Текст книги "Книга дождя"
Автор книги: Томас Уортон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Архив Ривер-Мидоуза
ИСТОРИЯ
В начале своей карьеры Ричард Бёртон, знаменитый путешественник Викторианской эпохи и переводчик сказок «Тысячи и одной ночи», направлен на север Индии офицером Британской Ост-Индской компании. Он устает жить в казарме и переезжает в дом, где собирает сорок обезьян разных видов, которые скрашивают ему досуг. Он дает им имена, одевает в специально сшитые для них наряды, ест с ними, даже обращается к одной из самок как к своей жене.
Бёртон намерен выучить обезьяний язык, поэтому общается с ними, учится подражать их вокализациям. Спустя время он выделяет около шестидесяти «слов» в речи обезьян. Эксперимент прерывается, когда Бёртона переводят на другой пост, и ему приходится покинуть дом с обезьянами.
Записи Бёртона того времени утеряны: склад, где они хранились, сгорел при пожаре.
В Лондоне в конце XVIII века на потеху публике выставляется «ученая» свинья: она умеет писать и решать арифметические задачки, выбирая карточки, на которых написаны буквы и цифры. Прослышав об этом, Сэмюэль Джонсон рассуждает: «Свиньи – несправедливо оклеветанный вид. Свинья не желает общаться с человеком, а человек – со свиньей. Мы не даем им возможности для образования, мы убиваем их в годовалом возрасте».
В 2020 году прототип микрочипа вживляют в мозг свиньи по кличке Гертруда, чтобы прочесть и записать ее нейронную активность во время кормления, спаривания и сна. В соцсетях ее быстро прозвали Киберхрюшкой. Эксперимент, по словам автора, – первый шаг к созданию интерфейса «мозг – компьютер» для людей, который позволит нам управлять компьютерами и другими приборами силой мысли. Свинья была естественным выбором, учитывая, как схожи ее эмоции и мышление с человеческими.
В Бёрлингтоне, провинция Онтарио, грузовик, перевозивший свиней, попал в ДТП по дороге на скотобойню. Авария случилась совсем рядом с въездом на бойню, и ее работники быстро принялись спасать выживших животных из покореженной машины. Из 180 свиней спасли 138, все они были напуганы, но невредимы.
А затем свиней повели на убой.
В 2019–2020 годах лесные пожары в Австралии уничтожили популяции многих птиц, и без того находящихся под угрозой вымирания из-за потери ареала обитания, включая чешуйчатого медососа. Теперь оставшиеся медососы так редки, что юные особи редко встречают взрослых птиц, чья роль – научить их брачному пению. Ученые опасаются, что медососы вымирают, потому что забывают свой язык.
В 1960-х годах ученые, спонсируемые НАСА, давали ЛСД нескольким дельфинам в неволе, пытаясь обучить их зачаткам английского языка. Дельфины стали гораздо больше вокализировать под действием галлюциногена, хотя ни один испытуемый в итоге не смог произносить или понимать слова или фразы на английском.
Один самец содержался в стороне от других на протяжении трех месяцев и контактировал только с людьми. Этот дельфин по кличке Питер привязался к одной из женщин-ученых и начал демонстрировать по отношению к ней брачное поведение. Чтобы не прерывать эксперимент, исследовательница ласкала дельфина рукой, давая ему сексуальную разрядку.
Когда финансирование проекта закончилось, дельфинов перевели в другой аквариум в Майами, и они потеряли контакт с исследователями. Питер стал проявлять классические признаки депрессии, замеченные у особей его вида, такие как потеря аппетита и отсутствие интереса к социальным взаимодействиям. Вскоре он умер.
Китайские реактивные истребители защищают от повреждений вследствие случайных столкновений с птицами при помощи отряда самцов макак-резусов (Macaca mulatta), обученных находить и уничтожать гнезда птиц вблизи военных аэродромов под Пекином. Обезьяны эти не отловлены в дикой природе: прежде они принадлежали уличным артистам, что позволило относительно легко натренировать их для других целей, обучив словесным и жестовым командам.
Аэродромы расположены вдоль маршрута миграции птиц, известного как Восточноазиатский-Австралазийский пролетный путь. Огромные стаи мигрирующих птиц, не подозревающих о национальных границах, каждый год пролетают через эту зону в марте, начинают гнездиться и спариваться, что создает угрозу для реактивных истребителей и их пилотов во время тренировочных маневров.
Отряд по борьбе с птицами Народно-освободительной армии обучил макак залезать на деревья и разрушать гнезда, выдергивая из них веточки. Начальник авиабазы Ван Юэцзянь сообщил корреспонденту газеты «Чайна Дейли»: «Наша разведка сообщает, что лишь две обезьяны за последний месяц разрушили более 180 гнезд».
Звезда отряда приматов – самец, который выделяется особой сноровкой, сообразительностью и задором в разрушении гнезд. Восхищенные дрессировщики зовут его Сунь Укун в честь царя обезьян из классического китайского романа «Путешествие на запад». Сунь Укун начинает свой путь как демоническая фигура, ведомая яростью и разрушением, живет лишь для того, чтобы сражаться и убивать, пока страдания других существ не обучают его сочувствию, и в итоге он превращается в Будду.
Дрессировщики утверждают, что Сунь Укун способен различать разные виды птиц, чьи гнезда его отправляют разрушать. «Когда я говорю ему: “журавль”, – сообщает дрессировщик, – он уничтожает лишь гнезда журавлей».
Разрушение птичьих гнезд признано необходимым, чтобы ценные и редко демонстрируемые реактивные истребители оставались в безопасности и смогли показаться на пекинских празднествах в честь семидесятилетия капитуляции Японии и завершения Второй мировой войны. Торжество включает парад танков, которые проходят по площади Тяньаньмэнь, и авиашоу.
Путешествуя вверх по реке Ориноко в 1800 году, немецкий натуралист Александр фон Гумбольдт собирает птиц и обезьян, которых содержит в клетках на уже и без того перегруженных каноэ. После остановки в одной из католических миссий к группе присоединяется мастиф. Гумбольдт рад присутствию этого большого, сильного пса в джунглях, кишащих крокодилами, ягуарами и ядовитыми змеями.
В майпурской деревне Гумбольдту показывают ручного говорящего попугая. Гумбольдт очень хочет заполучить чудесную птицу в свой зверинец. Через переводчика он спрашивает старуху-хозяйку, что говорит попугай.
– Мы не знаем, – отвечает старуха. – Он говорит на языке атуров, а их уже больше нет.
От местного гида Гумбольдт узнает, что карибское племя уничтожило атуров несколько лет назад. Попугай стал одним из военных трофеев, но не осталось никого, кто мог понять его речь. Птица стала последним носителем атурского языка.
Жители деревни не отдали птицу, но Гумбольдт записал в свой журнал транскрипцию сорока слов, которые произносил попугай, последний представитель вымершего народа.
Вернувшись на венесуэльское побережье, Гумбольдт организует перевозку своего зверинца через Атлантику. Животные не выживут в долгом, изнурительном морском путешествии, но их шкуры и оперения доберутся до Музея естественной истории в Париже, где Гумбольдт вновь увидит их четыре года спустя, после возвращения в Европу.
В 1997 году американская художница и исследователь поведения птиц объединяются и обучают нескольких попугаев произносить сорок сохранившихся слов на атурском. Птиц содержат в небольшом вольере из непрозрачного пластика, который усиливает и отражает их звуки, в то время как сами попугаи остаются невидимыми.
Исследования показывают, что у птиц тоже есть REM-фаза сна, как и у млекопитающих, а значит, им снятся сны.
Большой аук (нелетающая гагарка, Pinguinus impennis) был истреблен в Новое время европейцами, которые охотились на птицу и убивали ее ради пуха для подушек. Исчезновение гагарок ускорилось по причине их редкости: музеи и коллекционеры готовы были платить за них большие деньги – суммы, перед которыми не могли устоять бедные рыбаки и овцеводы.
Последняя колония больших ауков дожила до середины XIX века на практически недоступном острове Эльдей у берегов Исландии. Третьего июля 1844 года богатый коллекционер посылает троих мужчин на поиски этих птиц, и охотники понимают, что это, возможно, последняя пара нелетающих гагарок в мире, которая высиживает одно яйцо. Один из добытчиков, Сигурдур Ислейфссон, позже описал, что произошло:
Скалы были усеяны черными птицами, а затем мы увидели ауков… Они медленно брели по камням. Йон Брандссон подкрался к ним, раскинув руки. Птица, которую поймал Йон, была загнана в угол, но моя отбежала к краю скалы. Она шла, как человек… быстро перебирала лапками. Я поймал ее уже у самого края обрыва высотой в много саженей. Она держала крылья вдоль туловища. Я взял ее за шею, и гагарка захлопала ими. Но не вскрикнула. Я ее задушил.
Третий охотник, Кетил Кетилссон, нашел гнездо и, действуя по знакомому человеческому наитию, которое пока не до конца понято, растоптал яйцо ботинком. В ту ночь подельники вернулись домой после долгого, изнурительного дня и быстро заснули, и в их головах сменяли друг друга призрачные люди и события, исчезавшие бесследно при пробуждении, ведь никто их не записывал.
С той ночи сны больших ауков перестали существовать.
В ответ на усиливавшееся советское присутствие в Арктике флот США в начале 1980-х годов начинает программу с использованием китов: их учат находить подводные мины и приносить затонувшие учебные торпеды. Белухи дружелюбны и доверчивы по природе и становятся идеальными учениками. Юный самец белухи Нок пойман детенышем, он проводит большую часть своей жизни в неволе, взаимодействуя с людьми.
Дайверы, которые обучают китов, говорят со своим руководителем на берегу через подводное средство связи, «мокрый телефон». Однажды дайвер слышит приказ выбраться из воды, который, как он думает, исходит от руководителя. Но тот отрицает, что отдал этот приказ, и они выясняют, что Нок научился имитировать человеческую речь. С этого момента они начинают записывать бормотание Нока, когда тот звучит по-человечьи, проверяют его способности к произношению звуков, чтобы понять, делает ли он подлинную попытку общаться или это лишь бездумное подражание. Белухи, как и все киты, общаются между собой при помощи сложных звуков. Нок болтает, только когда находится возле людей, а не с другими особями своего вида, тоже содержащимися в неволе. Эксперты полагают, что Нок прибегает к подражанию из скуки, а может, даже высмеивая то, что считает бессмысленными человечьими звуками.
Через четыре года с тех пор, как люди впервые услышали речь Нока, он внезапно перестает подражать человеческой речи. По какой-то причине после этого исследователи перестают называть его по имени и говорят о нем исключительно как о «белухе».
Некоторые названия животных на языках, у которых больше нет носителей:
рыба, убыхский: пса
лиса, вокконский: тау-хе
мышь, фракийский: аргилос
червь, англо-нормандский: акей
черепаха, канса: ке
скот, норн: кей
колибри, таино: колибри
волк, древнеанглийский: вулф
лев, ваал-оранж: хоэти
лягушка, у’Йой: мана
лошадь, финикийский: сс
собака, мбабарам: дог
1558 год: Жан де Лери плывет из Бразилии, «Страны попугаев», во Францию, и на борту корабля царит мрачное молчание. За время путешествия из-за качки переполненные палубы оглашались криками, пыхтением, уханьем, хныканьем экзотических животных, которых де Лери собрал за время краткого пребывания в Новом Свете и которых он надеется подарить своим благородным патронам по возвращении домой. Но изъеденный червями старый корабль постоянно давал течь и сильно сбился с курса из-за бури. Провизия давно закончилась, команде грозил голод, и она обратилась к зверинцу де Лери как к спасению. В кастрюлю одна за другой отправились обезьяны, ящерицы, птицы всех оттенков радуги и прочие существа, не имевшие названий на языке цивилизованных людей.
Юный башмачник Жан де Лери присоединился к группе из пятнадцати французских кальвинистов, которые переплыли Атлантику всего год назад, мечтая распространить свою гонимую веру на этом девственном континенте. Дома, в Европе, многие погибли от огня и меча в жестоких религиозных войнах того времени. Поселенцы надеялись, что здесь, в этом нетронутом раю, люди помнят, что все мы братья, и живут в мире.
Надежде не суждено было сбыться. Губернатор новой французской колонии, к которой они присоединились, утверждал, что освященный хлеб, раздаваемый на мессе, по таинству Божьему одновременно и хлеб, и Христова плоть. Де Лери и другие новоприбывшие, твердо придерживавшиеся разумных доводов Реформации, не согласились. Они следовали учению Жана Кальвина и верили, что под таинством евхаристии подразумевается своего рода духовная пища. Идея, что Спаситель каждое воскресенье переносится с небес, чтобы его покрошили на кусочки и пожевали, казалась им гротескной фантазией, навязанной легковерным нечистой на руку и погрязшей в суевериях Церковью.
Кальвинистов изгнали из колонии за ересь, и они нашли приют среди племени тупинамба. Эти люди были каннибалами, верно, но ели они лишь пленных воинов соседнего племени и не проявляли интерес к плоти французов. Вскоре де Лери пришлось признать, что эти нагие дикари милосерднее и доброжелательнее многих его соотечественников. Они почти всегда улыбались. Делились тем малым, что имели, с изгнанниками, учили их, какие растения съедобны или помогают от болезней. Они по-детски восхищались немногими дешевыми безделушками, которые де Лери и его спутники предложили им взамен. Но война между племенем тупинамба и его древними врагами (не говоря уж о португальцах, которые тоже имели виды на обнаруженные в Бразилии богатства) не прекращалась, и французы жили в постоянном страхе за свою жизнь. Когда проплывавший мимо купец предложил им вернуться во Францию, они поспешно согласились.
И вот уже несколько недель корабль блуждал в бескрайнем океане, а почти все животные де Лери были съедены. Судно, которое де Лери считал своим маленьким ковчегом, погибало, и он вместе с ним. И все же чудесным образом ему удалось сохранить самый ценный образец фауны живым, спрятать его от команды, – попугая с великолепным оперением, синего как небеса и крупного как гусь. Де Лери уже научил птицу нескольким простым молитвам и вежливым фразам на тот день, когда он найдет ему новый дом в зверинце какого-нибудь богача. Каждое утро, после того как его спутники вылезали на палубу, чтобы напрячь свои налитые кровью глаза в поисках суши, он кормил попугая несколькими оставшимися семечками из припрятанной им горстки и заводил с птицей такой разговор:
– Как зовут вас, мой добрый приятель?
– Меня зовут Жак. Рад знакомству.
– Я тоже рад знакомству с вами. Меня зовут Жан.
Но в итоге, почти обезумев от голода и опасаясь того, что случится, когда другие обнаружат, что он скрывает от них, де Лери понимает, что должен отдать свой трофей.
– Доброе утро, мой добрый приятель, как вас зовут? – спрашивает он птицу, и та в последний раз садится ему на руку.
– Меня зовут Жак, – отвечает попугай. – Рад встрече с вами. Похоже, будет дождь.
– В самом деле. И как ваше самочувствие этим утром?
– Жак голоден. Жак хочет есть.
– Понимаю, мой друг. Я бы тоже этого хотел. Произнесем наши молитвы?
Попугай не отвечает. Вместо этого он прихорашивается, чистит оставшиеся перышки.
– Помолимся? – настаивает де Лери.
– Отец наш, – наконец хрипло произносит попугай. – Благослови нас в сей день. Во имя Сына Твоего Иисуса. Аминь.
Де Лери приходит в голову, что в действительности человечество выделяется среди зверей не способностью к речи, не хитроумностью своих приспособлений, не размахом интеллекта. Все гораздо проще. Люди потеряли невинность, с которой были рождены. А животные – нет.
Де Лери выносит попугая на палубу, где его быстро душат, ощипывают, варят и поглощают в мрачном молчании. Съедено все без остатка, даже крючковатый клюв, и внутренности, и чешуйчатые лапы. Взяв несколько жилистых кусочков от птичьей плоти, де Лери задумывается о Ное. Наверняка наступил день на борту Ковчега, когда у них закончилась еда, и пришлось решать, кем из ценных пассажиров пожертвовать ради остатков человечества. Избранные навсегда были стерты из списка творений Божьих. Мы больше не знаем их имен и голосов. Гуото. Малаби. Крапчатый оротан.
Эта изобильная земля от полюса до полюса кишит живыми существами, благоговейно размышляет де Лери, но здесь, на корабле, людям нечего есть. Кроме друг друга.
Через пять дней после того, как попугай смолк навсегда, когда кажется, что у них не осталось выбора, кроме как попробовать запретную плоть, дозорный замечает побережье Бретани.
На палубах снова шумно: люди орут, плачут, выкрикивают благодарности небесам за свое избавление.
В конце пандемии COVID-19 многие люди утверждали, что в периоды относительно тихих локдаунов птицы пели иначе.
Исследователи в итоге подтверждают: когда движение транспорта и другой техники стихло, а люди в городах и деревнях появлялись на улицах реже, птичьи трели изменились. Многие птицы стали петь громче, чтобы защитить свою территорию или привлечь пару, а другие – мягче, поскольку в отсутствие людского шума их голоса разносились дальше.
Но все изученные виды объединяло одно: в тишине птицы запели мелодичнее, искуснее и прекрасней.
Клэр
Утром она обнаруживает что-то смутно знакомое среди съестного, выставленного на завтрак: тарелку перепаренного омлета и какой-то ролл в форме ракушки, наполненной терпким голубым желе. Затем она выходит на улицу. Вчерашние туман и морось чуть рассеялись. Она и впрямь различает пару домов впереди, как минимум пару этажей. Она гуляет по оживленным улицам, записывает наблюдения и снимает на цифровой фотоаппарат, расспрашивает продавцов в магазинах, людей, спешащих на работу. Ей нечего больше делать, кроме как быть наготове и играть свою роль.
Ее контактное лицо может оказаться тем, кого она уже встречала. Ей редко сообщают заранее, кого искать, когда или где произойдет встреча, и она предпочитает, чтобы ее держали в неведении. Все, что она знает: она заберет пустую сумку, с которой улетит домой. Большую тканевую сумку-мессенджер, которую может наполнить, чем захочет, когда будет готова уехать: сувенирами, журналами, грязной одеждой – неважно. Таможня проверяет, не спрятаны ли запрещенные предметы внутри багажа, но не сами сумки. Из-за нее вся эта заваруха, весь этот риск – из-за ткани, из которой сшита подкладка. Она состоит из шкурок животного, столь редкого, что за обладание им сажают в тюрьму. Сколько времени потребовалось, чтобы собрать эти шкурки, сколько их нужно, чтобы выстлать ими сумку, Клэр не знает. Может, потребовались все животные, оставшиеся на острове.
Если вид и так уже на грани вымирания, думает она, кто-то должен извлечь выгоду из его лебединой песни.
Идеальные концентрические кольца древнего города уже давно разомкнуты, изменены, переустроены, но Клэр находит много частичных повторений изначального узора: извилистые улочки, кольцевое движение транспорта, куполообразный торговый комплекс, похожий на огромный стеклянный подсолнух, парки в виде мандал. Почти все это новое, создано на деньги энергетической промышленности. «Недавно построено» – эту фразу она слышит чаще всего. Самое высокое здание в городе – парящий «Шпиль эфемерности»: серебряная игла, пронзающая облака. Недавно построено. В нем находится Музей времени, ему всего год, но он закрыт на ремонт из-за протекшей крыши. А рядом Театр звуков, со входом в виде огромного человеческого уха из металлических пластин, – тоже недавно построен. Стоит заглянуть туда позже, пожалуй. Есть еще новый аэропорт, конечно, он весь словно парящее стекло и свет, но она так спешила завершить путешествие, что едва заметила само здание, когда выходила из его дверей. Ей стоит обратить на него внимание при вылете. Хотя к тому моменту, возможно, построят аэропорт поновее.
Чего тут не существует, так это центра. Транспорт на извивающихся магистралях вроде бы вращается вокруг него, он должен быть где-то там, где в древние времена стояла башня, посвященная богу моря. И все же всякий раз, как Клэр кажется, что она вот-вот прибудет в центр, улица поворачивает и вновь выбрасывает ее на периферию, как парусник, который сбился с курса из-за встречного ветра.
У этого города должно быть сердце. Оно есть у каждого города, необязательно в географическом центре. Это метафора, которую Клэр всегда держит в уме, то, что она ищет. Порой в некоторых городах она удивляется тому, где обнаруживает их сердца. В этом городе с его отсталой кольцевой структурой ожидаешь, что это место должно быть в самом яблочке.
Но, похоже, туда не попасть.
Повсюду развешаны огромные видеоэкраны, на которых пишут сообщения о погодных условиях, приближающейся тропической буре, сводки о дорожном движении: какие дороги закрыты и какой можно выбрать объезд.
Похоже, тут много полицейских.
Но с другой стороны, – напоминает она себе, – ты всегда высматриваешь их.
У нее вибрирует телефон. Короткое анонимное сообщение: «Хорошее утро для прогулки», и карта с геометкой. Площадь недалеко от того места, где Клэр стоит сейчас. Она дает себе время оглядеться, будто не решила еще, куда пойти, и направляется в сторону площади.
Туман рассеивается. Небо все еще заволокло тучами, но высокие здания уже можно разглядеть. Клэр обнаруживает, что до сих пор бродила по дну ущелья, стены которого сделаны из стекла и стали, а издали за ней наблюдали высокие подъемные краны. Головокружение возвращается, а с ним и бурлящее беспокойство, грозящее перерасти в нечто худшее. Если Клэр позволит себе думать о неугомонных тектонических плитах под этими улицами, ужас собьет ее с ног.
Вот и площадь. Клэр уже проходила ее этим утром. Она оживленная, громкая, окружена тремя полосами медленно кружащих автомобилей. На дальнем краю происходит какой-то митинг. Толпа людей с транспарантами и плакатами, которые Клэр отсюда не прочитать. С помоста кто-то говорит в мегафон. Толпа кричит и свистит, любопытные зеваки подходят ближе, чтобы рассмотреть, что происходит.
Все это Клэр не касается, но этого хватит, чтобы отвлечь внимание от передачи тряпичной сумки. Хороший выбор времени и места. Клэр нужно разделаться с этим, и тогда она сможет вернуться в гостиницу. Притворяясь, что сверяется с картой в путеводителе, она оглядывает людей вокруг.
И тут видит его.
Он неприметный, каким ему и следует быть. Обычный парень с неряшливой бородой, в джинсах и толстовке с капюшоном уставился в свой телефон, сидя на лавочке на автобусной остановке, большая тряпичная сумка-мессенджер рядом с ним, зеленая, с наклейкой в виде улыбающейся мультяшной планеты Земля на переднем клапане – опознавательный знак, который ей и сказано искать. Он похож на студента, приехавшего по обмену, или на вчерашнего школьника, устроившего себе дешевый отпуск с ночевками в хостелах – великое путешествие в одиночку, отсрочка от неприметной работы, которая заберет у него остаток жизни. На нем не станешь задерживать взгляд.
Клэр в нескольких шагах от автобусной остановки. Остались секунды. Она идет к нему обычным шагом, все еще делая вид, что сверяется с картой, продумывая, как лучше к нему обратиться, ищет пути отхода, если это не тот парень или это ловушка.
Он поднимает голову, замечает ее, на мгновенье задерживает взгляд, затем быстро смотрит вниз, возвращаясь к экрану своего телефона.
Клэр всего в паре шагов, когда Андрос притормаживает возле нее на изящном серебристо-голубом скутере. Все, что ей остается, это остановиться и уставиться на него. Она старается не смотреть на парня на лавочке. Андрос выбрасывает стояночную опору.
– Похоже, ты потерялась, – говорит Андрос.
Она пожимает плечами.
– Потерялась, – отвечает она и смеется, заливаясь краской не от смущения, а оттого, что ее дело внезапно и резко прервали. Хотя Андрос об этом не узнает.
– Здесь это часто бывает, – говорит он. – Со мной иногда тоже.
– Город будто водит тебя кругами, – ухмыльнувшись, она кружится, чтобы показать, как это происходит, и это дает ей возможность проверить лавочку на остановке. Ее контакт уже ушел.
– Что ж, если тебе надоело ходить кругами, мое предложение еще в силе, – замечает Андрос.
Склонив голову набок и делая вид, будто обдумывает сказанное, Клэр успокаивает себя долгим, медленным вдохом. Она по опыту знает, что лучше всего уйти с места передачи как можно быстрее.
– Конечно, почему нет.
– Отлично. Куда бы ты хотела поехать?
– Я и правда не знаю. Удиви меня.
– Что ж, ладно. Вызов. Давай-ка посмотрим…
– Первое, что приходит тебе в голову.
– Кое-что придумал, – он хлопает по сиденью скутера. – Запрыгивай.
Она неловко усаживается позади него, и он говорит:
– Держись крепче.
Она обвивает руки вокруг его талии, чувствует упругие мускулы его живота. Нет никакой возможности держать дистанцию на таком транспорте, понимает она слишком поздно.
Шины шуршат по песочного цвета дороге, и если у этого скутера и есть двигатель, он очень тихий – нет ни намека на запах горючего. Скутер тормозит, трогается с места, меняет скорость с плавностью, новой для Клэр. Он электрический? Нет никаких индикаторов, датчиков, рычагов. Клэр вспоминает слухи о загадочном источнике энергии.
Они пробираются сквозь пробки в центре города, съезжают с крутого съезда на прибрежную скоростную магистраль. Этого она не ожидала. Она может получить сообщение в любую минуту, с новым местом встречи для повторной попытки, но окажется слишком далеко, чтобы успеть туда вовремя. Но уже поздно просить Андроса повернуть назад.
Тихое жужжание скутера не мешает им болтать. Андрос говорит Клэр, что для завершения учебы он проходит практикум по динамике кристаллов времени в местном исследовательском центре энергетики. Ей это ни о чем не говорит.
– А в свободное время? Помимо того, что помогаешь заблудившимся туристам?
Он играет на йире, местном традиционном музыкальном инструменте наподобие гитары. Его родители – музыканты в национальном оркестре, они настояли, чтобы он тоже занимался музыкой.
– Но им не нравится музыка, которую я в итоге стал играть, – говорит он, смеясь. – Это местный вариант того, что вы зовете джазом. Мама уверяет, так кастрюли и сковородки падают в лестничный пролет.
Мать Клэр была медсестрой, но пианино было ее страстью. Она пыталась научить Клэр, но это изматывало их обеих.
– Ты должна впустить в себя музыку, – настойчиво повторяла мать, когда Клэр устало стучала по клавишам. – Ты и есть музыка, Клэри.
И Клэр пыталась быть музыкой. Она очень старалась, и ее глаза наполнялись слезами разочарования. Она не понимала, о чем ее просят. Не могла попасть туда, где оказывалась ее мать, когда закрывала глаза и ее пальцы парили над клавишами, так что Клэр начала избегать пианино. Она убежала к книгам, к сочинению ужасных стихов, стала прятаться в своей комнате. В итоге мать оставила попытки.
Клэр не рассказывает Андросу об этом. Вместо этого она говорит о других писателях-путешественниках, которых знает, рассказывает ему полуанонимные истории об их странных привычках, беспорядочной жизни и злоключениях. Добрая половина этого – правда. Остальное она досочиняет на ходу.
Андрос съезжает на другое шоссе с длинным изгибом, которое снова ведет их вглубь острова, к главному вулкану. Его бледно-голубой конус остается далеким и призрачным, неважно, сколько бы километров они ни ехали, а потом вдруг возникает сбоку у голой скалы – нависает над ними, резко очерченный, наконец настоящий. Тонкое белое облачко пара, как потрепанная лента, окутывает заснеженную вершину. Ветер здесь сильнее, из-за него тяжело говорить.
– Это безопасно? – кричит Клэр Андросу в ухо.
– Пока да, – кричит он ей в ответ. – Я думал, ты ищешь опасности.
– Да, просто я надеялась оставаться от нее на почтительном расстоянии.
Шоссе огибает основание вулкана, затем петляет под длинным, покрытым пеплом северным склоном. Впереди Клэр видит столбы, горнолыжный подъемник, крошечные фигурки, съезжающие вниз, оставляющие за собой клубы пыли.
– Ничего себе, – выдыхает она.
– У нас в этом году больше пепла, чем обычно. Так что ему нашли применение.
Они паркуются, карабкаются с остальными вверх по крутой тропе к шале в скандинавском стиле у подножья кресельного подъемника. В воздухе чувствуется легкий запах серы, но никого это, похоже, не заботит. Пока Андрос покупает билеты, в ее кармане вибрирует телефон.
«Надеюсь, тебе не придется прервать поездку».
Перевод: еще раз облажаешься, и будут последствия. Второе сообщение приходит минуту спустя. «Не сегодня». Так что пока она свободна.
Андрос возвращается с билетами.
– Готова? – спрашивает он, улыбаясь, как мальчишка. Опасность, грозящая им в этой забаве, дает Клэр возможность выплеснуть тревогу, которая всколыхнулась в ней от первого сообщения.
– Еще как готова! – перекрикивает она ветер.
Он смотрит пристально, удивляясь внезапному энтузиазму, смеется.
– Ну ладно.
Сверху склон выглядит гораздо круче. Оба не имеют большого опыта катания на горных лыжах или сноубордах, так что для перестраховки берут в прокате санки. Им дают желтые комбинезоны, похожие на одежду химзащиты, перчатки и очки, и они едут на кресельном подъемнике на склон для катания.
В первый заход они скользят и подпрыгивают бок о бок, пока Андрос не наклоняется слишком резко и не въезжает в пепел.
Она дожидается его внизу и смеется, глядя на его перепачканное сажей лицо.
– Извини.
– Нет, это и впрямь смешно, – говорит он, отряхиваясь.
Клэр, щурясь, изучает темный склон, других катающихся, мчащихся вниз на санках, слышит далекие крики и возгласы людей на подъемнике, видит остроконечную крышу шале. Она словно смотрит на негатив фотографии ясного зимнего дня. Катание в аду. Она запускает руку в перчатке в серую пыль и блестящие осколки скалы, загребает горсть, которая разлетается на ветру. Ее силы иссякли, и теперь ее пробирает дрожь.
Тщета.
– Я ведь и впрямь просила меня удивить, – говорит она.
На обратном пути Андрос берет Клэр с собой в лабораторию энергетических исследований. Здание стоит посреди поросшего кустарником поля, настолько далеко от моря, насколько это возможно на этом крошечном острове, и выглядит как приземистый, побеленный технический бункер. Клэр вспоминает арктическую исследовательскую станцию, в которой отец проводил так много времени, когда она сама была подростком, фотографии, которые он ей присылал: горстка трейлеров в безликой тундре. Он так долго отсутствовал, что мать нашла себе компанию. Рэя. Клэр вспоминает про обломок породы с живущим внутри него лишайником, отец прислал ей его с Элсмира. Мать в ответ написала отцу письмо, что домой он может не возвращаться. Клэр знает, что отец вернулся из той поездки, чтобы увидеться с ней, прежде чем уйти из их жизни, но подробности встречи ускользают из ее памяти. Пожалуй, это к лучшему, ведь она помнит, как тосковала по нему. Будто он остался в тех льдах навечно.




























