332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Томас Гарди » Мэр Кестербриджа » Текст книги (страница 22)
Мэр Кестербриджа
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:08

Текст книги "Мэр Кестербриджа"


Автор книги: Томас Гарди






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

– Он работает у моего мужа, – ответила Люсетта.

– Вот как… и только? А мне говорили, будто ваш муж устроился в Кестербридже благодаря ему. Чего только не выдумывают люди!

– Именно выдумывают. Все было совсем не так. У Доналда такие способности, что он мог бы устроиться где угодно, не нуждаясь ни в чьей помощи! Ему было бы ничуть не хуже, если бы никакого Хенчарда и на свете не было.

Она говорила это, не зная всех обстоятельств, связанных с приездом Доналда в Кестербридж; кроме того, ей казалось, что в этот час ее торжества все обращаются с ней как-то пренебрежительно. Инцидент занял всего несколько секунд, но августейший гость все-таки не мог не обратить на него внимания, хотя с привычным тактом сделал вид, будто не заметил ничего особенного. Он вышел из экипажа, мэр выступил вперед, адрес прочли; гость ответил на него, потом сказал несколько слов Доналду Фарфрэ и пожал руку Люсетте как жене мэра. Церемония продолжалась лишь несколько минут, и экипажи, громыхая подобно колесницам фараона, снова тронулись в путь по Зерновой улице и направились к побережью по Бадмутской дороге.

В толпе стояли Кони, Базфорд и Лонгуэйс.

– Он теперь уже не тот, что прежде, когда пел песни в «Трех моряках», – сказал Кони. – Удивительно, как это он сумел столь быстро окрутить такую шикарную дамочку.

– Что правда, то правда. Но смотрите, до чего люди преклоняются перед нарядами! Вон там стоит девушка куда красивее этой, однако на нее никто и внимания-тo не обращает, потому что она сродни этому гордецу Хенчарду.

– Я готова тебе в ножки поклониться, Баз, за эти твои слова, – подхватила Нэнс Мокридж. – Люблю поглядеть, как с этаких елочных свечек срывают финтифлюшки. Сама я никак не гожусь в злодейки, а то бы не прочь пожертвовать малую толику серебра, чтобы хоть одним глазком посмотреть, как с этой особы будут сбивать спесь… Да может, и доведется, – заметила она многозначительно.

– Женщине такие неблагородные страсти вовсе не к лицу, – изрек Лонгуэйс.

Нэнс промолчала, но все поняли, о чем она говорила. Чтение писем Люсетты в харчевне «Питеров палец» породило сплетню, которая ползла, как насыщенный миазмами туман, по Навозной улице и дальше, по окраинным уличкам Кестербриджа.

Кучка бездельников, знакомых друг с другом, вскоре распалась на две, путем процесса естественного отбора, и завсегдатаи «Питерова пальца» направились в сторону Навозной улицы, где многие из них жили, а Кони, Базфорд, Лонгуэйс и их приятели остались.

– Вы, конечно, знаете, какая тут каша заваривается? – проговорил Базфорд с таинственным видом.

Кони посмотрел на него.

– Не потеха ли с чучелами?

Базфорд кивнул.

– Сомневаюсь, чтобы они отважились на такое дело, – сказал Лонгуэйс. – Но если они это и вправду затеяли, значит умеют держать язык за зубами.

– Во всяком случае, я слышал, что две недели назад они об этом подумывали.

– Будь я в этом уверен, я бы на них донес, – сказал Лонгуэйс с жаром. – Очень уж это грубая шутка, и она может вызвать беспорядки в городе. Мы знаем, что шотландец – неплохой человек, да и хозяйка его ведет себя неплохо с тех пор, как приехала сюда, а если раньше у нее и было не все ладно, так это их дело, а не наше.

Кони задумался. Фарфрэ все еще любили в городе, но надо признать, что, разбогатев и сделавшись мэром, поглощенным делами и честолюбивыми замыслами, он потерял в глазах бедняков долю того чудесного обаяния, которым был одарен, по их мнению, беспечный, неимущий юноша, певший песни, как поет птица на дереве. Поэтому если они и стремились оградить его от неприятностей, то уже не так горячо, как стремились бы раньше.

– Слушай, Кристофер, давай-ка мы с тобой вместе расследуем эту штуку, – предложил Лонгуэйс, – и если узнаем, что тут и впрямь дело неладно, пошлем кому следует письмо и посоветуем ему держаться подальше.

На том и порешили; приятели стали расходиться, и Базфорд сказал Кони:

– Пойдем, старый мой друг, двинемся дальше. Больше тут смотреть нечего.

Велико было бы изумление этих благожелательных людей, знай они, как близок был к осуществлению грандиозный шутовской заговор.

– Да, сегодня вечером, – сказал Джапп завсегдатаям «Питера» на углу Навозной улицы. – Это будет хороший конец для королевского визита, и щелчок покажется им тем больнее, что уж слишком они вознеслись сегодня.

Для него это была не просто шутка, но возмездие..

Глава XXXVIII

Церемония была короткая, слишком короткая, по мнению Люсетты, которой почти целиком овладело опьяняющее желание вращаться в высшем свете; и все же она торжествовала. Ее пальцы еще ощущали пожатие августейшей руки, и хотя подслушанный ею разговор о том, что ее мужа, быть может, возведут в пэры, был почти праздной болтовней, но мысль об этом не казалась ей несбыточной мечтою: и не такие еще чудеса случались со столь хорошими и обаятельными людьми, как ее шотландец.

После своей стычки с мэром Хенчард отошел и стал за дамской трибуной; здесь он стоял, рассеянно уставившись на отворот своего сюртука, который сжимала рука Фарфрэ. Хенчард прижал свою руку к этому месту, словно силясь понять, как мог он вынести столь тяжкое оскорбление от человека, к которому некогда относился с таким страстным великодушием. Так он стоял в каком-то оцепенении, но вот до него донесся разговор Люсетты с другими дамами, и он ясно услышал, как она отреклась от него, как отрицала, что он помог Доналду и что он не всегда был простым поденщиком.

Он пошел домой и в крытом проезде, ведущем на площадь Бычьего столба, встретил Джаппа.

– Выходит, вы получили щелчок по носу, – сказал Джапп.

– Ну так что же, что получил? – резко отозвался Хенчард.

– И я тоже получил в свое время. Значит, мы с вами теперь на одной доске. – И он коротко рассказал о своей попытке добиться посредничества Люсетты.

Хенчард выслушал рассказ, но не очень внимательно. Его собственные отношения с Фарфрэ и Люсеттой занимали его гораздо больше, чем их отношения с другими людьми.

Он все стоял и снова с горечью повторял про себя: «Когда-то она умоляла меня, а теперь язык ее не хочет признавать меня, а глаза не хотят меня видеть!.. А он… какой у него был злой вид. Он оттащил меня назад, словно быка, который навалился на изгородь. Я уступил, как ягненок, поняв, что там нашего спора решить нельзя… Хорошо ему сыпать соль на свежую рану!.. Но он за это поплатится, а она об этом пожалеет. Дело надо решать дракой – один на один, – и тогда увидим, хватит ли пороху у щенка сразиться с мужчиной!»

И разоренный торговец, видимо решившись на какое-то отчаянное дело, наскоро пообедал и без дальнейших размышлений пошел искать Фарфрэ. Его оскорбляли как соперника, его третировали как поденщика, а сегодня– верх унижения – его схватили за шиворот, как бродягу, на глазах у всего города.

Толпы разошлись. Если бы не арки из зелени, все еще стоявшие там, где их воздвигли, казалось бы, что Кестербридж снова зажил обыденной жизнью. Хенчард дошел по Зерновой улице до дома Фарфрэ, постучал в дверь и попросил передать, что хотел бы поговорить с хозяином в зернохранилище, как только тому будет удобно прийти. После этого он завернул за угол и прошел на задний двор.

Здесь никого не было, на что он и рассчитывал; рабочим и возчикам дали полдня отдыха по случаю утреннего события, но возчики должны были прийти сюда позже, на короткое время, чтобы задать корму лошадям и настлать свежей соломы в стойла. Хенчард подошел к крыльцу зернохранилища и хотел было уже подняться на него, как вдруг проговорил громким голосом:

– Я сильнее его.

Он повернулся и пошел к сараю, где выбрал из нескольких валявшихся веревок самую короткую, привязал один конец ее к гвоздю, другой взял в правую руку и, прижав левую руку к боку, повернулся и сделал полный оборот, – так ему удалось крепко притянуть левую руку к телу. Затем он поднялся по лестнице на верхний этаж зернохранилища.

Здесь было пусто, лежало только несколько мешков; в дальнем конце помещения была дверь, о которой мы уже говорили, она открывалась в пространство под стрелой крана с болтающейся цепью для подъема мешков. Хенчард открыл эту дверь и, став на пороге, выглянул наружу. Отсюда до земли было футов тридцать-сорок; здесь он стоял с Фарфрэ, когда Элизабет-Джейн видела, как он поднял руку, и с такой тревогой спрашивала себя, что означало это движение.

Он отошел на несколько шагов в глубь помещения и стал ждать. С этой высоты он видел крыши соседних домов, кроны пышных каштанов, покрытых нежной молодой листвой, поникшие ветви лип, сад Фарфрэ и ведущую в него зеленую калитку. Немного погодя – Хенчард не мог бы сказать точно, сколько прошло времени, – зеленая калитка открылась и появился Фарфрэ. Он был в дорожном костюме. Косые лучи закатного солнца упали на его голову и лицо, когда он вышел на свет из тени, отброшенной стеною, и залили их алым пламенем. Хенчард смотрел на Фарфрэ, стиснув зубы, и его прямой нос и квадратный подбородок выделялись сейчас как-то особенно резко.

Фарфрэ шел, засунув руку в карман, и напевал песню, слова которой, видимо, были для него важнее мелодии. Это были слова той песни, какую он пел несколько лет назад в «Трех моряках», когда был бедным молодым человеком, пустившимся по свету искать счастья й едва ли знавшим, в какую сторону ему идти. Он пел:

 
Возьми мою руку, верный друг,
И дай мне руку твою.
 

Ничто так не волновало Хенчарда, как старинная песня. Он отпрянул назад.

– Нет, не могу! – вырвалось у него. – И зачем только этот чертов болван сейчас запел!

Наконец Фарфрэ умолк, и Хенчард выглянул из двери сеновала.

– Поднимитесь сюда! – крикнул он.

– А, это вы! – откликнулся Фарфрэ. – Я вас не заметил. Что случилось?

Минуту спустя Хенчард услышал его шаги на нижней лестнице. Он услышал, как Фарфрэ взошел на второй этаж, поднялся по лестнице и, взойдя на третий, начал подниматься на четвертый. Наконец голова его высунулась из люка позади Хенчарда.

– Что вы тут делаете в такой час? – спросил он, подойдя к Хенчарду. – Почему не отдыхаете, как остальные рабочие? – Он говорил строгим тоном, желая показать, что не забыл неприятного инцидента, происшедшего утром.

Хенчард промолчал; отойдя от двери, он опустил крышку люка и прихлопнул ее ногой, чтобы она плотно вошла в раму, потом повернулся к молодому человеку, который с удивлением заметил, что левая рука Хенчарда притянута веревкой к боку.

– Ну, – сказал Хенчард спокойно, – теперь мы стоим лицом к лицу, мужчина с мужчиной. Твои деньги и твоя прекрасная супруга уже не поднимают тебя надо мной, как раньше, а моя бедность не давит меня.

– Что все это значит? – спросил Фарфрэ просто.

– Подожди минутку, сынок. Не худо бы тебе подумать дважды, прежде чем доводить до крайности того, кому нечего терять. Я терпел твою конкуренцию, которая меня разорила, и твою надменность, которая меня унижала, но твоей грубости, которая меня опозорила, я не стерплю!

Фарфрэ немного рассердился.

– Не к чему вам было соваться туда, – сказал он.

– Вам можно, а мне нельзя! Как ты смеешь, молокосос, выскочка, говорить человеку моих лет, что ему не к чему было соваться туда! – Он так рассвирепел, что на лбу его вздулась жила.

– Вы оскорбили члена королевского дома, Хенчард, и я, как главное должностное лицо, обязан был вас остановить.

– К черту члена королевского дома, – крикнул Хенчард. – И коли на то пошло, я такой же верноподданный, как и ты, не хуже!

– Я сюда пришел не для того, чтобы спорить. Подождите, пока остынете, и вы будете смотреть на все это так, как смотрю я.

– Может, тебе первому придется остынуть, – сказал Хенчард мрачно. – Теперь слушай. Мы оба сейчас стоим на сеновале, вокруг только стены, и здесь мы закончим стычку, которую ты затеял утром. Вот дверь – сорок футов над землей. Один из нас вышвырнет другого в эту дверь, а победитель останется внутри. Потом он, если захочет, спустится вниз, начнет бить тревогу и скажет, что другой свалился нечаянно, или же скажет правду, – это уж его дело. Как более сильный, я привязал себе одну руку, чтобы не иметь преимущества перед тобой. Понял? Ну, держись!

У Фарфрэ не было выбора, оставалось только схватиться с Хенчардом, потому что тот сразу же бросился на него. В этой борьбе каждый из них старался повалить другого на спину, а Хенчард, кроме того, старался вытолкнуть противника в дверь.

Вначале Хенчард схватил свободной правой рукой Фарфрэ за ворот – слева – и крепко вцепился в него, а Фарфрэ схватил за ворот Хенчарда левой рукой. Правой же он старался достать левую руку Хенчарда, но не мог – так ловко увертывался Хенчард, глядя в лицо своему белокурому стройному противнику, опустившему глаза.

Хенчард выставил вперед ногу, Фарфрэ обвил ее своей ногой, и, таким образом, борьба пока что мало чем отличалась от обычной в этих местах борьбы. Несколько минут они стояли в этой позе, изгибаясь и раскачиваясь, как деревья в бурю, и сохраняя полное молчание. Слышно было только, как они дышат. Наконец Фарфрэ попытался схватить Хенчарда за шиворот с другой стороны, но тот упирался, вывертываясь изо всех сил, и этот этап борьбы окончился тем, что Хенчард, надавив на Фарфрэ мускулистой рукой, заставил его упасть на колени. Однако движения его были стеснены, и ему не удалось помешать Фарфрэ снова подняться на ноги; после этого борьба началась сызнова.

Быстро повернувшись, Хенчард толкнул Доналда, и тот очутился в опасной близости к пропасти; осознав свое положение, шотландец впервые крепко уцепился за противника, а рассвирепевший «князь тьмы» (Хенчард сейчас был так страшен, что ему подошло бы такое прозвище) никакими силами не мог поднять Фарфрэ или оторвать его от себя. Наконец это ему удалось, но они уже далеко отодвинулись от роковой двери. Отрывая от себя Фарфрэ, Хенчард перевернул его вниз головой. Если бы левая рука у Хенчарда была свободна, Доналду тогда же пришел бы конец. Но шотландец снова встал на ноги и так скрутил руку Хенчарда, что у того лицо исказилось от боли. Хенчард, не выпуская Фарфрэ, немедленно нанес ему сокрушительный удар левым коленом и, пользуясь своим преимуществом, толкнул его к двери, – светловолосая голова Фарфрэ перекинулась через порог, а рука повисла снаружи вдоль стены.

– Ну, вот! – проговорил Хенчард задыхаясь. – Вот чем кончилось то, что ты начал утром. Твоя жизнь в моих руках.

– Так берите ее, берите! – пробормотал Фарфрэ. – Вы давно уже хотели этого!

Хенчард молча посмотрел на него сверху вниз, и глаза их встретились.

– Ах, Фарфрэ!.. Неправда! – проговорил Хенчард с горечью. – Бог свидетель, ни один человек так не любил другого, как я любил тебя когда-то… А теперь… я пришел сюда, чтобы убить тебя, но не могу тебе повредить! Иди доноси на меня… поступай как хочешь… мне все равно.

Он отошел в дальний конец сеновала и в порыве раскаяния бросился на мешки в углу. Фарфрэ молча посмотрел на него, потом подошел к люку и спустился во двор Хенчард хотел было окликнуть его, но голос отказался ему служить. И вскоре шаги Доналда замерли.

Хенчард испил до дна чашу стыда и раскаяния. На него нахлынули воспоминания о первом знакомстве с Фарфрэ, о том времени, когда своеобразное сочетание романтизма и практичности в характере молодого человека так покорило его сердце, что Фарфрэ мог играть на нем, как на музыкальном инструменте. Хенчард был до того подавлен, что не мог встать и лежал на мешках, свернувшись клубком, в позе, необычной для мужчины, особенно такого, как он. В этой позе было что-то женственное, и то, что принял ее такой мужественный и суровый человек, производило трагическое впечатление. Он слышал, как внизу говорят люди, как открывается дверь каретного сарая и запрягают лошадь, но не обратил на это внимания.

Здесь он лежал, пока прозрачный полумрак, сгустившись, не перешел в непроницаемую тьму, а дверной проем сеновала не превратился в продолговатый четырехугольник серого света – единственное из всего окружающего, что можно было видеть. Наконец Хенчард поднялся, устало стряхнул пыль с одежды, ощупью добрался до люка, ощупью спустился по лестнице и очутился во дворе.

– Когда-то он ставил меня высоко, – пробормотал он. – Теперь он вечно будет ненавидеть меня и презирать!

Его охватило непреодолимое желание снова увидеть Фарфрэ, в тот же вечер, и отчаянной мольбой попытаться достичь почти невозможного – добиться того, чтобы Фарфрэ простил ему это безумное нападение. Но, направившись к подъезду его дома, он вспомнил о том, что происходило во дворе, пока он лежал наверху в каком-то оцепенении. Он вспомнил, что Фарфрэ пошел в конюшню и стал запрягать лошадь в двуколку, а в это время Уиттл принес ему письмо, и тогда Фарфрэ сказал, что не поедет в Бадмут, как собирался, а поедет в Уэтербари, куда его неожиданно вызвали, причем по дороге туда заедет в Мелсток, так как это всего одна-две мили крюку.

Очевидно, он вышел из дому во двор, уже готовый тронуться в путь, и, конечно, не предполагал, что на него могут напасть, а теперь уехал (но не туда, куда собирался), не сказав никому ни слова о том, что произошло между ними.

Итак, сейчас не имело смысла искать Фарфрэ в доме; следовало пойти туда гораздо позже.

Оставалось только ждать его возвращения, хотя ожидание было почти пыткой для беспокойной и кающейся души Хенчарда. Он бродил по улицам и окраинам города, останавливаясь то здесь, то там, пока не дошел до каменного моста, о котором мы уже говорили и где он теперь привык стоять. Здесь Хенчард пробыл довольно долго, слушая журчанье воды, стекающей с плотины, и глядя на огни Кестербриджа, мерцающие невдалеке.

Так он стоял, прислонившись к парапету, пока его не вывел из рассеянности странный шум, доносившийся со стороны города. То была какофония ритмических звуков, которые отдавались от стен домов и усугубляли ее какофонией отзвуков. Не испытывая ни малейшего любопытства, он сначала подумал, что это гремит городской оркестр, решивший закончить памятный день импровизированным вечерним концертом, но такое предположение опровергалось некоторыми странными особенностями реверберации. Хенчард не мог себе это объяснить, да особенно и не старался – он так остро чувствовал свое нравственное падение, что был не способен думать ни о чем другом, и снова прислонился к парапету.

Глава XXXIX

Спустившись с сеновала и еле переводя дух после своей стычки с Хенчардом, Фарфрэ остановился внизу, чтобы прийти в себя. Выходя из дому, он намеревался собственноручно запрячь лошадь в двуколку (так как все рабочие были отпущены) и съездить в одну деревню, расположенную по дороге в Бадмут. Теперь, несмотря на жестокую схватку с Хенчардом, он все-таки решил ехать, чтобы сначала успокоиться и уже потом вернуться домой и встретиться с Люсеттой. Он хотел обдумать, как ему вести себя дальше, – дело было серьезное.

Фарфрэ уже собирался тронуться в путь, как вдруг явился Уиттл с запиской, адрес на которой был написан с ошибками и помечен «Срочно». Развернув записку, Фарфрэ с удивлением увидел, что она без подписи. В записке его в нескольких словах просили приехать вечером в Уэтербари, чтобы переговорить об одной сделке, которую Фарфрэ собирался там заключить. Фарфрэ не пенял, почему его присутствие требуется так срочно, но сегодня он все равно хотел уехать из дому и потому решил, что надо исполнить анонимную просьбу; к тому же у него было дело в Мелстоке, и он мог заехать туда по дороге. Поэтому он сказал Уиттлу – и Хенчард услышал это, – что поедет не туда, куда собирался, после чего тронулся в путь. Фарфрэ не приказал рабочему доложить кому-либо в доме, куда именно он уехал, а тому, конечно, не пришло в голову сделать это по своему почину.

Надо сказать, что анонимное письмо было плодом благожелательных, но неуклюжих стараний Лонгуэйса и других рабочих Фарфрэ удалить его на этот вечер из города, чтобы издевательское шутовство, если только его действительно затеют, не достигло цели. Сообщив обо всем открыто, они навлекли бы на себя месть тех из своих товарищей, которые любили старинные шумные потехи такого рода, и поэтому решили, что лучше послать письмо.

Бедную Люсетту они не пожелали оградить, полагая, вместе с большинством, что в сплетне есть доля правды, а значит, – пусть потерпит.

Было около восьми часов, и Люсетта сидела в гостиной одна. Прошло уже с полчаса после наступления вечерних сумерек, но она не зажигала свечей: когда Фарфрэ не было дома, она обычно ждала его при свете камина, а если было не очень холодно, слегка приоткрывала окно, чтобы как можно раньше услышать стук колес его экипажа. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, в таком жизнерадостном настроении, какого у нее еще ни разу не было со дня свадьбы. Сегодня все прошло необыкновенно удачно, а беспокойство, вызванное наглой выходкой Хенчарда, исчезло так же, как исчез сам Хенчард после резкого отпора, полученного от ее мужа. Документальные доказательства ее нелепой страсти к Хенчарду и последствий этой страсти были уничтожены, и Люсетта решила, что теперь ей действительно больше нечего бояться.

Ее размышления на эти темы были прерваны отдаленным шумом, нараставшим С каждой минутой. Шум не очень удивил ее, так как всю вторую половину дня, с того времени, как проехал королевский кортеж, большинство горожан развлекалось. Но вскоре ее внимание привлек голос служанки из соседнего дома: девушка высунулась из окна второго этажа и переговаривалась через улицу с другой служанкой, расположившейся еще выше.

– Куда они сейчас пошли? – с любопытством спросила первая.

– Пока не могу сказать точно, – ответила вторая. – Ничего не видно… Труба пивоварни загораживает. Ага… теперь вижу… Ну и дела, ну и дела!

– А что такое, что? – спросила первая, снова загораясь любопытством.

– Все-таки пошли по Зерновой улице! Сидят спиной друг к другу!

– Как?.. Их двое?.. Две фигуры?

– Да. Две куклы на осле, спина к спине и друг с другом за локти связаны. Она лицом к голове, а он лицом к хвосту.

– Это что ж, какого-нибудь определенного человека изобразили?

– Не знаю… возможно. На мужчине синий сюртук и казимировые гетры; у него черные бакенбарды и красное лицо. Чучело набито чем-то и в маске.

Шум стал усиливаться, потом немного затих.

– Эх… а мне так и не удастся посмотреть! – с досадой воскликнула первая служанка.

– Свернули в переулок… вот и все, – сказала та, что занимала выгодную позицию на чердаке. – Ага, теперь мне их хорошо видно сзади!

– А женщина на кого похожа? Опиши, какая она из себя, и я тебе сейчас же скажу, не та ли это, про кого я думаю.

– Да… как сказать… одета она точь-в-точь, как наша была одета в тот вечер, помнишь, когда актеры давали представление в городской ратуше и она сидела в первом ряду.

Люсетта вскочила, и почти в тот же миг дверь в гостиную быстро и бесшумно открылась. Свет камина упал на Элизабет-Джейн.

– Вот зашла навестить вас, – проговорила она, еле переводя дух. – Простите… не постучалась! Я заметила, что ставни и окно у вас не закрыты…

Не дожидаясь ответа, Элизабет-Джейн быстро подошла к окну и прикрыла одну створку ставен. Люсетта подбежала к ней.

– Оставьте… тсс! – властно проговорила она глухим голосом и, схватив Элизабет-Джейн за руку, подняла палец.

Они говорили так тихо, что не упустили ни одного слова из разговора служанок.

– Шея у нее открыта, – продолжала вторая, – волосы причесаны с напуском на виски и уши, а на затылке гребень… платье шелковое, коричневато-красное, и туфли в тон, а чулки белые.

Элизабет-Джейн опять попыталась закрыть окно, но Люсетта силой удержала ее руку.

– Это я! – прошептала она, бледная как смерть. – Процессия… скандал… чучела изображают меня и его!

По лицу Элизабет-Джейн было ясно, что она уже все знает.

– Не надо смотреть, закроем ставни! – уговаривала Элизабет-Джейн подругу, заметив, что по мере приближения шума и хохота лицо Люсетты, и так уже застывшее и обезумевшее, становится все более застывшим и безумным.

– Все равно! – пронзительно крикнула Люсетта. – Он увидит это, ведь правда? Доналд увидит! Он сейчас вернется домой… и это разобьет ему сердце… он разлюбит меня… и, ох, это меня убьет… убьет!

Элизабет-Джейн теряла голову.

– Ах, неужели нельзя это прекратить! – крикнула она. – Неужели никто не остановит… никто?!

Она выпустила руки Люсетты и побежала к двери. А Люсетта, отчаянно повторяя: «Хочу видеть!» – бросилась к застекленной двери на балкон, распахнула ее и вышла наружу. Элизабет кинулась за ней и обняла ее за талию, стараясь увести в комнату. Люсетта впилась глазами в шествие бесноватых, которое теперь быстро приближалось. Оба чучела были так ярко освещены зловещим светом многочисленных фонарей, что нельзя было не узнать в них жертв шумной потехи.

– Уйдем, уйдем, – умоляла Элизабет-Джейн. – Дайте мне закрыть окно.

– Это я… это я… вылитая… даже зонтик мой… зеленый зонтик! – выкрикнула Люсетта и, хохоча как безумная, шагнула в комнату. Секунду она стояла недвижно, потом тяжело рухнула на пол.

Чуть ли не в это же мгновение дикая музыка шутовской процессии оборвалась. Раскаты издевательского хохота постепенно замерли, и топот заглох, как шум внезапно утихшего ветра. Элизабет лишь смутно сознавала все это; позвонив в колокольчик, она склонилась над Люсеттой, которая корчилась на ковре в припадке эпилепсии. Элизабет позвонила еще и еще раз, но тщетно – очевидно, все слуги выбежали из дому, чтобы лучше видеть дьявольский шабаш на улице.

Наконец вернулся слуга Фарфрэ, все это время стоявший на пороге, а за ним пришла кухарка. Ставни, наскоро прикрытые Элизабет, теперь закрыли наглухо, свет зажгли, Люсетту унесли в ее комнату, а слугу послали за доктором. Элизабет принялась раздевать Люсетту, и та пришла в себя, но, вспомнив все, опять потеряла сознание.

Доктор явился раньше, чем можно было ожидать, потому что он, как и прочие, стоял у своего подъезда, недоумевая, что значит этот гомон. Осмотрев бедняжку, он сказал в ответ на немую мольбу Элизабет:

– Случай серьезный.

– Она в обмороке, – промолвила Элизабет.

– Да. Но в ее положении обморок опасен. Немедленно пошлите за мистером Фарфрэ. Где он?

– Он уехал за город, сэр, – ответила горничная. – Куда-то в деревню по Бадмутской дороге. Он должен скоро вернуться.

– Все равно, за ним надо послать. Он, может быть, не спешит домой.

Доктор снова подошел к постели больной. За Фарфрэ послали слугу, и вскоре на заднем дворе послышался топот копыт его лошади.

Тем временем мистер Бенджамин Гроуэр, видный горожанин, о котором мы уже говорили, сидя у себя дома на Главной улице, услышал звон и стук ножей-дровоколов, каминных щипцов, тамбуринов, кадушек, скрипок, серпентов, бараньих рогов и других старинных музыкальных инструментов и, надев шляпу, вышел узнать, чем все это вызвано. Он подошел к углу улицы, невдалеке от дома Фарфрэ, и вскоре догадался, в чем дело: родившись в Кестербридже, он не раз был свидетелем грубых проделок такого рода. Прежде всего он отправился на поиски квартальных; в городе их было всего два, и это были дряхлые старички, которых он наконец нашел спрятавшимися где-то в переулке и еще больше подряхлевшими от небеспричинного страха, как бы с ними не обошлись круто, если их заметят.

– Ну что мы, два старых гриба, можем сделать против этой оравы? Куда уж нам! – оправдывался Стабберд в ответ на строгий выговор мистера Гроуэра. – Это все равно что подстрекать их к расправе над нами, что приведет виновников к смерти, а мы никак не согласны послужить причиной смерти своего ближнего, ни в коем случае не согласны!

– Так позовите себе кого-нибудь на помощь! Идемте, я сам пойду с вами. Посмотрим, как подействуют несколько слов лица, облеченного властью. Ну, живо! Дубинки при вас?

– От нас все равно толку мало, сэр, и нам не хотелось, чтобы народ увидел в нас стражей закона, вот мы и сунули свои полицейские дубинки в водосточную трубу.

– Так выньте их поскорей и пойдемте, бога ради!.. А вот и мистер Блоубоди! Нам повезло.

Из трех магистратов города Блоубоди был третьим.

– Это что за беспорядки? – проговорил Блоубоди. – Имена их знаете, а?

– Нет, не знаю. А теперь, – приказал Гроуэр одному из квартальных, – ты иди с мистером Блоубоди вокруг, по Старой аллее, потом обратно по улице, а я пойду со Стаббердом прямо вперед. Таким образом мы возьмем их в клещи. Запомните их имена; не нападайте на них и не пытайтесь им помешать.

Так они разошлись в разные стороны. Но когда Стабберд и мистер Гроуэр вышли на Зерновую улицу, они с удивлением обнаружили, что процессии и след простыл. Миновав дом Фарфрэ, они дошли до конца улицы. Мигало пламя фонарей, шелестели деревья в аллее, два-три бездельника слонялись по улице, засунув руки в карманы. Все было, как всегда.

– Вы не видели, куда делась толпа, которая тут безобразничала? – спросил повелительным тоном Гроуэр, обращаясь к одному субъекту в бумазейной куртке и ременных наколенниках, курившему коротенькую трубочку.

– Простите, сэр… как вы сказали? – вежливо переспросил субъект, который был не кем иным, как Чарлом из «Питерова пальца».

Мистер Гроуэр повторил вопрос.

Чарл мотнул головой, изобразив на своем лице младенческое неведение.

– Нет. Мы ничего не видели, правда, Джо? А ведь ты пришел сюда раньше меня.

Джозеф отговорился столь же полным незнанием.

– Хм… странно, – заметил мистер Гроуэр. – А… вот идет уважаемый человек, я его знаю в лицо. Вы не видели, – обратился он к шедшему им навстречу Джаппу, – вы не видели шайку буянов, производивших дьявольский шум?.. Они тут устроили потеху с чучелами или что-то в этом роде.

– Нет… я ничего подобного не заметил, сэр, – ответил Джапп с таким видом, словно он услышал чрезвычайно странную новость. – Впрочем, я сегодня не ходил далеко, так что, может быть…

– Но это происходило здесь, на этом самом месте, – сказал магистрат.

– А знаете что, сэр, теперь я припоминаю, что сегодня вечером деревья в аллее как-то особенно поэтично шелестели, сэр, громче обычного. Может, это вы их шелест приняли за шум, – предположил Джапп, шевеля рукой в кармане пальто (он ловко поддерживал кухонные щипцы и коровий рог, засунутые под жилет).

– Да нет же, нет… что, вы меня дураком считаете, что ли? Квартальный, пойдем в ту сторону. Они, наверное, свернули на параллельную улицу.

Однако ни на параллельной улице, ни на Главной нарушителей порядка не было, да и Блоубоди со вторым квартальным, подошедшие к этому времени, сообщили, что они тоже никого не видели. Чучела, осел, фонари, оркестр – все исчезло, как свита Кома[31]31
  Ком – в античной мифологии бог веселья, празднеств, ночных плясок, пирушек.


[Закрыть]
.

– Ну, попытаемся сделать еще кое-что, – сказал мистер Гроуэр. – Наберите человек шесть помощников, и пойдемте все вместе на Навозную улицу, в «Питеров палец». Скорее всего там мы нападем на след этих безобразников.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю