Текст книги "Радуга тяготения"

Автор книги: Томас Рагглз Пинчон

В трубах листового железа, что хребтом змеятся над головою, стонет заводская вентиляция. То и дело смахивает на голоса. Переговоры где-то вдали. Не то чтобы судачили прямоо Ленитропе, сами понимаете. Но жалко, что не слышно отчетливее…

Озера света, волоки тьмы. Бетонная облицовка тоннеля уступила место побелке толстых разломов, на вид фальшивых, словно пещерное нутро в парке аттракционов. Проходы в поперечные тоннели проскальзывают мимо, как трубы контурной продувки, устья вздыхают… когда-то скрежетали токарные станки, веселые токари прыскали СОЖем [161]161
  Смазочно-охлаждающая жидкость.


[Закрыть]из медных масленочек… костяшки кровоточили от шлифовальных кругов, тончайшие стальные занозы вгонялись в поры, в складки и под ногти… тоннельная путаница сплавов и стекла со звоном сжималась в воздухе, что походил на кромешную зиму, и янтарный свет летел фалангами меж неоновых ламп. Все это творилось когда-то. Сложно здесь, в глуби «Миттельверке», долго жить в настоящем. Охватившая тебя ностальгия не твоя, но мощна. Все предметы замерли, утонули, обескровлены вечером – предельным вечером. Жесткие оксидные шкуры – некоторые в молекулу толщиной – окутали металл, затуманили человеческое отраженье. Приводные ремни цвета соломы, из поливинилового спирта, опали и извергли последние дуновенья индустриальной вони. Пусть в дрейфе, пусть кишит призраками и приметами недавнего обитания живых душ, се не легендарное судно «Мария Целеста» – не так тщательно замкнуто, пути под ногою бегут к носу и корме по всей недвижной Европе, и плоть наша потеет и идет мурашками не от ручных тайн, не от чердачного ужаса Того, Что Могло Произойти, но от знания о том, что, вероятнее всего, произошло…в одиночестве и под открытым небом несложно раскрыть двери Паническому страху глуши, но здесь у нас городские нервишки, они настигают, когда теряешься или остаешься один на пути, коим шествует врет, когда нет больше Истории, не найдешь дороги назад к капсуле машины времени, лишь опоздание и отсутствие наполняют депо вслед за эвакуацией столицы, и городская родня козлоногого бога поджидает тебя на краю света, они выводят мелодии, что играли всегда, только теперь громче, ибо все прочее ушло или умолкло… души-ласточки, выкроенные из бурых сумерек, взлетают к белым потолкам… эндемики Зоны, они подчиняются новой Неизвестности. Когда-то призраки были подобиями мертвых или духами живых. Но здесь, в Зоне, категории затуманились напрочь. Статус имени, которого ты хватился, которое любишь и ищешь, стал теперь двусмыслен и далек, но сие не просто бюрократия массового отсутствия – естьеще живые, есть уже мертвые, но многие, многие забыли, которые же они. От их подобий проку нет. Здесь, внизу, они лишь обертки, брошенные на свету, во тьме: образы Неизвестности…

Пост-А4-е человечество шевелится, грохочет и кричит в тоннелях. Ленитроп примечает гражданских с именными бирками и в хаки, в подшлемниках с трафаретными «ГЭ» – иногда ему кивнут, блеснув очками под далекой лампочкой, чаще не заметят. Военные рабочие партии ходят не в ногу туда-сюда, брюзжат, таскают контейнеры. Ленитроп проголодался, а Желтого Джеймса не видапь. Но никто здесь даже не спросит, как делишки, и тем более не накормит свободного репортера Ника Шлакобери. Нет, погоди-ка, ну ёшкин кот, а вот и делегация девиц в тугих розовых лабораторных халатах, еле достающих до голых бедер, ковыляет по тоннелю на модных танкетках.

–  Ah, so reizend ist! – Слишком много, всех разом не обнять. – Hübsch, was? [162]162
  Ой, какой лапочка!.. Очаровашка, правда? (нем.)


[Закрыть]– Ну-ну, дамы, не все сразу, они хихикают и обматывают ему шею роскошными гирляндами цилиндрических гаек и фланцевых фитингов, алые резисторы и ярко-желтые конденсаторы нанизаны сосисками, обрывки прокладок, мили алюминиевой стружки, прыгуче-завитые и блестящие, как головка Ширли Темпл – эй, Хоган, оставь себе своих гаваек, – и куда же это они его ведут? в пустую штольню, где все закатывают сказочную оргию, что длится много дней, и полно опиатов, и игр, и пенья, и флирта.

Переходим в Штольню 20 и выше – там движение плотнее. Здесь фабричное обиталище A4 – Ракета делила его с V-1 и сборкой ТВД [163]163
  Турбовинтовой двигатель.


[Закрыть]. Из этих штолен, 20-х, 30-х и 40-х, детали Ракеты крест-накрест скармливались двум основным конвейерам. Идешь вглубь по пути рождения Ракеты: нагнетатели, центральные отсеки, головные части, силовые агрегаты, системы управления, хвостовые отсеки… куча хвостовых отсеков так здесь и остались, штабелированы зеркально, стабилизаторами вверх/стабилизаторами вниз, ряд за рядом – одинаковый, зыбкий и помятый металл. Ленитроп бредет, разглядывает в них свое отражение, смотрит, как оно кривится и скользит прочь, да тут, ребятки, какая-то подземная комната смеха, делов-то… Пустые тележки с металлическими колесиками цепочкой выстроились в тоннеле: везут четырехлопастные стреловидные формы, что указывают в потолок – ой.Точно – заостренные дефлекторы вставлялись, видимо, в сверхзвуковое сопло ракетного двигателя – а вот и они, целая куча, громадныесволочи, с Ленитропа ростом, белые заглавные «А» нарисованы возле форкамер… Вверху затаились жирные гнутые трубы, изолированные белым, и стальные лампы не выдают света из обожженных ермолок рефлекторов… вдоль оси тоннеля выстроились стальные опорные столбы, изящные, серые, голая резьба застыла в застарелой ржавчине… клети запасных деталей омыты синими тенями – они ложатся на обшивку и двутавровые балки, что держатся на отсыревших кирпичных колоннах размером с дымоходы… стекловолоконная изоляция снежными сугробами навалена возле путей…

Окончательная сборка происходила в Штольне 41. Поперечный тоннель глубиной 50 футов – чтобы вместилась готовая Ракета. Застольный гам, откровенно нестойкие голоса взбухают, отскакивая от бетона. Личный состав ковыляет назад по центральному тоннелю, и лица их остекленелы и румяны. Ленитроп, щурясь, заглядывает в эту длинную яму и видит толпу американцев и русских, собравшихся вокруг гигантской дубовой пивной бочки. Штатский немец размером с гнома, с рыжими усами, как у фон Гинденбурга, раздает глиняные кружки – кажись, сплошной пены. Почти на всяком рукаве мерцают артиллерийские дымки. Американцы поют

 

РАКЕТНЫЕ ЛИМЕРИКИ

Была одна штука, V-2,
Что в пилоте нуждалась едва:
Лишь на кнопку нажать —
И ее не видать,
А вокруг жизнь живая мертва.
 

Мелодию знает всякий американский студиозус, пригретый студенческими обществами. Но отчего-то здесь поют в стиле немецких штурмовиков: в конце каждой строки ноты резко обламываются, затем толчок тишины – и певцы атакуют следующую строку.

 
[Припев: ] Ja, ja, ja, ja!
А в Пруссии кисок не ели!
Там кошек-то не хватает
Зато мусора там хватает
Потанцуй со мной, Русский, в постели!
 

Пьяные висят на стальных стремянках и обернулись вокруг мостков. Пивные пары заползают в глубокие каверны, средь грязно-оливковых ракетных деталей, стоящих или упавших на бок.

 
Один тип, что зовется Крокеттом,
Завел шуры-муры с ракетой.
Засечете их вместе —
Между ними не лезьте,
И не клейте ракету при этом.
 

Ленитроп голоден и хочет пить. Злые миазмы в Штольне 41 отчетливы и очевидны, однако он принимается искать проход – может, обед перехватит. Выясняется, что единственная дорога вниз – по тросу, прицепленному к подъемнику наверху. Толстый деревенщина, рядовой первого класса, прохлаждается в будке, попивая вино.

– Валяй, Джексон. Прокачу с ветерком. Меня в УОР [164]164
  Управление общественных работ.


[Закрыть]научили. – Сложив усы, чтоб излучали, как ему представляется, доблесть, Ник Шлако-бери забирается – одна нога в петле, другая болтается в воздухе. Взвывает электромотор, Ленитроп отпускает последние стальные перила и вцепляется в трос, а под ним разверзаются 50 футов сумерек. Ой-ё…

Катит над Штольней 41, далеко внизу толкутся головы, пивная пена всплескивает факелами в тенях – внезапно мотор отрубается, и Ленитроп падает камнем. Ах блядь…

– Пожить не успел! – кричит он, голосок слишком пронзительный, будто у подростка по радио, вообще-то неловко, но на него летит бетонный пол, различима каждая отметина опалубки, каждый темный кристалл по-рингского песка, по которому Ленитропа размажет – поблизости даже тушки ничьей нет, чтоб отделаться множественными переломами… Остается футов десять, и тут рядовой п. к. жмет на тормоза. Маниакальный хохот за спиной наверху. Напружинившийся трос поет под ладонью, и наконец /Ленитроп разжимает хватку, падает и, пойманный за ногу, плавно въезжает вниз головой в толпу зевак, что сгрудились у пивного бочонка, – они, уже привычные к такой манере прибытия, лишь продолжают горланить:

 
Один парень по имени Гектор,
По-щенячьи влюбился в инжектор,
Но плюхи и всплески
Одержимой железки
Извели его гидроконнектор.
 

Молодые американцы по очереди встают (по желанию), воздевают кружки и поют о разных способах Делать Это с A4 или смежным оборудованием. Ленитроп не знает, что поют для него, – да они и сами не в курсе. Перевернутую сцену он созерцает в некотором беспокойстве: к мозгу подступает кровавый прилив, и Ленитропа посещает диковатая мысль, что за лодыжку его держит Лайл Елейн. Он величественно вплывает на окраины праздника.

– Эй, – отмечает стриженный ежиком юнец, – э-это ж Тарзанкакой-то! Ха! Ха!

Полдюжины назюзюкавшихся артиллеристов с довольным ревом цапают Ленитропа. Вволю покрутившись и потолкавшись, он высвобождает ногу из петли. Под вой подъемника трос уползает, откуда явился, к шутнику за рычагами и следующему болвану, который поддастся на уговоры и решит прокатиться.

 
Жена Мурхеда из генштаба
Ушла, как последняя жаба,
Потому что Мурхед —
Ублажатель ракет,
А она – очень нудная баба.
 

Русские пьют непреклонно и в молчании, шаркая сапогами, хмурясь – может, пытаются лимерики перевести. Американцы здесь с попустительства русских или же наоборот – непонятно. Кто-то сует Ленитропу орудийную гильзу – она ледяная, бока пенятся.

– Ну надо ж, англичан-то мы и не ждали. Ничё так балеха, а? Не уходи – он скоро подойдет.

– Это кто. – Тысячи сияющих червей извиваются по краям поля зрения, а нога, просыпаясь, исходит иголками. Ух, холодноекакое пиво, холодное и горько-хмельное, без толку рваться наверх, чтоб вздохнуть, пей до – хахххх. Выныривает нос, утопленный в пене, усы белы и пузырятся. Где-то по предместьям собрания кричат:

– Вот он, вот он!

– Пива ему дайте!

– Эй, майор, малыша, сэр!

 
Один техник, что звался Урбином
Полюбил беззаветно турбину:
«Мне милее она,
Чем в постели жена,
И дешевле абрикотина».
 

– Что творится, – вопрошает Ленитроп сквозь шапку следующего пива, возникшего в руке.

– Майор Клёви. У него отвальная. – «Канальи Клёви» хором затягивают «Поскольку он парень что надо». Чего никто не может отрицать, если жить не надоело, – такое поневоле создается впечатление…

– Куда это он?

– Куда-то.

– Я думал, он сюда приехал с этими «ГЭ» повидаться.

– Ну да, а по-твоему, кто мошной тряхнул?

В этом подземельном свете майор Клёви еще менее притягателен, нежели в свете луны на загривке товарного вагона. Валы жира, глаза навыкате и блестящие зубы серее, грубее закамуфлированы. Полоска пластыря, спортивно налепленная на переносицу, и желто-зелено-фиолетовая роспись вокруг глаза напоминают о недавнем стремительном полете с железнодорожной насыпи. Жмет руки доброжелателям, басит мужские нежности, особо внимателен к русским:

– Ну-с, небось, вы-moего сдобриливодкой? Ха? – переходит к: – Влад, ах ты жопа, как оно? – Русские, кажется, не понимают – им остается трактовать лишь клыкастую улыбку и пасхальные яйца глаз. Ленитроп как раз фыркает пеной из носа, когда Клёви замечает его и выкатывает глаза по-серьезу. – Вонон, – ревет оглушительно, тыча в Ленитропа дрожащим пальцем, – вон он, асейный этот сукин сын, взятьего, ребята! – Взять его,ребята? Мгновение Ленитроп разглядывает этот палец, оформленный обворожительными росчерками и завитками ангельского жира.

– Да ладно вам, ладно, друг мой, – начинает Ник Шлакобери – враждебные лица уже сжимают кольцо. Хмм… А, ну да – бежать: он плещет пиво в ближайшую голову, мечет пустую гильзу в другую, видит брешь в толпе, выскальзывает и несется прочь, по заалевшим лицам уснувших бражников – купола животов цвета хаки изукрашены гирляндами рвотных выбросов, – прочь, в глубокий поперечный тоннель, средь кусков Ракеты.

– Подъем, дуболомы, – орет Клёви, – держите эту сволочь! – Сержант с мальчишеским лицом и седыми волосами, что задремал, баюкая «тавотный шприц», просыпается с воплем «Боши!» – его оружие оглушительно палит в пивную бочку, снося нижнюю половину и водопадом мокрого янтаря и пены окатывая американцев, половина которых тотчас поскальзывается и хлопается на жопу. Ленитроп пробегает штольню с неплохим отрывом и взлетает по лестнице через две ступеньки. Выстрелы…Кошмарные взрывы в этом резонаторе. То ли «Канальи Клёви» слишком упились, то ли его спасает тьма. На верхушке лестницы он уже задыхается.

Очутившись в другом центральном тоннеле, Ленитроп рысит наружу, стараясь не думать, хватит ли дыхалки одолеть добрую милю до выхода. Не успевает он пробежать футов 200, как по лестнице за спиной уже карабкается авангард. Ленитроп куда-то юркает – видимо, в малярный цех, – оступается в луже вермахтской зелени и падает, едет средь вздымающихся волн черного, белого и красного и впирается в полевые ботинки пожилого человека с седыми буйволиными усами и в твидовом костюме.

–  Grüß Gott [165]165
  Зд.: приветствую (верхненем.).


[Закрыть],– говорит человек.

– Слушайте, меня эти, по-моему, пытаются убить. Тут можно куда-нибудь…

Старик подмигивает, манит Ленитропа через штольню и дальше, в другой центральный тоннель. Ленитроп замечает исполосованный краской комбинезон и соображает его прихватить. Мимо еще четырех штолен, затем круто направо. Склад металлоизделий.

– Глядите. – Старик, посмеиваясь, шагает по длинному цеху меж голубых стоек холоднокатаных листов, груд алюминиевых болванок, снопов прутковых заготовок 3712,1624, 723… – Вот сейчас мы повеселимся.

– Не туда,мужик, они по этой фиговине спускаются. – Но эльф-переросток уже подтягивает трос с подъемника к высокой груде монеля. Ленитроп залезает в комбинезон, начесывает помпадур на лоб, вынимает перочинный ножик и обрезает оба уса.

– Вы смахиваете на Гитлера. Вот теперь они взаправдузахотят вас убить! – Немецкий юмор. Он представляется Глимпфом, профессором математики в Technische Hochschule [166]166
  Технический университет (нем.).


[Закрыть]Дармштадта, научным консультантом союзного военного правительства, и это занимает некоторое время. – Ну, а теперь пускай бегут сюда.

Я во власти буйного маньяка…

– Может, лучше прятаться тут, пока не плюнут?

Однако дальше в тоннеле слышатся приглушенные крики:

– В 37-м и 38-м все чисто, цыплятки!

– О’кей, старый хер, бери нечетные, мы четные. – Они не плюнут, нет – они прочешут тоннель за тоннелем. У нас мирное время, не застрелят же в мирное время… но пьяные… ох батюшки. Ленитроп напуган до усрачки.

– Что нам делать?

– Вы эксперт по английской идиоматике. Скажите что-нибудь провокационное.

Ленитроп высовывает голову в длинный тоннель и с наианглийскейшим акцентом вопит:

– Майор Клёви сосет и причмокивает!

– Сюда! – Топочут сапоги галопирующих солдат, шляпки гвоздей трещат по бетону, а прочий зловещий металл в массе своей говорит цик… цик…

– Давайте, – сияет озорник Глимпф, включая подъемник.

Ленитропа посещает свежая мысль. Он опять высовывает голову и вопит:

– Майор Клёви сосет у НЕГРИТОСОВ!

– Я бы поторопился, – грит Глимпф.

– Ой, а я как раз удачно про его матушку придумал. – Дюйм за дюймом выбирается слабина в бухте троса между подъемником и прутковыми заготовками, которые Глимпф поставил так, чтоб рухнули поперек двери – будем надеяться, как раз когда появятся американцы.

Ленитроп и Глимпф поспешно исчезают через выход напротив. Примерно когда они добираются до первого поворота тоннеля, исчезает свет. Гудит себе вентиляция. Ее фантомные голоса черпают уверенность во тьме.

Груда монеля рушится с ужасным грохотом. Ленитроп нащупывает скальную стену и вдоль нее идет сквозь абсолютную черноту. Глимпф где-то посреди тоннеля, на путях. Дышит нормально, но посмеиваетсясебе под нос. За спиной глухие шатанья погони, однако света пока нет. Тихий лязг и пронзительное профессорское «Himmel» [167]167
  «О небо» (нем.).


[Закрыть]. Вопли громче, а вот и первый фонарик, пора вылезать из ванны…

– Что такое? Господи боже…

– Сюда. – Глимпф наткнулся на какой-то миниатюрный поезд, что ли, очертания едва видны – прежде на нем катали по фабрике гостей из Берлина. Они забираются в передний тягач, и Глимпф дергает рычаги.

Ну вот и славно, все на борт, должно быть, Клёви отрубил только свет, позади высверкивают искры, и даже ветерок подул. Славно прокатиться.

 
На бильярде или в классы режутся с азартом наци
Здесь, в экс-прессе «Миттель-верк»!
И забавные фашисты знай лишь крутят ус душистый,
А куда мы – ты узнаешь после дождичка в четверг.
В страну, что чуть дальше, успеть позарез,
Дефицит и налоги – не наш интерес,
Для Минни и-Макса – явный-прогресс,
Наш «Миттель-верк-экс-пресс»!
 

Глимпф зажег лобовую фару. Из боковых тоннелей, грохочущих мимо, глядят фигуры в хаки. Белки глаз на миг отблескивают светом и мигают мимо. Кое-кто машет. Крики доплерируют – Эй-эййй-й-й-й– точно клаксоны на переездах, мчишь домой среди ночи поездом по Бостонско-Мэнской… Экспресс поспешает. Влажный ветер свистит мимо. В обратном рассеянии прожектора видны силуэты боеголовочных деталей, груженных на две небольшие платформы, которые тащит тягач. Местное карликанство разбегается и хохлится вдоль полотна, почти за границей света. Маленький поезд они полагают своим и обижаются, когда его забирают большие люди. Кто-то сидит на штабелях ящиков, болтая ногами. Кто-то во тьме учится стоять на руках. Глаза их светятся зеленым и красным. Кое-кто даже раскачивается на закрепленных вверху веревках, изображают камикадзэ, атакуют Глимпфа и Ленитропа с криками «Банзай, банзай», а потом, хихикая, исчезают. Все по сценарию. Они, в общем-то, вполне симпатичная…

Позади громкий, точно в мегафон, хорал во множество глоток:

 
Один парень по кличке Дурисс
 

– Ох блядь, – грит Ленитроп.

 
С батареей активно еблис-с.
От полсотни вольт шока
Хуй скончался до срока:
Только слякоть, потеки и слизь.
Ja, ja, ja, ja!
А в Пруссии кисок не ели и. s. w.
 

– Можете отцепить платформы? – осведомляется Глимпф.

– Ну, наверное… – Но возится как будто много часов. А между тем:

 
Салага по имени Поп
Подключил к себе осцилло скоп.
У цикличной кривой
Их любви половой
Наклон в бесконечность утоп.
 

– Инженеры, – бормочет Глимпф. Ленитроп отцепляет платформы, и тягач набирает скорость. Ветер дерет торчащие майки, воротники, манжеты, пряжки и ремни. Позади оглушительный грохот и лязг, кто-то кричит в темноте.

– Остановились, как думаете?

И прямо им в жопу, на четыре голоса:

 
Парнишка по имени Юрий
Еб форсунку через «вентури»,
А затем остолопа
Мурыжили копы,
И трепали судебные бури.
 

– Ооо – кей, бабуины! Фальшфейер есть?

– Отойди, приятель!

Вот и все оповещение – и, разразившись ослепительным сотрясом, Ледяное Сияние затопляет белый тоннель. Пару минут никто ничего не видит. Лишь грохочешь себе дальше в поразительной, совершенной белизне. Белизна без жара да слепая инерция; все это страшно знакомо– центр, который Ленитроп обходил стороной, избегал, сколько помнит, никогда не подходил так близко к подлинной движущей силе своего времени; лица и факты, что наводняли его соглашение с Ракетой, камуфляж и отвлекающие маневры отлетают на белый миг, суетные и незрячие, дергают его за рукава – это важно… пожалуйста… взгляни на нас…но уже слишком поздно, остался лишь ветер, лишь перегрузки, и кровь его глаз уже затушевывает белизну до слоновой кости, мазков золота, а сеточку граней – до разбитой скалы… и рука, вознесшая Ленитропа, снова опускает его в «Миттельверке»…

– Йи-ха! Вотон, сволочь!

Из сияния – достать выстрелом раз плюнуть – возникает громыхающий дизель: он толкает две платформы, которые отцепил Ленитроп, забит налитыми кровью, расхристанными, раздутыми американцами, а на вершине, криво умостившись у них на плечах, восседает майор Клёви собственной персоной, в гигантском белом «стетсоне» и с двумя автоматическими.45-ми.

Ленитроп ныряет за цилиндрический объект в хвосте тягача. Клёви стреляет, не целясь, вдохновленный мерзким хохотом остальных. Ленитроп отмечает ненароком, что прятаться предпочел за очередной, как выясняется, боеголовкой. Если аматоловые заряды внутри – скажите, профессор, способна ли ударная волна от пули 45-го калибра сдетонировать эту боеголовку, если попадет в оболочку? – да-даже если взрыватель не установлен? Ну, Эния, это зависит от множества факторов: дульной скорости пули, толщины и состава стенок…

Предвкушая как минимум потянутую руку и грыжу, Ленитроп умудряется своротить и свалить боеголовку на полотно – пули Клёви молотят и садят по всему тоннелю. Боеголовка подпрыгивает и замирает, прислонившись к рельсу. Отлично.

Сияние уже меркнет. Тени возвращаются на позиции в устьях штольни. Вагоны перед Клёви врезаются в препятствие густой УОНК! загибаются перевернутой V – тормоза дизеля скрежещут в панике йи-и-и-ий-к– и большая машина сходит с рельсов, разворачивается, кренится, американцы очумело цепляются за рукояти, друг за друга и за пустоту. Ленитроп и Глимпф вписываются в последний изгиб интеграла, позади снова невообразимый грохот, крики длятся и отдаются эхом, а впереди виден въезд, растущая парабола зеленых склонов и солнечный свет…

– Вы на машине приехали? – блестя глазами, спрашивает Глимпф.

– Что? – Ленитроп вспоминает про ключи, которые все еще в том «мерседесе». – А…

Под параболой они выкатывают к солнцу, Глимпф придавливает тормоза, и тягач мягко и респектабельно останавливается. Они делают ручкой бронепехотным часовым второй роты, после чего угоняют «мерседес», который стоит ровно там, где его бросил летеха.

На дороге Глимпф машет на север, с подозрением наблюдая, как Ленитроп ведет. С рыком свернув в Гарц, «мерседес» листает горные тени; объятый ароматами сосен и елей, он скрежещет на поворотах и временами едва не сходит с трассы. У Ленитропа врожденный талант в любых обстоятельствах выбирать не ту передачу, и к тому же он дергается, одним глазом прилип к зеркальцу, затылком чует разогнавшиеся бронетранспортеры и эскадрильи завывающих «тандерболтов». Вывернув из-за слепого угла, пойдя юзом по всей проезжей части – стильный гонщицкий трюк, Ленитропу известный по случайности, – они едва не гибнут в объятьях спускающейся с гор американской армейской 21 1/2-тонки – слова ебаный кретинясно читаются по губам шофера, когда они с трудом удирают, сердца забиваются в глотки, грязь из-под задних колес грузовика накрывает «мерс» большим крылом, сотрясает и заляпывает ему половину ветрового стекла.

Солнце давно преодолело зенит, когда они наконец подъезжают к лесистому куполу, увенчанному развалинами маленького замка: сотни голубей капают с зубчатых стен, точно белые слезы. Зеленое дыхание лесов резче, холоднее.

Американскими горками тропы, заваленной камнями, средь темных елей они взбираются к замку под солнцем, иззубренному и бурому, точно буханка хлеба, брошенная всем местным птичьим поколениям.

– Вы тут живете?

– Прежде я здесь работал. Наверное, Цвиттер еще тут. – В «Миттельверке» не хватало места для мелкой сборки. Систем управления главным образом. Так что их собирали в пивных, лавках, школах, замках, на фермах по всему Нордхаузену – в любом лабораторном помещении, какое спецам по наведению удавалось найти. Глимпфов коллега Цвиттер – из Мюнхенского политеха. – Характерный баварский подход к электронике. – Глимпф кривится. – Он, пожалуй, сносен. – Какова ни есть загадочная несправедливость, порожденная баварским подходом к электронике, она тушит блеск в глазах Глимпфа и на весь остаток пути до вершины погружает его в угрюмые раздумья.

Едва они проскальзывают в боковую дверь замка, их приветствует массовое текучее воркование, обвалянное в белом пуху. Полы грязны, повсюду бутылки и бумажные клочья. Некоторые бумаги проштампованы пурпурным «GEHEIME KOMMANDOSACHE». Птицы шмыгают туда-сюда в разбитые окна. Сквозь щели и разломы пробиваются тонкие лучи. Здесь никогда не оседает пыль, взвихренная голубиными крыльями. Стены увешаны тусклыми портретами знати с большими белыми куафюрами а-ля Фридрих Великий, дам с гладкими лицами и овальными глазами, в платьях с декольте – ярды шелка истекают в пыль и биение крыл в темных комнатах. Все покрыто голубиным дерьмом.

И напротив, лаборатория Цвиттера наверху ярко освещена, упорядочена, полна дутого стекла, рабочих столов, многоцветных огней, крапчатых коробок, зеленых папок – лаборатория безумного нацистского ученого! Где же ты, Пластикмен?

Здесь только Цвиттер: коренастый, темные волосы, прямой пробор, в очках линзы толщиной с иллюминаторы батисферы, флуоресцентные гидры, угри и скаты дифференциальных уравнений САР [168]168
  Система автоматического регулирования.


[Закрыть]бороздят моря за этими стеклами…

Но, увидев Ленитропа, они тотчас яснеют – рушатся стеклянные преграды. Хмм, Э. Л., это чего такое? Кто эти люди? Что приключилось с яблочками щек старого Глимпфа? Что по эту сторону забора в Гармише делает нацистский спец по наведению в нетронутой лаборатории?

 
ОЙ… тута…
Нацики под шкафом
Фашики в стене,
А Япошки, лыбясь,
Открутят яйца мне.
Без войны я счастлив —
Прям хоть хохочи.
Сдамся Русским скоро —
А там давай дрочить.