Текст книги "Я тебя разлюбил (СИ)"

Автор книги: Тори Грам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава 5. Бумаги

Развод был тихим.

Они встретились в здании суда в середине октября. Серый, ветреный день, листья лежали на асфальте мокрыми коврами. Яна пришла в простом чёрном платье, которое носила ещё на работу, и с волосами, стянутыми в тот самый узел, который он когда-то называл«её короной». Она не красилась. Или красилась, но так скупо, что он не заметил.

Артём стоял у входа, сжимая в руке папку с документами. Он пришёл первым. Хотел, чтобы она не ждала его на ступеньках, не мёрзла, не думала, что он опоздает. Это было единственное, что он мог для неё сделать теперь.

Она подошла, и они встретились глазами. Он не узнал её, точнее, узнал, но не ту Яну, что была раньше. Она похудела. Под глазами залегли тени. Яна держалась прямо, но эта прямота давалась ей таким усилием, что Артём почувствовал укол где-то под рёбрами.

Но сильнее всего изменился её взгляд. Раньше голубые глаза Яны, даже когда она обижалась или грустила, излучали свет. Теперь они были пустыми, как выцветшая акварель. Она посмотрела на него, и он почувствовал себя невидимым. Её взгляд прошёл сквозь него, задержавшись где-то в пространстве за его спиной.

– Привет, – сказал он тихо, пристально вглядываясь в её лицо.

Он надеялся поймать хоть одну живую эмоцию. Искру обиды, огонёк злости, тень растерянности, что угодно, что сказало бы ему:

«Я всё ещё здесь, я ещё что-то чувствую».

Но её взгляд оставался отсутствующим, словно перед ним была не женщина, которую он когда-то целовал, а её бледное отражение.

Она перевела на него глаза, но так и не«вернулась» в них. Словно перед ним стояла оболочка той Яны, которую он когда-то любил, а настоящая где-то пряталась глубоко внутри.

– Привет, – ответила Яна и больше ничего, ей больше нечего ему было сказать.

Они вошли внутрь.

В зале суда было душно и казённо. Судья – немолодая женщина с уставшим лицом, задавала стандартные вопросы. Причина развода? Прекращение брачных отношений. Имущественные споры? Отсутствуют. Стороны пришли к соглашению? Да.

Артём говорил коротко и сухо. Яна отвечала ещё короче. Ему показалось, что она смотрит не на судью, а куда-то в стену за его спиной, туда, где висели часы. Только когда судья спросила про ребёнка, она оживилась.

– С кем останется несовершеннолетний сын?

– Со мной, – сказала Яна, и голос её прозвучал твёрдо. – Отец будет забирать его на выходные. Мы договорились.

В пустых до этого глазах вспыхнула та самая искра, которую Артём тщетно искал на ступеньках. Искра жизни, проснувшаяся не ради него, а ради Вани.

Артём кивнул, и в этом кивке не было ни спора, ни обиды. Он сам предложил оставить квартиру им. Сам предложил выходные. Он не хотел, чтобы Ваня терял ещё и дом, в котором вырос, ему и так предстояло потерять семью.

Всё заняло пятнадцать минут.

Пятнадцать минут и они из семьи превратились в двух чужих людей, которых связывает только ребёнок. Артём смотрел, как судья подписывает бумаги, и думал:

«Семь лет. Семь лет смеха, ссор, планов на лето, её голубых глаз, утренних объятий, запаха ромашки. Семь лет и пятнадцать минут, чтобы всё это перечеркнуть».

Ему вдруг стало душно. Он хотел, чтобы Яна хотя бы взглянула на него, но она всё так же смотрела в стену, туда, где висели часы. Словно его здесь не было. Словно она уже вычеркнула его из своей жизни и не хотела тратить на него ни единой эмоции. Может, так оно и было. Может, она выплакала все слёзы за те недели, что прошли с сентября, и теперь внутри неё не осталось ничего, кроме усталости и равнодушия. А равнодушие, понял он вдруг – это самое страшное, что может случиться между двумя людьми, которые когда-то любили друг друга.

Они вышли из суда и остановились на крыльце. Ветер трепал волосы Яны, швырял под ноги жёлтые листья. Артём достал из папки конверт.

– Здесь документы на квартиру. Я переписал. Там всё, как я обещал.

Яна взяла конверт, не глядя, положила в сумку. Она не сказала «спасибо», и он её понимал. За что благодарить? За то, что он разрушил их жизнь и теперь красиво ушёл, оставив ей квадратные метры?

– Я буду забирать Ваню в субботу, – сказал он. – Если ты не против.

– Я не против. Он ждёт, – ответила она ровно и безразлично, словно он спрашивал у неё не о сыне, а о том, который час.

– Я знаю.

Они постояли ещё минуту. Ему хотелось сказать что-то ещё, но слов не было, все слова остались там, в сентябрьской кухне.

– Ладно, – добавила она почти нехотя, всё ещё глядя на дорогу, словно не к нему обращалась, а просто ставила точку в затянувшемся разговоре. – Тогда до субботы.

Яна первая развернулась и пошла к трамвайной остановке. Он смотрел ей в спину, пока она не скрылась за поворотом. Ему показалось, что она ни разу не обернулась.

Артём ждал, что она обернётся. Не потому, что надеялся на прощение или слова. А просто чтобы поймать её взгляд в последний раз. Увидеть в нём хоть что-то: боль, злость, сожаление, да что угодно, что говорило бы:

«Ты всё ещё существуешь для меня».

Но Яна не обернулась. Шла к остановке ровной, прямой походкой, как человек, который наконец закрыл за собой ненужную дверь. И это задело его сильнее, чем любые слова. Она даже не попрощалась взглядом. Он стал для неё пустым местом, чужим человеком, которого она добровольно вычеркнула из своей жизни.

Именно тогда Артём по-настоящему понял: она его больше не любит. И это осознание оказалось страшнее, чем сам развод.

*****

Вечером после того суда Яна пришла домой и долго сидела на кухне, глядя на пустую вазу из-под цветов. Он оставил им квартиру, мебель, даже её любимый чайный сервиз с голубыми цветами. Из вещей забрал всё, будто хотел стереть себя из этих стен.

Странно: он ушёл, а его присутствие всё ещё чувствовалось в каждой комнате. В пустой половине шкафа, откуда исчезли его рубашки. В едва уловимом запахе его одеколона, который ещё не выветрился с подушки. В тишине, которая раньше была просто паузой между его шагами, а теперь стала вечной.

Яна не стала перестилать постель. Просто легла на свою половину и закрыла глаза. Она думала, что заплачет. Что нахлынут слёзы облегчения или, наоборот, последней, добивающей боли. Но внутри было глухо и пусто, как в брошенном доме. Ни злости, ни горечи, только бесконечная, изматывающая усталость. Словно вместе с вещами мужа из неё вынули все чувства, оставив одну оболочку.

Она не плакала. Кажется, слёзы кончились ещё вчера. Или неделю назад. Теперь внутри не было ничего, кроме вакуума, который с тихим гулом разрастался под рёбрами.

Завтра будет новый день. Первый день, когда она официально стала бывшей женой. И она понятия не имела, как его прожить.

А Артём в своей съёмной квартире сидел у окна и смотрел на чужие огни. Сегодня он официально стал свободным. Он думал, что после суда станет легче. Что с души наконец-то спадёт камень, и он вдохнёт полной грудью. Но облегчение не приходило. Вместо него внутри разрасталась глухая, ватная пустота, а свобода почему-то пахла больничной палатой. И была она не окрыляющей, а оглушающей. Словно его не освободили, а выбросили в открытый космос, где нечем дышать и некому кричать.

Через несколько дней наступила суббота. Первая передача Вани после официального развода.

Он приехал в субботу утром. Яна открыла дверь и сразу отступила в глубь коридора, будто боялась случайно коснуться его плечом. Ваня уже стоял в прихожей, одетый в куртку, с маленьким рюкзачком, в котором лежали машинки и книжка про драконов.

– Папа! – он бросился к Артёму и обхватил его ноги.

Артём подхватил сына на руки, прижал к себе и на секунду закрыл глаза. От Вани пахло детским шампунем и чем-то сладким, наверное, печеньем, которое Яна давала ему с чаем. Этот запах был таким родным, что у него защемило в груди.

– Ну что, капитан, поехали? – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

– Поехали!

Но когда они вышли из подъезда, и Ваня увидел его машину, он вдруг остановился. Он уже знал, что такое«папины выходные», за последние недели он привык к этому ритуалу. Но сегодня, сразу после суда, что-то изменилось. Может быть, он почувствовал напряжение матери, когда Артём вошёл в квартиру. Может быть, детским чутьём уловил, что теперь всё по-настоящему и навсегда. Но, оглянувшись на дверь подъезда, он вдруг спросил:

– А мама?

– Мама останется дома. Мы же с тобой на выходные.

– А мама что, одна будет?

Яна стояла в дверях подъезда, и Артём обернулся, встретившись с ней взглядом. Она смотрела на сына и улыбалась вымученной, бледной улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

– Я не одна, котёнок, – сказала Яна. – У меня дела. А вы с папой повеселитесь.

Ваня помолчал. Он посмотрел на маму снизу вверх, и его взгляд вдруг стал не по-детски серьёзным. Он не хмурился, не капризничал, просто стоял и молчал, а глаза говорили громче любых слов. В них плескалось недоумение пополам с тревогой. Так смотрят дети, которые ещё не знают слова«развод», но уже чувствуют его холод.

Он нахмурился, но не заплакал. Просто взял отца за руку и пошёл к машине.

Спасибо всем за поддержку, за Ваши лайки и комментарии, это очень важно, так я вижу, что история Вам нравится и Вы ждёте продолжение)))

Глава 6. Вдох

Ноябрь пришёл в город незаметно. Серый, промозглый, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой. Деревья во дворе стояли голые, чёрные, и только на верхушке тополя сиротливо дрожал последний пожухлый лист, никак не решался оторваться и упасть. Яна смотрела на него каждое утро, пока пила кофе у окна, и думала:

«Мы с тобой похожи. Оба цепляемся за то, чего уже нет».

Прошло два месяца с того дня, как Артём переступил порог их дома и вынес за дверь её прежнюю жизнь. Два месяца. Шестьдесят дней, каждый из которых она прожила на автомате. Встать. Приготовить завтрак Ване. Отвести в сад. Работа. Забрать из сада. Приготовить ужин. Искупать. Уложить. И только когда сын засыпал, она позволяла себе рассыпаться.

Это происходило не сразу. Сначала она просто сидела в темноте на кухне и смотрела в одну точку. Потом приходили слёзы. Тихие, почти беззвучные, они катились по щекам и капали на клеёнчатую скатерть с выцветшими подсолнухами. Эту скатерть они купили вместе три года назад на какой-то ярмарке выходного дня. Артём тогда ещё шутил, что подсолнухи – это её цветы,«такие же солнечные и упрямые». Яна помнила, как он это сказал. Помнила его руку на своей талии. Помнила запах горячей кукурузы и сахарной ваты.

Теперь всё это казалось чужой жизнью.

Сегодня был четверг. Очередной четверг без него. Четверг вдвоём с Ваней, только она и сын.

– Мам, а почему папа больше не живёт с нами? – спросил Ваня, когда Яна завязывала ему шнурки перед выходом в сад.

Это был не первый вопрос и точно не последний. Но каждый раз он бил её под дых с одной и той же силой.

– Папа живёт отдельно, – она старалась говорить спокойно, не выдавая дрожи. – Но он тебя очень любит. Ты же знаешь.

– Тогда почему ты плакала ночью?

Яна замерла. Дыхание перехватило. Пальцы застыли на шнурках. Она не знала, что он слышал. Думала, что заглушила подушкой.

– Я просто… мне было немножко грустно, котёнок. У взрослых тоже бывает грустно.

– Мне тоже грустно, – Ваня шмыгнул носом и посмотрел на неё своими огромными голубыми глазами, её глазами. – Но я не плачу. Я мужчина.

Она обняла его крепко-крепко, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. «Мужчина». Пять лет. А понимает больше, чем его отец.

День тянулся долго и бессмысленно.

Яна работала в бухгалтерии небольшой строительной фирмы. Цифры, сметы, отчёты – мир, в котором всё сходилось по формуле«дебет-кредит», и этим он её спасал. В цифрах не было эмоций. В них не было«угасло» и «я тебя разлюбил». В них было«правильно» и «неправильно», и за это Яна держалась, как за поручень.

Коллеги поначалу шептались за спиной. Кто-то уже знал, что муж ушёл, кто-то догадывался по её осунувшемуся лицу. Но Яна не давала поводов для жалости. Она приходила вовремя, работала исправно, пила чай в одиночестве и ни с кем не говорила о личном. Единственным человеком, которому она написала правду, была подруга детства Катя, жившая теперь в другом городе.

«Он сказал, чувства угасли. Представляешь? Угасли. Как костёр в лесу после дождя» – написала Яна в мессенджере.

«Янка, это не костёр угас. Это он промок насквозь и даже не попытался развести новый. Ты ни при чём, слышишь?»

Катя была психологом. Она всегда знала, что сказать. Но даже её слова не заполняли ту зияющую пустоту, которая поселилась под рёбрами.

Вечером, когда Ваня уснул, Яна подошла к зеркалу. Огромное, в полный рост, на дверце шкафа. Когда-то Артём поставил его специально для неё. Сказал, что женщина должна видеть, какая она красивая, с утра и до вечера.«Чтобы не забывала».

Теперь Яна смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Она смотрела в зеркало и не видела ничего, кроме пустоты. Из горла вырвался смешок – сухой, колючий, как осколок стекла. Он хотел, чтобы она помнила, какая она красивая. А теперь сам же заставил её забыть об этом навсегда.

Светлые волосы, которые он когда-то называл пшеничным полем, потускнели и висели неопрятными прядями. Корни отросли – тёмная полоса у лба, некрасивая, неряшливая. Под голубыми глазами залегли тени. Кожа стала бледной, почти прозрачной. Она похудела, хотя и до этого была стройной, а теперь ключицы выпирали слишком остро, и любимое платье висело мешком.

– Не женщина, да? – прошептала она своему отражению.

И вдруг внутри что-то дрогнуло. Не жалость к себе, а злость. Та самая злость, которая приходит после долгого оцепенения, как первая молния перед грозой. Она вспомнила, как Артём смотрел сквозь неё в тот последний вечер. Вспомнила его голос – ровный, чужой, как у врача, зачитывающего диагноз. Вспомнила, как сама стояла у окна и ждала, пока уляжется дождь.

Дождь прошёл. Пора выходить из укрытия.

– Хватит, – сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Хватит.

Она открыла ноутбук и записалась в парикмахерскую на ближайшую субботу. А потом, помедлив, нашла номер психолога, которого ей когда-то советовала Катя, и тоже записалась. На вторник.

Это было страшно. Признать, что ей нужна помощь. Признать, что она сама не справляется. Но ещё страшнее было оставаться в том состоянии, в котором она пребывала последние недели: полуживой куклой, имитирующей жизнь.

Яна захлопнула ноутбук, подошла к окну и посмотрела на тёмный двор. Тополь качался на ветру, и последний лист на его верхушке всё ещё держался.

– Я тоже, – сказала Яна ему одними губами. – Я тоже ещё держусь.

Глава 7. Ромашка

Название парикмахерской было дурацким совпадением. «Ромашка». Яна даже усмехнулась, когда вошла внутрь и вдохнула запах шампуня и лака для волос. Ромашка. Надо же.

Мастер, молодая девушка с розовыми прядями и задорным именем Алиса, усадила её в кресло, накинула пеньюар и принялась изучать состояние волос.

– Давно не были у мастера? – спросила она без осуждения, просто констатируя факт.

– Давно, – призналась Яна. – Почти полгода. Всё руки не доходили.

– Понимаю, – Алиса ловко перебирала пряди. – У многих так: дом, работа, семья. Себя оставляем на потом. А потом удивляемся, почему в зеркале кто-то чужой.

Яна промолчала, но внутри что-то отозвалось.

«Кто-то чужой».

Именно так она себя и чувствовала.

– Что хотим? – спросила Алиса.

– Не знаю, – честно сказала Яна. – Что-то новое. Что-то, что сделает меня… живой.

Алиса внимательно посмотрела на неё в зеркало. Взгляд у девушки был цепкий, понимающий, не по годам мудрый.

– Тогда давайте сделаем светлее, – предложила она. – Ваш родной оттенок – тёплый блонд, но он потускнел. Я добавлю медовых бликов, освежу. И длину немного уберём до лопаток, чтобы было легче укладывать. Вам пойдёт. Будет выглядеть так, будто вы только что с моря.

– С моря, – Яна слабо улыбнулась. – Давайте. Я сто лет не была на море.

Час спустя она смотрела в зеркало и не верила своим глазам. Из отражения на неё смотрела другая женщина. Светлые волосы струились мягкими волнами, блестели золотом и мёдом, обрамляли лицо, делая его моложе и свежее. Тени под глазами никуда не делись, но теперь они не бросались в глаза, взгляд сам цеплялся за сияние волос, за новый, более смелый контур. Золотистый свет ламп парикмахерской падал на её плечи, и она вдруг поймала себя на мысли, что больше не отводит взгляд от собственного отражения

– Ну как? – спросила Алиса, явно довольная результатом.

– Это… я, – выдохнула Яна. – Я и забыла, какая я.

– Вот, – Алиса подмигнула. – А вы боялись. Иногда, чтобы вспомнить себя, достаточно просто снять то, что наросло лишнего.

Яна вышла из парикмахерской, и ноябрьский ветер тут же пробрался под ворот пальто, но ей не было холодно. Она шла по улице и ловила на себе случайные взгляды прохожих. Мужские, оценивающие, кто-то даже обернулся. Отвыкшая от внимания, она сперва смущалась, а потом вдруг расправила плечи и улыбнулась.

«Я женщина. Красивая женщина», – подумала она и впервые за последнее время поверила в это.

Свекровь позвонила сама, не Артёму, а Яне. Сказала, что испекла пирог с яблоками, Ваня такой любит, и вообще:

– Не сиди одна в четырёх стенах. Приезжайте, я соскучилась по внуку.

Яна хотела отказаться, всё-таки бывшая свекровь, неловко, больно, но Елена Дмитриевна не приняла отказа.

И вот теперь они сидели втроём на её маленькой кухне, пили чай, и Ваня с упоением уплетал тёплый пирог, запивая молоком.

– Красивая стала, – заметила Елена Дмитриевна, разглядывая Яну поверх чашки. – Волосы перекрасила?

– Освежила немного.

– Тебе идёт. Светишься, – она помолчала, потом добавила тише: – Правильно делаешь. Нечего сохнуть по моему оболтусу.

Яна опустила глаза.

– Он не оболтус. Он просто…

– Просто дурак, – закончила за неё свекровь. – И я ему это сказала в глаза, не сомневайся. Думаешь, мать должна сына прикрывать? Нет, милая. Мать должна говорить правду. А правда в том, что он своими руками сломал лучшее, что у него было.

Ваня, к счастью, не вслушивался, он увлечённо рисовал что-то в альбоме, лёжа на полу.

– Я всё думаю, – медленно произнесла Яна, – может, я что-то сделала не так? Может, я перестала следить за собой, перестала быть интересной? Он сказал, что видит во мне только мать и друга, но не женщину. А я…

– Стоп, – Елена Дмитриевна подняла ладонь. – Вот это прекрати. Слышишь? Прекрати искать вину в себе. Да, быт заедает. Да, с ребёнком не до кружевного белья и не до романтики. Но брак – это не только твоя ответственность, Яна. Это и его тоже. Он что делал для того, чтобы ты чувствовала себя женщиной? Цветы дарил? На свидания водил? Говорил, что ты красивая?

Яна молчала, но не потому что нечего было ответить. А потому что отвечать не хотелось. Потому что правда, которую только что оголила Елена Дмитриевна, была слишком стыдной и неприглядной.

Он что делал?

Она попыталась вспомнить.

Цветы? Раньше он дарил их часто. Не только по праздникам, а просто так. Мог прийти с работы и достать из-за спины три белые розы, перевязанные лентой из соседнего цветочного и сказать:

– Просто увидел и подумал о тебе.

Она тогда смеялась, ставила их в вазу и целовала его в щёку, пахнущую усталостью и одеколоном. А потом... это вдруг прекратилось. Не в одну секунду, а постепенно, как затухает свет, когда садится батарейка. Сначала реже, потом только на Восьмое марта и День рождения, а потом и вовсе сошло на нет. Она не заметила, когда именно он перестал думать о ней, проходя мимо цветочного.

Свидания? Господи, как же он ухаживал за ней в первые годы! Бронировал столики в каких-то невероятных ресторанчиках, водил в кино, покупал билеты в театр, хотя сам терпеть не мог театр. Однажды они сбежали из дома в дождь, просто чтобы поесть мороженого под одним зонтом. Он держал её за руку через весь стол и говорил, что она самая красивая женщина в этом зале. А в последний год он никуда её не звал. Говорил, что устал. Что лучше заказать доставку. И они сидели на диване, и он засыпал на середине фильма.

Красивая? Она помнила его голос. Он мог сказать это утром, когда она была без макияжа, с растрёпанными волосами и в мятой пижаме.

– Ты такая красивая сейчас, Янка.

И это звучало так честно, что у неё до сих пор внутри что-то теплело от воспоминания. А потом комплименты стали короче. Скупее.

– Нормально выглядишь.

– Тебе идёт.

И наконец – тишина. Он просто перестал это говорить. Перестал замечать. Месяца три назад она надела новый кружевной топ, покрутилась перед зеркалом и подумала:

«Может, он заметит?».

Он зашёл в спальню, уткнулся в телефон и вышел. Ни слова.

Вот что он делал для того, чтобы она чувствовала себя женщиной?

Ни-че-го.

Яна подняла глаза на свекровь и ничего не сказала. Да и не нужно было. Ответ читался в её лице. Елена Дмитриевна посмотрела внимательно и, кажется, всё поняла без слов. Кивнула каким-то своим мыслям и вздохнула.

– Вот то-то и оно. А теперь он же тебя и обвинил в том, что сам не сделал. Это удобно – свалить всё на«угасшие чувства» и уйти, вместо того чтобы работать над отношениями. Но ты, девочка моя, не вздумай верить, что ты недостаточно хороша. Ты хороша. Очень хороша. И если мой сын этого не разглядел – найдётся тот, кто разглядит.

Яна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды – от благодарности. Эта женщина, мать её бывшего мужа, стала ей ближе, чем кто-либо.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что, – Елена Дмитриевна пододвинула к ней вазочку с вареньем. – Ты ешь, ешь. Худая стала, как тростинка. А красота, знаешь, на костях не держится. Красота – она в глазах. У тебя глаза были мёртвые, когда он ушёл. А сейчас снова голубые. Это главное.