётся никогда.

И только тогда, когда она точно знала, что он уже не услышит, Яна открыла рот. Но из него не вырвалось ни звука. Только беззвучный, страшный, выворачивающий наизнанку выдох, как будто из неё вынули душу и оставили только оболочку.

Только тогда Яна позволила себе заплакать.

Это были беззвучные, страшные слёзы, не те, что облегчают, а те, что выжигают изнутри. Она плакала, зажимая рот ладонью. Плакала и думала о том, что он сказал:

«Не женщина. Друг. Мать».

Как будто она перестала существовать как что-то отдельное от этих ролей. Как будто её тело, её смех, её светлые волосы, в которые он когда-то зарывался лицом и шептал, что они пахнут летом – всё это стало невидимым. Пустым местом.

Час спустя она поднялась.

Умылась ледяной водой. Долго, яростно, пока не заломило скулы. Она не просто смывала слёзы. Она пыталась смыть этот день. Его голос. Его«я тебя разлюбил», «чувства угасли». Она плескала воду в лицо снова и снова, пока не заметила, что дрожит, а вода затекла в волосы, намочила виски и шею.

Посмотрела в зеркало: голубые глаза опухли, покраснели, но смотрели прямо и твёрдо. Светлые волосы потемнели от воды у корней, намокшие пряди прилипли к щекам. Она выглядела так, будто вынырнула из проруби. И, в общем-то, так оно и было.

Ваню нужно забирать из сада через два часа. Холодильник пуст. Завтра на работу. Жизнь продолжалась, требуя своего.

«Не женщина», – повторил внутренний голос, пока она закалывала влажные волосы в хвост.

Она сжала зубы.

– Ничего, – сказала она своему отражению. – Ничего. Ты справишься. Ты справишься и без него.

Она сама себе не поверила. Но заставила себя произнести это вслух.

За окном всё ещё шёл дождь. Но она больше не стояла у окна.

Глава 3. Мать

В тот же день, когда часы показывали начало седьмого, Артём сидел на кухне своей матери.

Снятая им квартира была пуста и стерильна, как больничная палата. Голые стены. Чужой ремонт. Бежевая плитка. Идеальная тишина. Он бросил сумки в углу, не разбирая, и почти сразу уехал к матери. Стены давили, он просто не мог оставаться один.

Елена Дмитриевна встретила его на пороге, вытирая руки о фартук. Увидела его лицо и всё поняла без слов. Ни о чём не спросила, просто отошла в сторону и молча пропустила в дом. Налила чаю. Поставила на стол миску с горячими сырниками, которые, она знала, сын любил с детства.

Артём молчал, глядя в чашку.

– Рассказывай, – велела она, садясь напротив и складывая руки на скатерти.

– Я ушёл от Яны, – сказал он, не поднимая глаз.

– Как ушёл? – уточнила мать ледяным тоном.

– Совсем. Я снял квартиру. Мы разводимся.

В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают настенные часы. Старые, ещё советские, с кукушкой.

– Причину назови, – потребовала Елена Дмитриевна, и голос её не предвещал ничего хорошего.

– Чувства угасли, – он заставил себя сказать это вслух, надеясь, что перед матерью это прозвучит так же весомо и логично, как в собственной голове.

Не прозвучало.

Елена Дмитриевна отодвинула чашку с чаем – медленно, очень медленно, как делают люди, которые пытаются удержать себя в руках. Её седые волосы были убраны в аккуратный пучок. Карие глаза, точь-в-точь как у сына, потемнели от гнева.

– То есть ты хочешь сказать, что разрушил семью, лишил сына отца, а жену – мужа, потому что тебе... что? Скучно стало?

– Мам...

– Какие к чёрту«угасли», Артём?! – она стукнула ладонью по столу, и чашки жалобно звякнули. – Чувства – это не лампочка, чтобы щёлкнуть выключателем! Это костёр, в который надо дрова подкидывать, а ты что делал? Сидел, грелся и ждал, пока само гореть будет? А теперь решил, что проще уйти, чем руки испачкать?

– Ты не понимаешь...

– Я как раз отлично всё понимаю! – она подалась вперёд, и её голос задрожал. – Я понимаю, что Яна – лучшее, что случалось с тобой в этой жизни. Она любила тебя, дурака. Терпела твоё вечное сидение в телефоне, твою работу, твоё«я устал». И что получила взамен?«Угасли»!Вон из моего дома, пока я тебе не наговорила такого, о чём сама потом пожалею. Ты ведёшь себя как эгоистичный мальчишка, а я тебя не так воспитывала!

Артём встал. Лицо его окаменело.

– Я думал, ты меня поддержишь, – тихо сказал он. – Ты моя мать.

– А она – мать твоего ребёнка! – отрезала Елена Дмитриевна. – И если тебе наплевать на это, то мне – нет. Я от Яны не откажусь, так и знай. А ты иди думай, что натворил.

Он молча развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Елена Дмитриевна осталась одна.

Несколько минут она сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине. Потом поднялась, подошла к столу и убрала его так и не пригубленную чашку. Чай давно остыл. Она оперлась ладонями о столешницу и опустила голову. Плечи дрогнули – раз, другой. То ли плакала, то ли просто тяжело дышала.

Она вспомнила отца Артёма. Тот тоже уходил когда-то, не хлопая дверью, а тихо, почти незаметно, просто однажды не вернулся с работы. И ей тогда было ровно столько же лет, сколько Яне сейчас. Она думала, что её сын будет другим. Оказалось – нет.

– Ну что ж ты наделал, – зажмурившись, прошептала она.

И непонятно было, к кому обращается: к взрослому сыну, который только что выкатился за дверь, или к его покойному отцу, который однажды сделал ровно то же самое. Скорее им обоим.

Потом она взяла телефон. Набрала было номер Яны, но сбросила до первого гудка. Нет. Не сегодня. Сегодня Яне нужно побыть одной. А ей, матери, переварить то, что она только что узнала.

Она налила себе остывшего чаю и села обратно за стол. Часы всё тикали. Кукушка молчала. За окном смеркалось.

Артём спустился по лестнице пешком, игнорируя лифт. Сел в машину, сжал руль, закрыл глаза.

Дождь продолжал барабанить по крыше, а он все прокручивал в голове их матерью разговор. И среди грохота материнских обвинений – «ты ничего не делал!», «ты просто сидел и грелся!», вдруг всплыла совсем тихая картинка.

Прошлый Новый год. Яна купила новое платье – синее, в пол, с открытой спиной. Она так волновалась, когда примеряла его перед зеркалом. Крутилась, оглядывала себя через плечо, спрашивала:

– Ну как? Идёт? Я не слишком?

А он даже голову от телефона не поднял. Бросил:

– Нормально, – и всё.

Она ничего не сказала. Просто кивнула, убрала платье в шкаф и надела старое, прошлогоднее. И они пошли к друзьям, и никто ничего не заметил. Он тоже не заметил. Он вообще много чего не замечал. Например, что она перестала спрашивать его мнения о нарядах. Или что последние полгода она почти не звонила ему с работы, как раньше, просто чтобы услышать голос. И что смех её стал короче. Тише.

«Чувства угасли», – мысленно повторил он свою же фразу и вдруг впервые подумал о том, что именно он, Артём, сам ни разу не попытался их разжечь.

А сам подумал:

«Что, если они не угасли, Тёма? Что, если ты их просто задушил? Своим молчанием. Своим безразличием. Своим «нормально».

Только вот спросить об этом у Яны было уже поздно. Она сидела сейчас одна в пустой квартире, которую он ещё вчера считал своей. И завтра ей предстояло прожить первый день без него.

Глава 4. Привычка

Прошло 3 недели

Три недели прошли как в сером тумане. Работа, пустая квартира, редкие звонки Ване. Он существовал, не жил.

Артём стоял у окна съёмной квартиры и смотрел на серый двор незнакомого района. Чужая многоэтажка. Чужой подъезд. Чужой запах: смесь строительной пыли и дешёвого освежителя воздуха, который он купил в супермаркете на автомате.

С сыном он виделся часто, заезжал к ним, когда Яна просила посидеть, гулял с Ваней в парке, возил в кафе-мороженое. Но в эту субботу он впервые забрал его к себе. На целые выходные. С ночёвкой.

Сын вёл себя на удивление тихо: не капризничал, не плакал, послушно ел купленную пиццу и собирал конструктор на полу гостиной. Но перед сном задал ровно один вопрос, который вот уже несколько дней не выходил у Артёма из головы.

– Пап, а ты в отпуске?

– Почему в отпуске?

– Ну ты здесь живёшь, а не с нами. Когда отпуск закончится, ты вернёшься?

Он не нашёлся что ответить тогда. Сейчас, глядя в тёмное окно, он видел перед собой не серый двор, а глаза сына – Янины глаза, голубые, доверчивые, ждущие от отца правды.

Сердце сжалось. Не от нежности, от стыда. Он ушёл, думая, что всё делает правильно, что честность важнее привычки, что свобода стоит любой цены. А теперь его пятилетний сын спрашивает, когда закончится отпуск. И он не может ответить. Потому что правда – «отпуск не закончится, сынок, папа больше не будет жить с вами», слишком страшная. А ложь – «скоро, капитан, скоро», слишком подлая.

Сомнение, которое впервые шевельнулось после разговора с матерью, теперь прорезалось с новой силой. Крохотное, как трещина в стекле, ещё не разбившее его уверенность, но уже пустившее по ней паутину.

Телефон завибрировал в кармане.

Артём глянул на экран. Вера. Его коллега. Та самая Вера, жгучая брюнетка с короткой стрижкой и смелым декольте, которая уже полгода бросала на него заинтересованные взгляды из отдела маркетинга. Раньше он не реагировал. Но три дня назад, когда они столкнулись в лифте после совещания, и она как бы случайно прижалась к нему плечом, он вдруг подумал:

«А почему нет? Я свободен. Имею право».

– Привет, – её голос в трубке звучал томно, с хрипотцой. – Ты как? Не передумал насчёт ужина? Я вообще-то отлично готовлю пасту. Заодно вино открытое пропадает, жалко.

Он усмехнулся краем рта. Как она его лихо соблазняет, ему самому и делать ничего не нужно.

– Диктуй адрес. Буду через час.

Квартира Веры оказалась такой, какой он её себе и представлял: тёмные обои, свечи, много зеркал. Чувственно, смело, по-женски. Совсем не похоже на их с Яной уютное гнёздышко с пастельными тонами и детскими игрушками в углах. Здесь не было прошлого, и это подкупало.

Ужин. Вино. Разговоры ни о чём. Артём расслабился впервые за долгое время. Вера была лёгкой, не требовала клятв, не задавала вопросов. Она просто хотела его – взрослого, свободного мужчину.

Когда она потянула его за руку в спальню, он не сопротивлялся. Всё произошло быстро и почти механически. Чужое тело. Чужие губы. Страстный, жадный шёпот. Её тёмные волосы разметались по подушке, она изгибалась в его руках, натягиваясь струной, и он отвечал – умело, горячо. Но посреди этого жара, посреди сбитого дыхания и сдавленных стонов, Артём вдруг поймал себя на дикой, невозможной мысли.

Он закрыл глаза и увидел Яну. Не Веру с её жгучей стрижкой и смелым декольте, а Яну. Светлые волосы, разбросанные по подушке. Голубые глаза, смотрящие на него не с вызовом, а с доверием. Тихий смех в самый пик – короткий выдох, будто от счастья.

Артём рванул глаза обратно и перед ним снова была Вера. Тёмная, чужая, громкая. Он мотнул головой, прогоняя наваждение.

«Привычка, – сказал он себе. – Просто привычка. Тело помнит, и только».

Он заставил себя вернуться в момент: чужие руки, чужие губы, чужое тело. И довёл всё до конца – механически, умело, почти со злостью.

После, когда она уснула, уютно свернувшись калачиком на его плече, Артём лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Разглядывал причудливую игру теней от уличного фонаря на лепнине. Тело получило разрядку. А внутри стало ещё холоднее, чем было до.

Вера была шумной в постели: громко дышала, стонала, выгибалась. Яна никогда не была такой. Она просто тихо дышала ему в шею, обнимала за плечи и иногда, в самый пик, почти неслышно смеялась коротким выдохом, будто от счастья.

Артём смотрел на тёмные пряди, разбросанные по белой наволочке и думал о том, что они не пахнут летом. Он вдохнул, но вместо знакомого запаха ромашки почувствовал чужой, сладкий, навязчивый парфюм. Светлые волосы Яны всегда пахли ромашкой. Простым, аптечным, копеечным шампунем. Он столько раз посмеивался над этим:

– Ян, купи себе нормальный, люксовый, я же могу себе позволить.

А она, смеясь, отвечала:

– Зачем? Мне этот нравится. И тебе, кстати, тоже.

Осторожно высвободив руку, Артём встал, оделся в темноте и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В машине он долго сидел, не заводя двигатель. В салоне пахло Верой: её духами, сладкими и навязчивыми. Артём опустил стекло, впуская сырой октябрьский воздух. Тот самый запах прелой листвы и дождя.

Ромашка. Она пахнет ромашкой.

Он вдруг понял, что даже спустя почти месяц после ухода продолжал скупать в супермаркете её любимые молочные йогурты, машинально ставил в корзину и только на кассе вспоминал, что ему они не нужны. Что её не будет рядом за завтраком. Что в его холодильнике теперь только мужская еда: яйца, пельмени, колбаса.

Чувства угасли?

Артём тряхнул головой, завёл мотор и выехал на пустую ночную дорогу.

Где-то глубоко внутри, под слоем самоуверенности и гордости, начинало зарождаться сомнение. Пока ещё крохотное, как семя, брошенное в мёрзлую землю. Но ему суждено было прорасти.