Текст книги "Книга дождя"
Автор книги: Томас Уортон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Проект уже начался с самого необходимого: выявления, отслеживания и создания цифровых копий целых популяций оставшихся в мире диких наземных хищников и травоядных: волков, медведей, диких кошек, горилл, зебр, слонов – шокирующе малое число особей по сравнению с миллиардами животных, содержащихся в клетках, выращиваемых и забиваемых в промышленных масштабах в животноводческих хозяйствах.
На втором этапе будет предпринята попытка совершить ошеломительный подвиг и оцифровать всех животных размером больше мыши на нашей планете – на земле, в воздухе, в море. Каждая ласточка-касатка, садовый уж, колобус, коала, суслик, белуха, кабарга, мохноногий сыч, даман, окапи, галапагосский пингвин, головастая морская черепаха, дюгонь, степной орел, рыжая лисица, белобрюхий тюлень, бонобо, большая белая акула, страус, черный кайман, эфиопский шакал, медоед, мадагаскарская руконожка, аксолотль, орангутан, лирохвост, хамелеон, синий кит… Со временем даже ракообразные, насекомые и существа из глубин океанов получат вторую жизнь на виртуальной планете Сикандара. Можно будет отслеживать каждое животное в реальном времени, постоянно собирая и обновляя информацию об их передвижениях, миграциях, поведенческих стилях, рождениях, жизненных циклах, смертях, а также сформировать разговорный алгоритм, который однажды позволит людям общаться с другими видами в реальном мире. По сути, универсальный переводчик. Но самое главное, виртуальная планета Сикандара – пышная, зеленая, неприрученная, с чистой биосферой – не будет включать ни одного человека.
Мойо Джонатан, поразительно молодо выглядящий руководитель проектной группы «Альманаха», объяснил Алексу, как это все соединится: развлекательные проекты вроде «Альманаха песка» финансируют подлинную мечту Сикандара и дадут «Адити» преимущества в инновациях для достижения высших целей. Пока другие миллиардеры летают в космос, таща с собой тяжкий груз своего эго, Суреш Сикандар борется за спасение планеты. Помимо проекта «Ковчег вечности» он покупает крупные участки джунглей, лесов и пастбищ по всему миру, чтобы оградить жизнь в этих местах от себе подобных.
Людям нет дела до спасения других видов на Земле, продолжал Мойо, потому что они их не знают.
– Мы не знаем их, – произнес он пылко. – Не знаем их как личностей. Если мы сможем войти в мир этих животных и встретить конкретную суматранскую тигрицу, именно эту бесперую морскую свинью реки Янцзы со шрамом в виде полумесяца на морде, именно эту сапфировую лягушку, живущую в корнях именно этой склоненной акации, тогда мы узнаем их уникальные, особые души, увидим их так же, как видим самих себя, и начнем заботиться об их судьбе.
Он провел Алекса в белую комнатку возле главного зала, мягко освещенную рельсовыми лампами. В ней не было ничего кроме круговой беговой дорожки, похожей на маленький трамплин, а перед тренажером лежала гарнитура виртуальной реальности на прозрачной стеклянной подставке.
– Это ранняя версия, – сказал Мойо, подавая Алексу гарнитуру. – Нам еще многое предстоит, но это даст тебе представление о задумке.
Мойо предложил Алексу сделать несколько пробных шагов на беговой дорожке, затем передал гарнитуру. Алекс надел шлем. Сначала было очень темно, но затем Алекс обнаружил, что находится на холмистой, поросшей травой равнине, и небо над ним – цвета глубокого индиго, по которому на фоне ледяных звезд бесшумно плывут слегка подсвеченные облака. Вдалеке чернели деревья. Он слышал, как вокруг него пересвистываются птицы, неустанно стрекочут насекомые, любовно переквакиваются лягушки. Он ощутил прохладную влагу, похожую на росу, на своем лбу, на руках. А этот легкий сладковатый запах – он исходит от равнины вокруг Алекса или это просто его воображение? Может ли гарнитура каким-то образом стимулировать и другие чувства, помимо зрения?
Встревоженный, он вытянул вперед руки, ожидая увидеть виртуальные конечности. Ничего. Он посмотрел вниз. Никакого виртуального тела. Дезориентация вызвала новый виток паники, и Алекс покачнулся, теряя равновесие.
Он услышал бестелесный голос Мойо, словно из другого мира.
– Просто нужно привыкнуть. Все хорошо.
Он вдохнул поглубже и успокоился. Это не игра. Никакой строки состояния или всплывающего дисплея. Никаких квестов и соперников, встреч с неигровыми персонажами с полезной информацией или бесполезными историями. Никаких людей, кроме него самого, и даже он был здесь невидимым вторженцем, призраком.
Он сделал шаг вперед, и беговая дорожка под ним поехала, и вот он уже двигался в мире Сикандара, и смех бурлил в нем от головокружительной реалистичности впечатлений, грозясь вырваться наружу. Он словно пребывал в том сне, когда знаешь, что спишь, только все выглядело еще ярче, с большим погружением. Предметы вокруг него были устойчивы, не всплывали внезапно и не исчезали, не меняли форму, как бывает во снах.
Это место было живым. Кишело жизнью, в отличие от реального мира, который уже давно перестал быть таким для Алекса. Может, и для других тоже. Сикандар не просто создавал виртуальных животных. Здесь чувствовалось живое дыхание Земли, каким оно было когда-то, мир, который они все потеряли и больше не помнили. Это место казалось родным. Когда Алекс надевал шлем, он не ожидал, что попадет домой.
Он застыл на беговой дорожке: всхлип поднялся откуда-то из глубины его тела, но Алекс успел его сдержать.
– Все нормально? – спросил Мойо.
– Да, все хорошо.
Он продолжил идти.
Звук совсем близко: тяжелое дыхание кого-то большого. Алекс замер и втянул плечи, его тело оказалось во власти первобытных инстинктов. Кто-то находился рядом с ним в темноте – кто-то там – и заметил его. Алекс оглядел тени, возникшие от лунного света, и увидел зверя. Фигура притаилась в высокой траве всего в прыжке от него, серый мех тускло отражал свет звезд. Два бледно-янтарных глаза смотрели прямо на него.
Он сорвал с себя шлем, сердце стучало.
– Встретился с ней? – спросил Мойо.
– С кем?
Мойо кивнул и похлопал Алекса по плечу.
– А, встретился.
Позже, когда нервы Алекса поистрепались от неизбежного общения со слишком многими гостями на вечеринке, он подумывал о том, чтобы снова надеть шлем и сбежать на безлюдную планету Сикандара, но вместо этого опять оказался перед стеной, на которую проецировались сцены из фильмов.
Женщина подошла и встала рядом; животные беззвучно мелькали на импровизированном экране. Алекс заметил, что она примерно его возраста и что ее волосы острижены совсем коротко.
– Я всех угадал, кроме одного, – сказал он, показывая на короткий размытый кадр с крупной собакой, нападавшей на толстяка в маске.
– Его никто не узнал, – ответила она. – Неудивительно. Это очень странный фильм.
Они представились друг другу. Ее звали Хосефа Ластрес. Художница из Мехико, составившая этот киноколлаж для Сикандара. Позже, когда Алекс поискал ее в сети, он обнаружил, что она недолго встречалась с Сикандаром.
– В детстве, – сказала Хосефа Алексу, когда он спросил ее про коллаж, – я любила ходить в кино с тетушкой Розой. Младшей сестрой моей мамы. Она была всего на несколько лет старше меня и присматривала за мной, когда я приходила из школы. Родители были вечно заняты. Мать работала костюмершей в театре, а отец – хирургом. Мне было бы очень одиноко, если бы не тетушка Роза. Мы бродили по городу, заходили в парк, в цирк, в кино. Чаще всего в кино. Тетушка Роза втайне мечтала стать кинозвездой. Для нее кинотеатр был храмом. Она сидела в зале, охваченная благоговейным трепетом, и молилась. Я переняла у нее этот настрой. Фильмы стали моей настоящей жизнью, а все остальное – нереальным, вымышленным. Должно быть, мы пересмотрели сотни фильмов вместе. Включая этот, – она кивнула в сторону экрана, как раз когда собака в очередной раз бросилась на толстяка в маске. – «Санто против женщин-оборотней». Идиотский второсортный ужастик, просто кошмар. Но, думаю, вы знаете, как такие истории становятся частью нас, хотим мы этого или нет. В этом фильме женщина – главная злодейка. Санто постоянно сталкивают с демоническими женщинами.
– А Санто – это…
– Да, конечно. Вы же не знаете Санто. Это легендарный борец, который всегда носил маску. Никто не видел его лица, пока он не снял ее с себя на ТВ после ухода из спорта. Спустя несколько дней он погиб. В моей стране его почти боготворили. Год за годом он снимался в этих нелепых фильмах, сражался с чудовищами, вампирами, тварями из космоса, а в промежутках боролся на ринге. Как бы то ни было, в этом фильме злодейка – королева оборотней. Ее зовут Тундра.
– Тундра? Чудесно.
– Да. Все начинается с бестелесного голоса, он зовет молодую женщину ночью на улицах. «Venga [1]1
Иди сюда (исп.). – Прим. ред.
[Закрыть], – звучит голос. – Сюда… сюда…» Это голос Тундры, которая впервые возникает в образе косматой старухи. Она завладевает телом девушки, и та закалывает старую Тундру. Видите ли, королева оборотней должна переродиться ради предстоящей битвы, в которой ее род уничтожит человечество и будет править на земле. После этого все становится очень запутанным. Санто борется, сражается с оборотнями, снова борется на ринге, а потом следует этот мудреный сюжет с семьей охотников на оборотней: некоторые в этой семье – сами оборотни.
– Мне запомнились трансформации – они даже преследовали меня. Тот момент, когда кто-то выходит из одной роли и переходит в другую: превращается в свирепое, раскованное «Я», а потом убегает прочь из кадра в какую-то невообразимую жизнь. Все эти люди с меняющимися идентичностями, а в центре всего этого – как ходячий кусок мяса – человек без лица и без идентичности. Тело в маске. Так странно. Сцены перехода сняты, конечно, очень просто, но то, как люди-волки появлялись из ниоткуда, нападали, а потом вновь исчезали, – в этом было что-то ужасное и одновременно очень притягательное. Как смена кожи. Возможность иной жизни. Я была художницей, прежде чем обратилась к видеоискусству, и начинала с портретов знаменитых людей в образе оборотней. Фрида Кало, Ганди, Элвис. После я стала рисовать тех, кого знала лично, а потом незнакомцев, которых встречала в городе. Детей на улицах, полицейских, проституток. Я одевала их в шкуры, добавляла им клыки, рисовала глаза, которые светились во тьме. Какое-то время я была одержима этим.
Она стояла так близко, а ее взгляд был таким напряженным, что Алекс сделал шаг назад. Она заметила и улыбнулась.
– А Суреша вы тоже нарисовали в образе оборотня? – спросил он.
– Он бы мне не позволил. Но он согласился поместить меня в пробную версию своего виртуального ковчега. Не меня, конечно. Он назвал моим именем одну из прототипов-волчиц. И дал ей мой характер, как он утверждает.
Алекс вспомнил изящную фигуру в траве, пристальный взгляд.
– Кажется, я встретился с ней.
– Правда? Я пока нет. Боюсь разочароваться.
– Не думаю, что вы будете разочарованы. Итак, над чьим портретом вы работаете сейчас?
– Вообще-то я забросила рисование, по крайней мере, пока. Около года назад кто-то ворвался в мою студию и перевернул там все вверх дном. Порезал холсты, разлил краски. Я пыталась вообразить, что за человек мог такое сделать, кто этот разрушитель, и впервые за все годы вспомнила оборотней из того фильма. Внезапно я поняла, что они повсюду: город полон людей, меняющих облик, ускользающих от определенности; идентичности появляются и исчезают. Я поняла, что в каком-то смысле именно поэтому вернулась сюда: чтобы найти город, который давным-давно исследовала с тетушкой Розой. Город, который люди называют «чудовищем». Мы очень рано узнаем, где наше место.
Как бы то ни было, хозяйка дома воспользовалась видеокамерой, чтобы зафиксировать ущерб для страховой компании, и тут что-то щелкнуло во мне. Я попросила ее прислать мне копию видеозаписи. Прежде я не пользовалась камерой в своей работе, а теперь постепенно начала создавать коллажи вроде этого, используя съемки других людей. Взять то, что видели другие, на что они обратили внимание, что поместили в кадр, и сделать с этим что-то еще, – это меня привлекло. Теперь у меня есть своя камера, и я почти всегда ношу ее с собой.
– Ищете людей-оборотней?
– Пробую поймать их в процессе. В момент перехода.
– Будь мы сейчас в фильме ужасов, – сказал Алекс, – в этой части я бы высмеял эту идею, а у вас появились бы клыки, и вы бы разорвали меня на части.
Хосефа рассмеялась глубоко и щедро, обнажив острые резцы.
– Конечно, – признала она, – так и есть. Я пришла к мысли, что эти фильмы рассказывают правду, только выворачивают ее наизнанку. Или врут, случайно раскрывая истину. Мы согласились с мыслью, что в каждом из нас живет зверь, опасное, непредсказуемое животное, которого едва коснулась цивилизация. Этим предлогом правительства пользуются, чтобы контролировать нас, это их оправдание, что нас нужно контролировать из-за волка внутри нас, дикого существа. Но все совсем иначе. Как обычно, правда перевернута с ног на голову. Чудовище снаружи, бродит вокруг как сомнамбула, забыв, кто оно на самом деле.
И тогда он подумал о сестре. Наверно, сейчас она бредет по холодному, мокрому лесу, ищет следы животных. Прислушивается к крикам, к шорохам в кустах. Он вспомнил их последний день в Ривер-Мидоузе, когда она привела его в лес показать то, что обнаружила под поваленной сосной.
Там, – сказала она, указывая на сумрак под спутанными ветками. – Смотри туда.
Вернувшись домой в Канаду, Алекс вспомнил свою мечту об игре внутри игры, когда аватары игроков могут сесть и сыграть внутри пиксельного мира, где они обитают. Они не получат за это очков и не повысят уровень навыков. Это будет игра об их вселенной, метаигра, раскрывающая героям, что они, по сути, фишки и перемещаются в мире, созданном не ими, подвластны законам, которые не понимают.
Разработчики так же, как и команда «Картонного космоса», скептично отнеслись к такой закольцованности, но указание самого Сикандара заключалось в том, чтобы Алексу дали карт-бланш.
«Идеальное название», – подумал он. Заперся на две недели в квартире с толстой колодой пустых карточек, костями, ручками, пластиковыми фишками и попробовал что-то придумать. Метаигра, решил он, должна быть быстрой, с легкими правилами, намеренно простой по сравнению с мрачной атмосферой мифов, о которых он начал думать как о „внешней игре“. Но очень скоро идея начала разрастаться и ускользать. Груда разрисованных карточек росла, затем начала делиться на отдельные колоды, каждая со своей ролью и назначением. Он хватал случайные фишки и фигурки из других своих замороженных проектов. Заполнял блокнот подробными правилами, структурой ходов, ответвлениями сюжета.
Всякий раз, как забытый образ или эпизод из его собственной жизни в Ривер-Мидоузе всплывал в его сознании, он записывал его на карточке и откладывал в сторону. Большой новый дом, в который они переехали. Семейная ссора за ужином. Последний вечер в Ривер-Мидоузе, после которого они внезапно стали бездомными, уехали из города с немногочисленными пожитками, едва успев их собрать, не понимая, удастся ли им когда-нибудь сюда вернуться. Какое все это имеет отношение к легендарному острову и дням его былой славы? Алекс понятия не имел, но вскоре уже записывал на карточках лишь образы из своего прошлого. И не только воспоминания, но и эпизоды из жизни своей семьи, которые сам лично не наблюдал. Как в действительности проводила дни его мать? А отец?
Очень скоро он уже не был уверен, что эти восстановленные фрагменты личной истории должны стать частью игры, игра ли это вообще.
Он сидел на полу с разбросанными вокруг карточками и фишками, когда позвонила мать и сказала, что уже несколько недель не получала вестей от Эмери.
После встречи с Митио Алекс едет на арендованной машине в местный информационный центр, просит карты местности. Ему дают такую, в которой указана «природоохранная зона». Он заходит в продуктовый, закупается протеиновыми батончиками, супами быстрого приготовления, орехами и сухофруктами. В магазине «Охотник и рыболов» через дорогу покупает большой рюкзак, термос, водостойкие спички, яркий фонарик, треккинговые ботинки. Загружает все это в машину, стоит возле нее, раздумывая некоторое время, а затем возвращается в магазин и берет еще и ультралегкую палатку и спальник.
Вернувшись в гостиницу, выкладывает все на кровать и замечает со смутным изумлением, что его руки дрожат. Он и впрямь собирается сделать это.
Наливает себе виски из бутылки, которую привез с собой, садится на кровать и принимается читать дневник Эмери. После нескольких записей о наблюдениях за птицами и зверями, о спасении раненого дрозда, найденного ею на дороге, он начинает перелистывать страницы в поиске своего имени. Ближе к концу дневника находит его.
Вверху страницы запись об истреблениях огнем всего живого в Австралии и Бразилии. Ниже список других точек на планете, которые были заброшены после антропогенных катастроф и стали такими же, как Ривер-Мидоуз. Вынужденные «парки», в которых не играют дети, куда никто не приезжает на пикник или на концерт под открытым небом, где никто не растягивается на траве в летний вечер и не смотрит мечтательно, как мимо проплывают облака.
Тикаль. Эпекуэн. Вароша. Ши Чэн. Припять. Виттенум. Намиэ. Бор. Аркрайт. Фукусима. Астерия. Ривер-Мидоуз.
Алекс создает невозможные миры. Мы делаем свой мир невозможным для нас самих.
Он откладывает дневник в сторону и разворачивает на кровати карту. Изучает ее до мельчайших деталей. Красная трапеция обозначает Заповедник, в ней мало что указано, за исключением речушек, мелких озер и топей. Городские дороги, которые должны еще существовать хоть в каком-то виде, не обозначены. Слова «НЕТ ДОСТУПА» написаны на запретной зоне крупными заглавными буквами.
Вокруг Заповедника установлен высокий забор под напряжением – это известный факт, но люди, которые проникают туда, явно нашли лазейку… или лазейки. Возможно, какая-то секция забора вскрыта, а власти об этом не подозревают. А может, и не одна. Если Алекс обойдет весь периметр, наверно, он найдет вход. Но что за местность возле забора? Ему об этом ничего не известно. Сколько времени потребуется, чтобы сделать обход? Если Митио настолько хорошо осведомлен о занятиях Эмери, пожалуй, он в курсе, как она входит в Заповедник и как покидает его.
И, кстати, о Митио. Он так же закрыт и неприступен, как и сам Заповедник.
Алекс берет в руки телефон, но в сети мало что обнаруживается. Имя Митио Амано – по крайней мере Митио Амано из Пайн-Риджа – не всплывает ни в каких соцсетях. В справочнике факультетов университета Пайн-Риджа указано, что он преподает науки о Земле как внештатный лектор. Он соавтор нескольких статей о погоде, компликологии и глобальном потеплении. Его имя обнаружилось в списке участников недавнего благотворительного марафона в поддержку больных раком. Есть короткое видео, как Митио читает лекцию, несколько лет назад ролик залил в сеть какой-то студент, назвав его «Глючная лекция моего препода».
Запись с телефона плохого качества, сделана дрожащими руками. Митио стоит у доски, исписанной тем, что Алексу представляется лишь непонятными математическими закорючками.
«Цифры могут казаться нам холодными, беспристрастными абстракциями, – слышно, как говорит Митио, – но они открывают нам удивительную вселенную. Полную фантастических странностей. Благодаря цифрам мы знаем, что реальность в своей основе – лишь колеблющиеся, вибрирующие энергетические поля. Включая нас с вами. Из взаимодействия этих полей и возникает то, что мы называем действительностью: пространство, время, материя, вы и я – все, что мы считаем реальным и прочным. Цифры также показывают, что каждое мгновение, когда одна часть этой энергетической паутины переплетается с другой ее частью, более или менее вероятные версии нашей вселенной ответвляются друг от друга. Каждый миг рождается новая вселенная. Другой я, другие вы. Насколько мы знаем, мы можем никогда не взаимодействовать с этими иными мирами. Никогда не подтвердить эмпирически, что они существуют. Но дело в том, что уравнения… цифры… не исключают вероятности того, что однажды мы повернем за угол и встретим иную версию себя».
Алекс ищет еще какое-то время, но не находит никаких иных следов этого человека. Он бросает телефон на кровать. Заповедник совсем близко, вверх по шоссе, менее часа езды. Ему не стоит сидеть здесь и ждать, пока Митио ему перезвонит. Он должен отправиться туда прямо сейчас.
А если ему удастся войти, что тогда?
Он пакует купленные вещи, садится в арендованную машину, выезжает на шоссе. Знака на границе города «Ривер-Мидоуз, 70 км» уже нет, но туда ведет лишь одна дорога. Он ни за что ее не пропустит.
После потери сознания в закусочной Эмери пролежала на больничной койке семь дней. Она не спала, не была в коме. Это было какое-то промежуточное состояние, которое озадачивало врачей, а родителей ввергало в тревогу.
Вечером на седьмой день своего бдения мама Алекса отошла в больничную столовую выпить кофе, подготовиться к очередной долгой ночи и оставила брата присмотреть за сестрой.
Отец еще не вернулся с первой смены на месторождении у Колдовского ручья. Он получил работу в «Нортфайр», стал водить огромный самосвал, из тех, на которых вывозят руду из карьеров, – заявил, что не может сидеть сложа руки и смотреть, как у них заканчиваются деньги. Его двоюродный брат на востоке страны, владелец строительной компании, не мог ждать вечно, пока Бен соизволит приехать. Так что он нашел работу. Причем хорошую. Платили отлично. Втрое больше, чем ему предложил родственник.
Из-за того, что он сделал это, не обсудив с женой, та с ним почти не разговаривала.
Алекс пока еще не понимал до конца, что происходит на местах разработок «Нортфайр», разве что отец будет водить большой грузовик, как обычно. По правде, ему это и не было особенно интересно. Только когда он перешел в старшую школу Ривер-Мидоуза и ему дали задание взять интервью у родителя о работе, он наконец-то сам все увидел. Это мать убедила его поговорить с отцом. Как он позже понял, так она пыталась их сблизить.
И вот субботним утром он тихо сидел в пассажирском кресле, а отец вез их на север от города в веренице грузовиков и автомобилей, направлявшихся к главному карьеру «Нортфайр». В какой-то момент они миновали забор вдоль заснеженной стерни, к которому были прибиты десятки касок: белые, желтые, зеленые, синие – длинная цепочка. Когда Алекс спросил отца, зачем здесь эти каски, Бен поерзал на сиденье и сказал, что они оставлены в память о людях, погибших на работе. Алекс попробовал сосчитать их, но машина ехала слишком быстро, и он сбился. Они проехали огромный отстойный пруд, покрытый плотной желтоватой пеной, и отец сказал Алексу, что пруд прозвали Ароматным озером. Прежде чем показался карьер «Нортфайр», их настигла вонь: кислая, едкая смесь выхлопных газов, запах перекопанной земли и тухлых яиц.
На перевалочном пункте Алексу тоже дали каску, защитные очки и ярко-оранжевый жилет. Ему нужно было вскарабкаться в кабину гигантского самосвала, который водил Бен, доставляя необработанную руду из карьеров на обогатительный комбинат.
– «Фафнир Марк IV», высотой с трехэтажное здание, – объявил отец с явной гордостью. – Впечатляет, не правда ли?
– Правда, – пришлось признать Алексу.
Потом Бен повел его вверх по гулкой винтовой лестнице на смотровую вышку. Пока они поднимались над стеной вечнозеленых деревьев, скрывавших карьер от аккуратного офисного комплекса, приветливого к посетителям, с жизнерадостными знаками, изображавшими девственные болота и довольных байдарочников, утренний туман потихоньку рассеивался. Перед их взглядами возник иной, удивительный мир.
Невероятно длинный, широкий и глубокий участок планеты с пугающе геометрической точностью был лишен густого леса, который все еще рос по краям зияющей раны. Алексу это напомнило фильм, в котором камера удалялась от Центрального парка города Нью-Йорка, открывая вид на длинный прямоугольник яркой зелени посреди серых городских небоскребов. Только здесь картинка была инвертирована: зеленое было повсюду, кроме этого обширного участка темной, перекопанной глины, испещренной маслянистыми на вид бассейнами.
Алекс с отцом смотрели на восток, и на карьер падала густая черная тень, словно в эту дыру с приходом зари заползала ночь. Внизу ездили и другие огромные желтые самосвалы, казавшиеся с вышки крошечными. На краю карьера, расплывчато угадывавшиеся на горизонте, стояли три громадных серебристо-серых здания, похожие на угловатых уродливых слонов, и из их высоких труб шел белый пар со шлейфом темного дыма. Там и происходило обогащение, объяснил Алексу отец. На смотровой вышке Алекс через дрожь в металлических перилах, в которые он вцепился, ощутил глубокое бурление. На этих комбинатах перерабатывали сырую руду, отделяли ценное горючее от песка, воды и глины. Как и добыча, этот процесс не прекращался ни днем, ни ночью. Его останавливали только раз в году на несколько дней: комбинаты закрывали, чтобы команды сварщиков и трубоукладчиков могли пробраться внутрь механизма и заменить детали, изношенные безжалостным трением и жаром.
Спустившись с вышки, отец Алекса отвел сына в большой рабочий трейлер. Там крутились люди в белых халатах, а в маленькой стеклянной тубе на столе что-то виднелось – сферический обломок породы, а может, просто ком земли с тусклым влажным блеском, напоминавший крошечную планету.
– Это и есть руда, – сказал отец. – Смотри, что происходит, когда на нее падает свет определенной длины волны.
Человек в белом халате щелкнул выключателем на приборе, напоминавшем большую камеру. Алекс не видел, чтобы от прибора шел свет, но что-то начало происходить со сферой в тубе: она светилась, мерцала, переливалась всевозможными цветами и оттенками. От нее исходили лучи света, словно крошечные радуги танцевали на ее поверхности, – восхищенный, Алекс не мог отвести взгляд.
Прекраснее он ничего в жизни не видел.
Увидеть это ему предстояло спустя много месяцев, а пока он сидел на стуле у постели сестры. Больница Ривер-Мидоуза была тесной и переполненной – огромное новое здание все еще строили, поэтому Эмери поместили в ту же палату, что и старушку, которая восстанавливалась после операции на шейке бедра. Сейчас старушка спала, но ее храп раздражал Алекса, так что он встал, подошел к двери и оглядел коридор. Он заметил на посту медсестры толстую черную папку, на корешке которой кто-то наклеил надпись «Только тронь – сдохнешь», накарябанную фломастером, каждое слово подчеркнуто трижды.
Медсестры торопливо сновали по коридору и не смотрели на Алекса. Его заметила только Рейна, маленькая филиппинка, которая обычно ухаживала за Эмери.
– Тебе что-то нужно, Алекс? – остановилась она спросить.
– Все хорошо.
– Твоя сестренка очнется. Не волнуйся. Я уже видала такое.
– Правда?
Рейна кивнула.
– У моей дочки. Она порой засыпает после того, как проходит рябь. А потом просыпается. Выключается минут на пятнадцать. И все.
– И потом с ней все хорошо?
– Да, нормально. Эмери просто спит подольше. Подожди, она вернется. Она недалеко.
Она коснулась его руки и поспешила прочь.
Алекс вернулся в палату и опять посмотрел на Эмери, на ее спокойное, безмятежное личико. Он не привык видеть ее такой – неподвижной и молчаливой, и в нем зародилась тревожная мысль, что он не знает этого человека и никогда не знал. Она была его сестрой, да, но кто она в действительности? Как часто он думал о ней до сих пор? Прежде чем это с ней случилось, кем она была? О чем она думала, о чем мечтала?
Ледяной ужас, словно цветок, распустился в его животе, когда Алекс понял, что уже забывает, как звучал ее голос.
Алекс сел и снова взял в руки комикс про мистера Мёбиуса, хотя уже его прочитал. В этом сдвоенном выпуске мистер Мёбиус объединился с Криптодевчонкой и Гравиподростком, чтобы в очередной раз помешать коварной шайке, называвшей себя «Элохим», во главе с Первозданцем, но оказалось, что за этой личиной скрывается заклятый враг мистера Мёбиуса – лорд Крониак. Все думали, что Крониак погиб, рассеян по континууму пространства-времени несколько выпусков назад временноґй бомбой собственного производства. Но он снова в деле, к изумлению героев (хотя он уже возвращался из мертвых дважды за все эти годы). Для Алекса в этой истории не оставалось ничего таинственного – он перечитал этот выпуск множество раз, но он опять задержался на страницах, где Криптодевчонка бросилась в битву против прекрасной и беспощадной ученицы Крониака, Ночной Пташки, обладавшей скоростью, силой и ловкостью дикого зверя.
«Девочка в ресторане», – подумал он, дрожа в восхищении. Вот почему она показалась ему столь знакомой. У нее были такие же короткие темные волосы, глаза с черной подводкой, как у злодейки из комикса. Алекс оглядел упругие изгибы бедер Ночной Пташки, волнующие очертания ее грудей под облегающей черной кожей. Отец порой дразнил его, что он все еще читает комиксы. Он не подозревал – или, по крайней мере, Алексу так казалось – о новом источнике наслаждения, который сын обрел в них.
Алекс знал, что в новых выпусках Ночная Пташка переметнется на сторону добра, объединится с «Альянсом справедливости» и будет сражаться вместе с главными героями: Макромэном, Нейтрино, Маяком, – и получит еще более откровенный наряд во внушительном двойном выпуске, который аккуратно лежал с остальными комиксами в коробке, стоявшей в грузовике в каком-то восточном городе и ожидавшей, когда ее вместе с остальными вещами переправят сюда, к ним. После того как Ночная Пташка сменила сторону, художник значительно увеличил ей грудь, постаравшись максимально обыграть новый костюм. Но когда первичное возбуждение выдохлось, Алекс понял, что ему больше нравится та Ночная Пташка, что постройнее, возможно, потому, что тогда она была еще плохой, мечты о ней были более волнующими.
Но прямо сейчас он не мог задержаться на этих чудесных страницах: старушка, миссис Черник, очнулась и говорила то ли сама с собой, то ли с Алексом – он не понимал. За последние несколько дней она все уши прожужжала его семье о том, что Ривер-Мидоуз был гораздо лучше до того, как тут стали выкапывать эту жуткую, грязную черную гадость: тогда миссис Черник еще была молода и вокруг не было всех этих людей из других стран, не говорящих сносно по-английски, но ждущих, что им тут же предоставят хорошую работу, медицинскую страховку и все остальное, будто им все должны, – хотя стоит признать, некоторые из них весьма приятные люди. Как Рейна, разумеется, она такая милашка, хоть и филиппинка, как и многие сейчас. Но раз уж больше никто не хочет выполнять такую работу, выбирать не приходится. И ведь эти люди так усердно трудятся, жертвуют собой ради семьи. Следует это признать. Рейна сказала, что у нее четверо детей и младшему еще нет годика, – она показала миссис Черник фотографию, такой милый малыш с пухлым личиком и копной черных волос.




























