Текст книги "Радуга тяготения"

Автор книги: Томас Рагглз Пинчон

Ленитроп забредает в тот район, где нету крыш. Между стен летучими мышами снуют старики в черном. Здешние лавки и жилища давно перетряхнуты рабами, освобожденными из лагеря «Дора». До сих пор полно гомиков– с корзинками, выставили напоказ значки «175», влажно взирают из подворотен. В бесстекольном эркере одежного магазина, в сумраке за гипсовым манекеном, что лежит, лысый и распростертый, воздев руки к небу, согнув пальцы в предвкушении букета или бокала, которого им больше не пощупать, Ленитроп слышит девичье пение. Под балалайку. Эдакая вроде как парижская грустная мелодийка на 3/4:

 
Любовь не пройдет никогда,
Не испустит последний вздох,
Грустный ее сувенир
Застанет тебя врасплох.
 
 
Ты от меня ушел,
И ныне мой Часослов,
Лишь розу твою хранит —
Сухую розу из снов…
 
 
Пускай нынче год другой,
Пускай я стала умней,
Под розой слеза высыхает
Под зеленой липой моей…
 
 
Любовь не уйдет никогда,
Если она верна,
Возвратится, свежа и молода,
Средь белого дня, средь ночи без сна
Как листая липы, моя звезда, – как мой дар и моя весна.
 

Зовут ее, как выясняется, Лиха Леттем, а балалайка принадлежит советскому разведчику, офицеру Чичерину. Лиха в некотором смысле тоже ему принадлежит – во всяком случае, временами. У этого Чичерина, похоже, гарем, девчонка в каждом ракетном городке Зоны. Мда-с, еще один ракетный маньяк. Ленитроп как будто на экскурсии.

Лиха болтает про своего молодого человека. Они сидят в комнате без крыши, пьют светлое вино, которое здесь называют «Нордхойзер Шаттензафт» [156]156
  Зд.: «Нордхаузенский теневой сок» (искаж. нем.).


[Закрыть]. Черные птицы с желтыми клювами плетут по небу кружево, в солнечном свете стягивают петли от гнезд в высокогорных замках до низины городских руин. Далеко-далеко, может, на рыночной площади, целая автоколонна вхолостую урчит моторами, выхлопной смрад омывает лабиринт стен, где расползается мох, сочится вода, ищут добычу тараканы, – стен, в которых рев двигателей заблудился и доносится словно бы отовсюду.

Она худа, чуть неловка, очень юна. В глазах – ни намека на гниение: она будто всю Войну провела под крышей, в безопасности, безмятежная, играла с лесными зверюшками где-то в тылу. Песня, признается она со вздохом, – это так, пустые мечтания.

– Его нет – значит, его нет. Когда ты зашел, я уж подумала, это Чичерин.

– He-а. Ищейка репортерствующая, и все. Ни ракет, ни гаремов.

– Это комбинация, – поясняет она. – Тут все так бестолково. Комбинации полезны. Сам увидишь. – И он увидит – увидит тысячи комбинаций ради тепла, любви, пищи, простых переездов по дорогам, рельсам и каналам. Даже «G-5», что живет своей мечтою ныне быть единственным правительством в Германии, – просто-напросто триумфаторская комбинация. Не более и не менее подлинная, чем все прочие, такие личные, безмолвные и потерянные для Истории. Ленитроп, хоть сам пока об этом и не знает, – государство не менее легитимное, чем нынче в Зоне любое. Не паранойя. Так и есть. Временные альянсы, скрепляются и расходятся. Они с Лихой комбинируются, скрытые от оккупированных улиц остатками стен, в старой кровати со столбиками напротив темного трюмо. Сквозь крышу, которой нет, Ленитропу видно, как вздымаются долгие лесистые горы. Винный душок изо рта, гнезда пуха во впадинках у нее на руках, бедра с порослью побегов на ветру. Он едва успевает в нее войти, как она кончает, – судя по лицу, в разгар фантазии о Чичерине, ясной и трогательной. Это раздражает Ленитропа, но не мешает кончить самому.

Глупость начинается тотчас по опадании, занимательные вопросы, например: какое словечко потребовалось, чтоб к Лихе не подходил никто, кроме меня? Или: может, я ей чем-то напоминаю Чичерина, и если да – чем же?А вот интересно, где Чичерин сейчас? Ленитроп задремывает, а пробужден ее губами, пальцами, росистыми ногами, что скользят по его ногам. На их кусок неба вспрыгивает солнце, его затмевает грудь, оно отражается в ее детских глазах… потом тучи, дождь, Лиха натягивает зеленый брезент с кистями – сама нашила – вместо полога… дождь льется по кистям, холодный и шумный. Ночь. Лиха кормит Ленитропа вареной капустой с фамильной ложки, на ложке герб. Они выпивают еще вина. Тени – точно размытая ярь-медянка. Дождь перестал. Где-то ребятишки пинают пустую бензиновую канистру по булыжной мостовой.

С неба что-то хлопает крыльями: когти скрежещут снаружи по брезенту.

– Это что? – полупроснулся, а она опять утащила все одеяло, ну Лиха…

– Моя сова, – грит Лиха. – Вернер. Либхен, в верхнем ящике шифоньера батончик – покорми Вернера, будь добр.

Либхен, аж три раза. Шатаясь, Ленитроп выбирается из постели – впервые за день на ногах, – вышелушивает «Малыша Рута» из обертки, откашливается, решает не спрашивать, откуда взяла батончик, потому что знает и так, и закидывает конфету на брезент этому Вернеру. Вскоре, лежа рядышком, они слышат, как хрустят орехи и щелкает клюв.

– Батончики, – брюзжит Ленитроп. – Чего это он? Ему охотиться положено, ловить живых мышей и все такое. Ты его в ручного совика превратила.

– Ты и сам довольно ленив. – Детские пальчики ползут по его ребрам.

– Ага – небось – перестань – небось этому твоему Чичеринуне нужно сову кормить.

Пыл поугас: рука замирает, где была.

– Чичерина он любит. Никогда не прилетает кормиться, если Чичерина нет.

Ленитропов черед замереть. Точнее, заледенеть.

– Э… но… ты что хочешь сказать, Чичерин… э…

– Должен был прийти, – со вздохом.

– А. Когда?

– Утром. Опоздал. Бывает.

Ленитроп вылетает из постели, взамен стояка лежак, один носок на ноге, другой в зубах, голову в рукав майки, «молнию» на штанах заело, вопит блядь.

– Мой доблестный англичанин, – тянет она.

– Ты почему раньше не сказала, а?

– Ой, возвращайся. Ночь на дворе, он где-нибудь с бабой. Он не может спать один.

– Надеюсь, ты сможешь.

– Тш-ш. Иди сюда. Нельзя же босиком. Я тебе дам его старые сапоги и расскажу все его секреты.

– Секрета? – Берегись, Ленитроп. – За каким рожном мне сдались…

– Ты не военный корреспондент.

– Почему мне все это твердят? Никто не верит. Военный корреспондент я, кто ж еще? – Тыча ей в нос нарукавной повязкой. – Читать умеешь? Написано: «Военкор». У меня даже усы есть, видала? Прям как у этого Эрнеста Хемингуэя.

– А. Стало быть, ты, наверно, не ищешь Ракету Номер 00000. Это я глупость сморозила. Извини.

Ох батюшки, отсюда-тоя выберусь? грит себе Ленитроп. Баба меня раскручивает, типичный «барсук» – что я, «барсуков» не встречал? Кому еще занадобится единственная из 6000 ракет, на которой устройство из «Ими-колекса G»?

– И «Шварцгерэт» тебе тоже нафиг не сдался, – продолжает она. Она продолжает.

– Чего?

– Он еще называется «S-Gerät».

Смежный высший агрегат, Ленитроп, вспомнил? Вернер ухает на пологе. Как пить дать – этому Чичерину сигналы подает.

Параноики – параноики (Паремия 5) не потому, что параноики, а потому, что раз за разом нарочно загибают себя, идиота ебаные, в позу параноика.

– И откуда бы это, – тщательно вскрывая свежую бутылку «Нордхойзер Шаттензафт», поппп,из последних сил изображает Кэри Гранта, хотя в кишках гулко и туго, учтиво наполняет бокалы, один вручает ей, – столь, очаровательной, юной, барышне, что-то знать, о ракетных, жисть-тянках?

– Я читаю почту Вацлава. – Как будто глупый вопрос – да и впрямь глупый.

– Зря ты так болтаешь черт знает с кем. Узнает Чичерин – прибьет тебя.

– Ты мне нравишься. Интриговать нравится. Играть нравится.

– По-моему, тебе нравится усложнять людям жизнь.

– Ну и пожалуйста. – И давай нижнюю губу выпячивать.

– Ладно, ладно, рассказывай. Но я не уверен, что «Гардиан» заинтересуется. У меня, понимаешь ли, редакторы довольно-таки зануды.

Гусиная кожа стягивает ее голые грудки.

– Я как-то раз позировала для ракетной эмблемы. Может, видал. Красивая ведьмочка верхом на A4. Устаревшая метла на плече. Я была Королевой Красоты в 3 /Art. Abt. (mot) 485 [157]157
  3 /Artillerie-Abteilung (motorisiert) 485 (нем.) – 3-й моторизованный дивизион 485-й артиллерийской дивизии.


[Закрыть].

– И ты правда ведьма?

– По-моему, склонности у меня есть. На Брокене уже бывал?

– Да я только в город приехал.

– Я там бывала каждую Вальпургиеву ночь с первых месячных. Отведу тебя, если хочешь.

– Расскажи про этот – ну, «Шварцгерэт».

– Тебе же вроде неинтересно?

– Откуда мне знать, интересно или нет, если я даже не знаю, чтомне должно или не должно быть интересно?

– Ты, наверное, и впрямь корреспондент. Словами ничего так жонглируешь.

Чичерин с ревом врывается через окно, его наган в кулаке плюется огнем. Чичерин приземляется на парашюте и укладывает Ленитропа одним приемом дзюдо. Чичерин въезжает прямо в комнату на танке «Иосиф Сталин» и разносит Ленитропа 76-миллиметровым снарядом. Спасибо, что задержала его, либхен, он шпион, ну, пока-пока, смотаюсь в Пенемюнде к роскошной польке с сиськами, что как ванильное мороженое, попозже загляну.

– По-моему, мне пора, – грит Ленитроп, – машинке надо новую ленту, карандаши отточить, ну, сама понимаешь…

– Говорю же, он сегодня не придет.

– Почему? На этот твой «Шварцгерэт» охотится?

– Нет. Он последних новостей не знает. Депеша из Штеттина пришла вчера.

– Не шифрованная, разумеется.

– А зачем?

– Вряд ли такая уж важная.

– Продается.

– Депеша?

– «S-Gerät», долдон. Его может добыть человек в Свинемюнде. Полмиллиона швейцарских франков, если охота купить. Каждый день до полудня ждет на Штранд-променаде. В белом костюме.

Ах вот оно что.

– Блоджетт Свиристель.

– Не сказано, как зовут. По-моему, не Свиристель. Тот к Средиземноморью поближе держится.

– А ты неплохо шаришь.

– Свиристель в Зоне – уже легенда. И Чичерин. Откуда мне знать – может, и ты. Тебя как зовут?

– Кэри Грант. Ли-ха, Ли-ха, Ли-ха… Слушай, Свинемюнде – это же в советской зоне.

– Ты прям как немец. Забудь границы. Забудь подразделения. Нету их.

– А солдаты есть.

– Это да. – Глядя на него. – Но это другое.

– А.

– Разберешься. Все зависло. Вацлав говорит – «междуцарствие». Надо просто плыть по течению.

– Поплыву-ка я отсюда, малыш. Пасип тебе за новости – и Шлакобери сымает перед тобой шляпу…

– Пожалуйста, останься. – Свернулась калачиком в постели, но глаза вот-вот потекут слезами. Ах черт, Ленитроп, ну ты и болван… но она же просто мелкая девчонка… – Иди сюда…

Однако едва он вставил, она дичает и слегка теряет рассудок, раздирает его ноги, плечи и жопу обгрызенными ногтями, острыми, как пила. Заботливый Ленитроп старается не кончать, пока она не готова, но тут нечто тяжелое, пернатое и очень колючее плюхается ему на поясницу, подпрыгивает, и Ленитропа срывает – Лиху, как выясняется, тоже – ЦОННГГГ! ииииии… ах ты черт. Хлопают крылья, и Вернер – ибо это Вернер – отчаливает во тьму.

– Блядская птица, – орет Ленитроп, – еще раз попробует – я «Малыша Рута» ему в жопу засуну, блин… – это заговор это заговор это павловские рефлексы!или еще что. – Его Чичерин научил, верно?

– Неверно! Это яего научила. – И она улыбается ему, как счастливая четырехлетка, и ничего не скрывает, и Ленитроп решает впредь верить каждому ее слову.

– Ах ты ведьма. – Паранойя не дремлет, и однако он устраивается под стеганым покрывалом рядом с длинноногой колдуньей, закуривает сигарету и, невзирая на бесчисленных Чичериных, что запрыгивают через непокрытые стены с целыми арсеналами катастрофы – и все для Ленитропа, – вскоре умудряется даже заснуть в ее голых распахнутых объятьях.

***

Заря из воскресных комиксов, очень синее небо с оглушительно розовыми облаками. Грязь на булыжнике так гладка, что отражает свет, – не по улицам ходишь, а по эдаким длинным и прожилчатым срезам сырого мяса, сухожилиям оборотня, окороку Зверя. Ну и ножищи у Чичерина. Лихе пришлось напихать лоскуты старой сорочки в сапоги, чтобы пришлись впору Ленитропу. То и дело уворачиваясь от джипов, десятитонных грузовиков, русских верховых, он наконец ловит попутку – 18-летний американский первый лейтенант в сером штабном «мерседесе», помятом с крыши до колес. Ленитроп виляет усами, светит повязкой, надут на весь свет. Солнце уже потеплело. В горах пахнет хвоей. Летеха этот за рулем, из танкового подразделения, охраняющего «Миттельверке», считает, что Ленитроп проберется внутрь без проблем. Английская ГОРО пришла и ушла. Сейчас американские артиллеристы деловито пакуют и высылают детали и инструменты сотни A4. Тот еще геморрой.

– Хотим все вывезти, пока русские не захапали. – Междуцарствие. Что ни день, заявляются гражданские и бюрократы, туристы высокого уровня – поглазеть и поахать. – Небось, они таких здоровых и не видали раньше. Что за фигня-то? Цирк с конями. Пальцем не шевельнут – приехали и смотрят. Обычно с камерами. Я гляжу, у вас нету. Если надо, на главных воротах можно взять напрокат.

Очередной разводила. Желтый Джеймс, повар, раздобыл себе тачку с сэндвичами – слышно, как зазывает в тоннелях: «Приходите, получите! Горячие-холодные, и зелени фунт!» И еще через пять минут у половины этих жрущих придурков все очки будут в сале. Ник Де Профундис, местный лодырь, всех удивил, в телефонной будке фабричных корпусов обернувшись деятельным бизнесменом, – продает ракетные сувениры: мелочи на брелоки, скрепки для денег или декоративные булавки для той особенной, что осталась дома, латунные форкамеры из камер сгорания, подшипники от сервопривода, а на текущей неделе самый писк – диоды-желуди «СА 100», смесительные клапаны, спертые из «Телефункенов», и совсем раритетные «СА 102» – эти дороже, само собой. А еще есть Грэм по прозвищу Микро – отрастил бачки и шныряет в штольнях, куда забредают легковерные посетители:

– Эй, ПСССТ.

– Пссст?

– Ну и ладно.

– Вот теперь даже интересно.

– Подумал, что ты вроде храбрый. На экскурсию?

– Я-а просто отошел на секундочку. Я уже назад, правда…

– Скучновато, а? – Вкрадчивый Микро выдвигается на позиции. – Не задумывался, что тут на самом делетворилось?

Посетитель, готовый потратить баснословные деньги, редко о них жалеет. Микро знает тайные двери в скальные коридоры, что ведут в «Дору», концлагерь возле «Миттельверке». Каждому экскурсанту выдают электрический фонарь. Имеет место торопливый базовый инструктаж – что делать, если встретишь мертвых.

– Не забывайте, они тут были разобиженные. Когда американцы освободили «Дору», выжившие заключенные стали буйствовать – грабили, обжирались и напивались до блева. К остальным вместо американской армии пришла Смерть – духовное, то бишь, освобождение. Эти наверняка буйствуют духовно. Думайте осторожней. Используйте против них естественное душевное равновесие. Не забывайте, что они атакуют, когда вам башню сносит.

Популярный экспонат – элегантный гардероб с космическими скафандрами «Раумваффе» [158]158
  «Космическая броня» (искаж. нем.).


[Закрыть], созданными знаменитым военным кутюрье Хайни из Берлина. И не просто наряды, что ослепят и юных прим космической оперетты, вплоть до фантастично раскрашенных телекадров, мелькающих по ногтям на ногах, – Хайни подумал и о прикиде для прелестных Космических Жокеев (Raum-Jockeier)с электрическими хлыстами: настанет день – и они помчат прямо за гранью свечения Ракетенштадта, верхом на «скакунах» отполированных метеоритов – все с одинаковыми стилизованными мордами (контрастный образ лошади, что преследует тебя, подчеркнуты бесноватые глаза, зубы, темень под крупом…), пердеж реактивных газов из-под хвоста, – юные примы хором хихикают над этим сортирным обстоятельством и медленно, вздохом гравитации, не более того, сияя в флуоресцентном пластике, снова погружаются в Вальс, странный общий Вальс Будущего, слегка, тревожно скрипуче-диссонансный хорал, сокрытый в вихрящемся безмолвии лиц, голых лопаток, перетянутых так космически-венски, так очерствевших в Завтрашнем Дне…

А теперь… Космические Шлемы! Вероятно, поначалу вы испугаетесь, заметив, что они изготовлены вроде бы из черепов. Во всяком случае, купол сего малоприятного головного убора – явно череп некоего гуманоида, только увеличенный… Возможно, здесь, под горой, жили Титаны, и черепа их собирали, как гигантские грибы… В глазницы врезаны кварцевые линзы.

Можно вставлять фильтры. Носовая кость и верхние зубы заменены металлическим дыхательным аппаратом – множество прорезей и решетка. На месте нижней челюсти надстройка, практически лицевой гульфик из железа и эбонита – наверное, для радиопередатчика, – что выпирает черно и неотвратимо. За дополнительные марки тебе разрешат нацепить такой шлем. А уже внутриэтих желтых пещер, когда глядишь сквозь глазницы нейтральной плотности и слушаешь, как шипит дыхание меж черепных костей, то, что ты принимал за душевное равновесие, вряд ли тебя спасет. Отсек, где квартировало Шварцкоммандо, – уже не занимательная иллюстрированная лекция о дикарях, что адаптируются к XXI веку. Выясняется, что молочные калебасы – всего-навсего из какого-то пластика. Там, где, как грит традиция, Энциан испытал Просветление – при поллюции во сне о совокуплении со стройной белой ракетой, – осталось темное пятно, по-прежнему чудесным образом влажное, и висит запах – предполагается, что семени, но больше смахивает на мыло или отбеливатель. Настенная живопись лишилась замысленной примитивной грубости и набрала примитивной пространственности, глубины и блеска – прямо скажем, превратилась в диорамы «Обещание Космических Путешествий». Залитое карбидным светом, что шипит и воняет, как изо рта у давнего знакомца, зрелище это притягивает взгляд. Спустя несколько минут уже различаешь движение – даже на невероятных расстояниях, обозначенных масштабами: да, мы болтаемся на последнем отрезке траектории до Ракетенштадта, позади трудная магнитнобурная ночь, вихревые течения еще просверкивают сквозь железо дождевыми каплями, что цепляются к иллюминаторам… да, се Град: бессильные «Фигассе» и «Ну надо же!» отлетают эхом, а мы толпимся у цветка иллюминатора в солевом подземелье… Как ни странно, нам предстают не те симметрии, которые мы запрограммированы узреть, вовсе не плавники, не обтекаемые углы, не пилоны и не простые прочные геометрии формального видения – этовсе для трусливых игроков, оставшихся на Экскурсию в пронумерованных штольнях. Нет, сей Ракетоград, бело освещенный в покойных сумерках космоса, нарочно выстроен так, чтоб Избегать Симметрии, Допускать Сложность, Вселять Ужас (из Преамбулы к Доктрине Иммахинации) – но туристам приходится сопоставлять этот вид с тем, что они помнят о своих временах и планете, – с винной бутылкой, разбившейся в раковине, остистыми соснами, что тысячелетиями обгоняли Смерть, много лет назад позаброшенными бетонками, прическами конца 1930-х, индольными молекулами, особенно полимеризованнымииндолами, как в «Имиколексе G»…

Стоп – это кто подумал? Радары, засекайте, да скорейже…

Но цель ускользает.

– У них там внутри охрана своя, – говорит Ленитропу молодой летеха. – Мы только Наружная Охрана. Отвечаем до Штольни номер Нуль, Энергообеспечение и Освещение. Вообще-то непыльная работенка. – Жизнь хороша, передислоцироваться никто особо не жаждет. Имеются фройляйны – они трахаются, стряпают и стирают белье. Летеха может навести Ленитропа на шампанское, меха, фотоаппараты, сигареты… Ленитропа же вряд ли одни ракеты интересуют, да? это же бред. Точно.

Пожалуй, один из сладчайших плодов победы – после сна и мародерства – возможность плевать на знаки «стоянка запрещена». По всему городу зачеркнутые «Р» в кружочках – прибиты на деревья, прикручены к балкам, – но к прибытию мятого «мерседеса» основные въезды в тоннель уже почти забиты.

– Блядь, – вопит молодой танкист, выключает мотор и бросает немца под непонятным углом на широком глинистом подъезде. Не вынув ключей из зажигания – Ленитроп учится замечать такие вещи…

Вход в тоннель – параболический. Эдак по-Альберт-Шпееровски. Короче, в тридцатых кто-то запал на параболы, Альберт Шпеер отвечал тогда за Новую Немецкую Архитектуру, а потом стал министром снаряжения и формальным главным заказчиком A4. Эту вот параболу блистательно измыслил Шпееров ученик по имени Этцель Ёлын. Он различал параболический абрис в эстакадах автобана, в спортивных стадионах u. s. w.и полагал, что ничего современнее ему в жизни не встречалось. Вообразите, как он был потрясен, узнав, что парабола – еще и уготованная ракете пространственная траектория. (На самом деле он выразился так: «А, ну хорошо».) В честь гунна Аттилы его назвала мать – никто так и не выяснил почему. На верхушке его параболы располагались высокие хоры, и железнодорожные пути бежали под них, сталь – в сумрак. Прибитый матерчатый камуфляж заворачивается по краям. Гора откосами уходит вверх, тут и там среди кустов и деревьев выступает скальная порода.

Ленитроп предъявляет свой супер-пуперский пропуск ВЕГСЭВ, подписанный Айком и, что еще достовернее, полковником, из Парижа командующим американской «Особой миссией V-2». Свиристелево блюдо дня за счет заведения. Похоже, вторая рота 47-го бронепехотного батальона 5-й бронедивизии тут не только охраной заведует. Пожатием плеч Ленитропа пропускают. Здесь только слоняются, тормозят и дремуче шутят. Кто-то, похоже, ковыряет в носу. Пару дней спустя Ленитроп обнаружит на пропуске сохлую козявку – хрустально-бурую визу Нордхаузена.

Вперед, мимо белошапочных сторожевых вышек. Весеннее утро жужжит трансформаторами. Где-то гремят цепи и откидывается задний борт. Выступы, грязевые хребты меж колей уже подсыхают на солнце, светлеют и крошатся. Поблизости громко всплескивают зевок и потягушечки пробудившегося паровозного свистка. Вперед, мимо груды блестящих металлических шаров в свете дня, с курьезной табличкой «БИТТЕ, НЕ ДАВИТЕ – (КИСЛОРОДНЫЙ АГРЕГАТ, АГАР». Доколе, доколе ты станешь имать ото царство мук… Вперед, под эту параболу, притчи этой параграф, прямо в горные недра, где меркнет солнечный свет, в холод, во тьму, в долгие эха («Миттельверке».

Бытует такое довольно ординарное расстройство психики, называется тангейзеризм. Есть среди нас те, кто любит, чтоб их забрали под гору, и не всегда похотливого предвкушения ради – Венеры, фрау Хольды, ее половых утех, – нет, вообще-то многие приходят ради гномов, существ меньше тебя, ради погребальности временного растяжения на сих донных прогулках в башлыке, тихий шаг по многомильным дворам, без опасения заблудиться… никто не смотрит, никто не рвется тебя судить… подальше от взора общественности… даже миннезингеру желательно побыть одному… долгие пасмурные прогулки под крышей… уют замкнутого пространства, где все прекрасно уговорились касательно Смерти.

Ленитроп знает это пространство. Не столько по картам, волей-неволей изученным в Казино, – скорее, таким манером знаешь, что там кто-то есть…

Заводские генераторы до сих пор гонят электричество. Голая лампочка изредка выкусывает из темнота окружность света. Тьма добываема и перевозима с места на место, подобно мрамору, и, значит, лампочки суть долота, что избавляют тьму от инерции, они стали одной из великих тайных икон Смирения – множеств, что обойдены вниманьем Бога и Истории. Когда заключенные «Доры» ринулись мародерствовать, лампочки ракетного завода исчезли первыми: прежде пищи, прежде радостей, сокрытых в медицинских шкафах и в провизорской Штольни номер 1, эти уязвимые, лишенные патрона (в Германии слово, обозначающее электропатрон, означает также мать – стало быть, лишенные и матери) образы – вот что возжаждали прибрать к рукам «освобожденные»…

Базовая планировка завода – еще одна блестящая идея Этцеля Ёльша, нацистская идея, как и парабола, но опять же – равно и символ Ракеты. Вообразите буквы SS, слегка растянутые в длину. Таковы два центральных тоннеля, что загнаны в гору на милю с лишним. Или вообразите лестницу, слегка рябящую плоской буквой S: 44 Stollen– поперечные тоннели, оборванные миннезингерские двустишия, будто ступеньки, связывают два центральных. На максимальной глубине сверху давит пара сотен футов скалы.

Но абрис – не просто удлиненные SS. Подмастерье Кипиш однажды бегом бежит к архитектору.

– Мастер! – вопит он. – Мастер! – Ёлын живет в «Миттельверке» на изолированной квартире, от фабрики в паре-тройке штреков, которых нет ни на одном чертеже. Ёльша одолевает грандиозное виденье: он зрит, какова должна быть здесь, в глубине, архитекторская жизнь, и помощникам предписывает величать его «Мастер». И это не единственное его чудачество. Последние три проекта, представленные фюреру, визуально были великолепны, прекрасная Новая Германия, вот только ни одно здание не умело стоять. На вид вполне нормальные, но спроектированы упасть, как толстяки в опере, заснув, падают кому-то на колени, вскоре после того, как удалена последняя заклепка, последняя опалубка снята с новехонькой аллегорической статуи. Инстинкт смерти у Ёльша играет, как выражаются его маленькие помощники: явление сие порождает немало застольных слухов в войсковой лавке и возле электрокофейников в унынии каменных погрузочных платформ… Солнце давным-давно зашло, над каждым столом в этом сводчатом, почти наружном отсеке своя лампочка накаливания. Здесь ночами сидят гномы, а с ними только лампочки, что светят условно, зыбко… с такой легкостью все может в любую секунду погрузиться во тьму… Каждый гном работает за своим кульманом. Трудятся допоздна. Есть срок – неясно, вкалывают ли они сверхурочно, чтобы к нему успеть, или уже просрочили и торчат здесь в наказание. Слышно, как у себя в кабинете поет Этцель Ёльш. Безвкусные, вульгарные песнопенья пивных. Вот он запаливает сигару. И он, и только что вбежавший к нему гном Подмастерье Кипиш знают, что это взрывная сигара, революционным жестом упрятанная в Ёльшев хумидор неизвестными – и столь бессильными, что анонимность их значения не имеет… – Стойте, Мастер, не зажигайте – Мастер, потушите ее, пожалуйста, это взрывная сигара!

– Переходи, Кипиш, к тем сведениям, что побудили тебя к сему весьма бесцеремонному вторжению.

– Но…

– Кипиш… – Мастерски выдувая облака сигарного дыма.

– Я-я про форму здешних тоннелей, Мастер.

– И хватит вилять. Мой проект основывался на двоякоизогнутой молнии, Кипиш, – на эмблеме СС.

– Но это ведь еще знак двойного интеграла! Вы это понимали?

– А. Да: Summe, Summe [159]159
  Итог (нем.).


[Закрыть], как говаривал Лейбниц. Ну разве не…

БАМ.

Ладно. Однако гению Этцеля Ёльша суждена была роковая восприимчивость к образам, связанным с Ракетой. В статичном пространстве архитектора он, вероятно, в начале карьеры временами прибегал к двойному интегралу, находя объемы под поверхностями, чьи уравнения известны, – массы, моменты силы, центры тяжести. Но уже годами он не сталкивался с такими первоосновами. Ныне расчеты его по большей части происходят в координатах марок и пфеннигов, а не функций идеалистических ги в,наивных хи у…Однако в динамическом пространстве живой Ракеты у двойного интеграла смысл иной. Здесь интегрировать значит оперировать при такой скорости перемены, когда время отпадает: перемена обездвижена… «Метры в секунду» интегрируются в «метры». Движущийся объект замирает в пространстве, оборачивается архитектурой – и вечностью. Никогда не запускали. Никогда не упадет.

Вот что происходило при наведении: магнитное поле удерживало в (центре маленький маятник. При запуске выжимались g,маятник смещался от центра к хвосту. К маятнику присоединялась катушка. Она двигалась через магнитное поле, по ней тек электрический ток. Поскольку маятник смещался от центра ускорением на старте, ток был тем больше, чем больше ускорение. Таким образом, Ракета со своей стороны сначала воспринимала ускорение. Люди, наблюдавшие за ней, сначала воспринимали ее положение или расстояние до нее. Чтобы от ускорения перейти к расстоянию, Ракете требовалось двойное интегрирование – требовались подвижная катушка, трансформаторы, электролитическая ячейка, диодный мост, один тетрод (дополнительная решетка, предохраняющая от паразитной емкости в трубе), хитроумный танец заложенных мер предосторожности, дабы перейти к тому, что человеческий глаз видел первым делом, – к расстоянию на траектории полета.

Опять эта симметрия задом наперед, которую не видит Стрелман, но видит Катье. «Целая жизнь», – говорила она. Ленитроп вспоминает ее неохотную улыбку, средиземноморский день, заворот стружки эвкалиптового ствола, в слабеющем свете розового, как офицерские штаны американского образца, которые Ленитроп когда-то носил, и резкий, едкий запах листвы… Миновав мост Уитстона, ток в катушке заряжал конденсатор. Заряд – интеграл по времени тока в катушке и мосте. Передовые версии этого так называемого ИГ-наведения [160]160
  От нем. Integrationsgerät– устройство интеграции.


[Закрыть]интегрировали дважды, и заряд на одной пластине конденсатора рос вместе с расстоянием, преодоленным Ракетой. Перед запуском другая пластина ячейки заряжалась до уровня, соответствующего расстоянию до определенной точки в пространстве. Осуществленный здесь Бренншлусс привел бы Ракету к точке в 1000 ярдов к востоку от вокзала Ватерлоо. В ту секунду, когда заряд (B _iL), накапливавшийся в полете, оказывался равен заданному заряду (A _il) на другой пластине, конденсатор разряжался. Щелкал переключатель, отсекалась подача топлива, прекращалось горение. Ракета оставалась сама по себе.

Таков один из смыслов очертания тоннелей в «Миттельверке». Вероятно, другой – древняя руна, обозначающая тис, или же Смерть. В подсознании Этцеля Ёльша двойной интеграл означал метод нахождения скрытых центров, неизвестных инерций, словно в сумерках ему были оставлены монолиты, забыты неким извращенным представлением о «Цивилизации», в коем отлитые в бетоне десятиметровые орлы стоят по углам стадионов, где собирается народ – извращенное представление о «Народе», где не летают птицы, где воображаемые центры в далеком ядре сплошной фатальности камня не считаются «сердцем», «сплетением», «сознанием» (голос, сие произносящий, по ходу списка все ироничнее, все! ближе к слезам – не вполне наигранным…), «Святилищем», «мечтою о движении», «пузырем вечного настоящего» или «его серым преосвященством Тяготением средь соборов живого камня». Нет, не считаются ничем подобным, лишь точкой в пространстве, прочной застывшей точкой – той, где должно прекратиться горение, никогда не запускали, никогда не упадет. А какова же конкретная форма, коей центр тяжести – Точка Бренншлусса? Не хватайтесь за бесчисленное множество вероятных ответов. Ответ единствен. Это, скорее всего, поверхность между одним порядком вещей и другим. Точка Бренншлусса имеется у всякой пусковой позиции. Все они так и зависли созвездием, ждут, что в честь него назовут 13-й знак Зодиака… но расположились столь близко к Земле, что мало откуда видны, а из разных точек обзора внутри зоны видимости складываются в совершенно разные узоры…

И еще двойной интеграл – это контур уснувших влюбленных, и к нему-то и рвется сейчас Ленитроп: назад, к Катье, пусть он вновь будет растерян, пусть уязвимее, чем сейчас, – даже (ибо он честно по ней скучает) оберегаемый случайностью – кою не захочешь увидеть, а увидишь, – случайностью, от чьей ледяной честности влюбленного защитит лишь другой влюбленный… Смог быон так жить? Позволили бы Они им с Катье так жить? Ему нечего сказать о ней кому бы то ни было. Не джентльменский рефлекс понуждал его редактировать, подменять имена, вплетать фантазии в канитель баек, какими кормил он Галопа в АХТУНГе, но примитивный страх подобием образа или именем уловить душу… Он желает хотя бы отчасти оградить ее от нескольких Их энтропий, от льстивых речей Их, от Их денег: мнится ему, быть может, что если выйдет сделать это для нее – выйдет и для себя… хотя для Ленитропа и его убежденности, будто Пенис – Его, это жуть как похоже на благородство.