Текст книги "Смерть и фокусник"

Автор книги: Том Мид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава VIII. Пациент С

– Печальная правда заключается в том, – начала Розмари Уивер, – что мой муж в последнее время просто сам не свой.

Они сидели у нее в гостиной с оливково-зеленой отделкой и сырой и затхлой атмосферой, и Джозеф Спектор подумал, что он едва ли видел более уродливую комнату в своей жизни. Уиверы жили в Хэмпстеде, по случайному совпадению всего в паре улиц от Бенджамина Тизела.

Розмари Уивер, улыбаясь, разлила чай. После унылого утра день выдался солнечным и бодрящим. Прошедший ночью дождь оставил в воздухе прохладную свежесть.

– В каком смысле «сам не свой»? – спросил Спектор.

– Тихий. Подавленный. А в последнее время он признался мне в том, что испытывает странный страх.

– Это какой?

Она наклонилась вперед. И понизила голос до шепота:

– Что он может потерять рассудок.

Спектор и Флинт переглянулись.

– Могу вас заверить, – упорствовала Розмари, – что я сама никогда в это не верила. Клод всегда был подвержен тревоге. А в последнее время у него столько забот.

– И поэтому он начал консультироваться с доктором Рисом?

– Это предложила я. Я занимаюсь делами мужа. И я организовала их знакомство. И внимательно слежу за его успехами.

– Ваш муж когда-нибудь проявлял то, что можно было бы назвать склонностью к насилию?

Миссис Уивер откровенно рассмеялась:

– Джентльмены! Мой муж – самый доброжелательный человек на свете. Пусть эти его романы не вводят вас в заблуждение. Он ловко умеет нагнетать ужас и страх, но в реальной жизни это хорошо воспитанный английский джентльмен. Довольно застенчивый и непритязательный. Он не любит быть в центре внимания.

– И где он сейчас, позвольте спросить?

– В саду. Но скоро вернется.

– Понятно. А пока у меня есть еще один вопрос.

– Конечно, какой?

– Вы знаете, где был ваш муж вчера вечером?

Улыбка на ее лице растягивалась, пока не превратилась в маску:

– На встрече со своим издателем. Но, конечно, вы не имеете в виду, что подозреваете моего мужа в причастности к смерти доктора? – Поймав взгляд Флинта, она пояснила: – Мы с мужем прочли новость в утренних газетах.

– Мы обязаны провести расследование по всем направлениям, мадам, – произнес Флинт с привычной для него напыщенностью. – И кто же этот издатель?

– Твиди его фамилия. Мне он никогда не нравился. Довольно вульгарен, как обычно бывает с этими нуворишами.

В этот момент, к всеобщему облегчению, в комнату вошел Клод Уивер. В отличие от Флойда Стенхауса он был более спокоен и сдержан. Пиджака на нем не было, а изо рта свисала сигарета. Он был лысоват и костляв, но лицо было не лишено некоторой румяной привлекательности. Он не выглядел испуганным присутствием двух незнакомцев.

– О, – произнес он.

Знакомство состоялось, и писатель быстро вник в ситуацию. Он сидел рядом с женой, медленно кивал и стряхивал пепел с сигареты в пустую чашку.

– Ваша жена сообщила нам, что вчера вечером вы были на встрече с издателем, – подсказал Флинт.

– Верно. С Твиди.

– Понятно. – Флинт сделал пометки в своем блокноте. – И вы уже некоторое время посещали сеансы психотерапии доктора Риса?

Уивер прочистил горло и впервые напрягся:

– Ну, да. Но это не то, что мне хотелось бы обсуждать.

– Я могу гарантировать вам абсолютную конфиденциальность. Наша единственная задача – поймать убийцу доктора. Во время ваших бесед с доктором вы узнавали какие-либо подробности его личной жизни?

– Никаких. Он был профессионалом. Занимался только делом.

– Я знаю, что это маловероятно, но не говорил ли он вам когда-либо что-нибудь вроде того, что он опасается за свою жизнь или что у него есть враги?

– Разве это возможно? Он едва ступил на английскую почву. Я рискну предположить, что единственными людьми, с которыми он сталкивался, были его пациенты и члены его семьи.

– Вы когда-нибудь встречали его дочь?

– Да. Однажды столкнулся с ней в коридоре. Она очаровательная молодая женщина, – сказал он, решительно отводя взгляд от жены, а затем добавил: – Хотя и немного взбалмошная.

– Она показалась вам человеком, способным на насилие?

– Послушайте, – заговорил Уивер, наклоняясь вперед и опираясь локтями на колени, – если я что-то и понял из сеансов с бедным доктором Рисом, так это то, что кто угодно способен на что угодно.

В этот момент вмешалась миссис Уивер:

– Моему мужу в последнее время приходится непросто. Его психическое здоровье не на высоте.

Уивер прочистил горло:

– Жена считает необходимым защищать меня. Но правда в том, что я смирился со своими ограничениями. Я человек, склонный к одиночеству. Это может создавать трудности на таком карьерном пути, как мой. Но с другой стороны, это может и давать большие преимущества. Доктор Рис показал мне, что я могу достичь приемлемого компромисса с самим собой.

– Но речь не только о мизантропии, – вклинилась миссис Уивер. – Скажи им, Клод.

Уивер вздохнул. Минуту он сидел, собираясь с мыслями:

– Вы когда-нибудь слышали о «диссоциативной фуге»?

Флинт медленно покачал головой. Спектор уточнил:

– Вы имеете в виду провалы в памяти?

– Именно. – Он взял себя в руки и продолжил: – Это то, что я испытываю в течение последнего года. И нет нужды говорить, что это очень тревожит.

– Хотя это не редкость, – заметил Спектор, – особенно среди писателей. Без сомнения, вы помните миссис Кристи, которая исчезла на одиннадцать дней и вернулась без памяти? Это было, кажется, в 1926 году. Примерно в то время, когда она опубликовала «Убийство Роджера Акройда». Ходили предположения, что это рекламный трюк для продвижения книги.

– Акройд? – переспросил Флинт. – Да, я читал эту книгу. Подумал, что это полное надувательство.

– Правда? – рассеянно промолвил Спектор. – А я склонен считать ее шедевром.

– Мы знакомы с миссис Кристи, – заговорила Розмари. – Они с моим мужем занимают довольно высокое положение в Детективном клубе.

– Как проявляется эта ваша фуга? – спросил Спектор, наклонившись вперед и как будто впервые заинтересовавшись разговором.

– Это началось в январе прошлого года, – объяснил Уивер. – Я оказался в Бермондси, не понимая, как я туда попал. Я должен был встретиться с Твиди, но, очевидно, так и не доехал до него. Когда я пришел в себя, то обнаружил в кармане билет на поезд, а также спичечный коробок из «Робинсона». Ну, знаете, мужской клуб. Естественно, я был обеспокоен этим и попытался проследить свои перемещения. Но мне это не удалось. Я не смог найти никого, кто бы меня встречал или разговаривал со мной. Эти несколько часов потерялись. Просто исчезли.

– И такое повторялось?

– Несколько раз. Это всегда было совершенно безобидно. Скорее, как если бы я выпил и проснулся на следующее утро с раскалывающейся от боли головой. Но я не пью. Так что эти состояния фуги нанесли большой ущерб моему душевному спокойствию. Не говоря уже о беспокойстве, которое они причиняли моей жене. Я не мог писать. Не мог думать. Не мог далеко уехать или что-то планировать из страха снова забыть, что я делал.

Флинт прочистил горло:

– Для полной ясности, сэр, вы знаете, где находились, когда был убит доктор, я полагаю?

Уивер вернулся к легкому и шутливому тону, которое было для него самым обычным:

– Думаю, это я могу гарантировать, инспектор. Моя добросовестность исключительна. Но вы же в любом случае все проверите.

Флинт осторожно улыбнулся ему в ответ:

– Можете не сомневаться, сэр.

Глава IX. История болезни

– Все это так запутанно, – покачал головой Флинт, когда они выходили из дома Уиверов, – что я почти склонен поверить в версию о самоубийстве.

Джозеф Спектор откровенно рассмеялся:

– Ах да, версия о самоубийстве. Это, конечно, теория с фантазией, надо отдать ей должное. Но не очень практичная. Вы заметили, что Лидия не смогла объяснить исчезновение орудия убийства? Или то, как мужчина-«посетитель», очевидно, вышел из дома и не вернулся? Если посетителем был сам Риис, то как он вернулся в комнату? Он не мог сделать это через французское окно; ливень был еще в разгаре, и он оставил бы следы на грязи.

Инспектор надулся:

– Не ругайте меня, старина. Это не моя теория. Но я должен сказать, что она лучше, чем все, что мы с вами придумали до сих пор.

– Кое-что интересное в ней есть, – задумчиво добавил Спектор, – насчет этого Человека-змеи. Между этими случаями есть определенная симметрия – по крайней мере, на первый взгляд. Мне нужно будет почитать об этом.

– Вот, – Флинт протянул ему книгу в кожаном переплете, которую им одолжила Лидия. – Возьмите. У меня нет ни малейшего намерения это читать. – Спектор взял книгу и сунул ее в карман пиджака. – Еще одна загадка, – продолжал Флинт, – какого черта Лидия Рис нашла в Маркусе Боумане. Этот человек – полный тупица.

– Что ж, я не думаю, что мы когда-нибудь поймем человеческое сердце. Я фокусник, но ни одна из моих загадок не была столь долговечной и неразрешимой, как эта.

– Дело не в его чековой книжке, это я могу сказать вам точно. Боуман унаследовал большое состояние, но он расточителен и малообразован. Он учился в Оксфорде, но, судя по моему опыту, образование – это нечто большее, чем просто ежедневное посещение занятий. Боуманы – старинный род. И их трастовый фонд помог ему преодолеть множество проблем в последнее время.

– Какого рода проблем?

– Он склонен к транжирству. Вы видели его большую желтую машину? Наверное, вас не удивит и то, что он азартный игрок. Играет в покер. Вернее, проигрывает. Он не выигрывал значительных сумм уже около шести месяцев. А его проигрыши все увеличиваются.

– Хм, в таком случае его внезапное желание жениться на богатой дебютантке имеет какой-то смысл. – Спектор задумался.

– Но это все равно не объясняет его привлекательность для нее. Что он может предложить такой женщине, как Лидия Рис?

– Бросить вызов ее отцу, я полагаю. Он – вульгарный продукт загнивающего высшего класса. Без имени он был бы никем. У него нет ни образования, ни навыков, ни ума. Он полная противоположность ее политическим убеждениям и интеллекту. Известно ли нам, как разделено имущество покойного доктора Риса в его завещании?

– Оно не разделено. Все достается Лидии. Все. Дом, деньги. Книги.

Спектор задумался:

– Итак, если мы предположим, что его убили из-за денег, то у нас остается один подозреваемый.

– Но у Лидии не было долгов. Она ни в чем не нуждалась.

– Если только, – предположил Флинт, – долги Маркуса Боумана не находятся в худшем состоянии, чем мы думали. Возможно, он хочет ускорить брак, чтобы получить наследство Лидии.

– Сомневаюсь, что она бы повелась на такой трюк, Флинт.

– Возможно, и нет. Но Маркус очень высокого мнения о себе. Я не сомневаюсь, что он также склонен переоценивать свои возможности. Возможно, он думал, что сможет убедить ее в том, что убийство ее отца – лучший вариант для них обоих.

– Что-то вроде двойного помешательства. Что ж, случались и более странные вещи. А как насчет алиби?

– Насколько я могу судить, каждый из них обеспечивает алиби другого. Найти в них слабое место не составит труда.

Полицейская машина доставила обоих мужчин в Скотланд-Ярд. По дороге Флинт был тих и угрюм и смотрел в окно. Спектор погрузился в книгу.

Эта серия подробных историй болезни была краеугольным камнем психологического реноме Ансельма Риса. Впервые на английском языке она вышла примерно в 1925 году в роскошных кожаных переплетах и стала обязательным чтением в салонах Парижа, Лондона и других культурных столиц. Помимо теоретических изысканий там было много сплетен о сексуальной жизни анонимных пациентов. Ведь было широко известно, что все пациенты доктора – люди высокородные и образованные. Люди с репутацией, а иногда и с большой властью. Но кто они такие, было неизвестно. Рис без стеснения делился самыми интимными подробностями их детства и сексуальной жизни, но никогда бы не раскрыл их личности. Поэтому им были даны неофициальные кодовые имена, обычно связанные с природой их неврозов. В английском переводе рассказывается о «мисс Маффет», чья арахнофобия возникла из-за неприятного случая в детстве. Также упоминается «портновский манекен» – взрослый мужчина, которого никак не могли уговорить явиться на дебютантский бал из-за случая в юности, когда его застали за примеркой корсетов матери.

А потом появился Человек-змея.

– Я не понимаю, какое отношение этот человек может иметь к убийству, – размышлял Флинт. Возможно, он разговаривал сам с собой. – Мы ведь говорим о человеке, который умер много лет назад, не так ли? Он даже не был англичанином. И кроме того, откуда Лидии так много о нем известно? Ей было всего десять лет, когда все это случилось.

– Вы забываете, что Лидия была ученицей доктора Риса, а не только его дочерью. Она изучала его неудачи наряду с его триумфами, так что можно сказать, что она знает их так же хорошо, как и сам покойный доктор.

– Но кроме причины смерти которая, я должен признать, является чем-то из ряда вон выходящим, ничто больше не связывает эти две смерти. Это другая страна. И все это произошло так давно.

– Да, вы правы. Но мы имеем дело с одержимыми, инспектор. Вы должны помнить об этом. А для них время ничего не значит.

К тому моменту, как они добрались до Скотланд-Ярда, Джозеф Спектор уже закончил чтение. Пока они поднимались по лестнице, он изложил инспектору суть дела:

– Покойный доктор Рис был превосходным писателем. За несколько абзацев он может заставить вас почувствовать себя так, как будто вы сами сидите у него в кабинете. Теперь я знаю о Человеке-змее гораздо больше, чем бедняга знал о себе сам. Но и не знаю его имени. А это единственная информация, которая нам нужна, если мы хотим связать эти два дела воедино.

– Значит, вы думаете, что связь есть?

– Либо так, либо кто-то хочет, чтобы мы поверили в существование такой связи. Но в любом случае, чем больше мы знаем о Человеке-змее, тем лучше.

– Мне кажется, что мы ищем какого-то необычного человека. Кого-то, кто не совсем вписывается в обычную жизнь. Вы абсолютно уверены насчет Деллы Куксон?

– Я могу гарантировать, что она была у Бенджамина Тизела примерно до одиннадцати. Но дом Тизела находится в Хэмпстеде, поэтому ей потребовалось бы полчаса, чтобы добраться до Доллис-Хилл на такси.

– М-м-м, – Флинт был озадачен. – Затем она отправилась прямо с шикарной коктейльной вечеринки к своему психиатру. Предположительно, сделав небольшой крюк, чтобы спрятать украденную картину в какое-то тайное место. Как вы думаете, почему она появилась в Доллис-Хилл?

– Понятия не имею. Вы спрашивали ее?

– Конечно, мы ее спрашивали. Но я спрашиваю, что думаете вы. Вы обладаете определенной проницательностью в этих вопросах.

Спектор улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны. И неважно, виновна она или нет, украденная картина – это совершенно другая проблема. А что касается ее визита к Рису, может быть, это была заранее назначенная встреча?

Флинт покачал головой:

– В записных книжках доктора нет ничего, что указывало бы на это. Хотя мы знаем, что он кого-то ждал.

– Верно. Вы предположили, что тот таинственный незнакомец все это время был тем самым предполагаемым посетителем доктора. Хотя на самом деле, возможно, его визит был неожиданным, а вот Деллу он ждал с самого начала.

– Но, конечно, Риз сказал бы Олив Тернер, если бы Делла была его посетителем?

Спектор пожал плечами:

– Возможно. А может и нет.

И на этом, похоже, разговор был окончен.

– Я тут подумал, – начал Флинт, – и мне пришло в голову, что единственный, кто действительно странно выглядит во всей этой истории, это Маркус Боуман.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Он финансист, что в переводе означает, что он ничего особенного не делает. Щеголь. Проводит большую часть времени за выпивкой и игрой в гольф. Его отношения с Лидией Рис довольно загадочны, но меня также приводит в недоумение, зачем ему вообще лезть в дела психиатров, художников и прочей богемы.

– Ну, я согласен, что трудно понять, чем он привлекает Лидию Рис. Разве что это юношеская блажь. Полагаю, разумнее всего предположить, что он абсолютная противоположность ее отцу. Полный антипод чопорному интеллектуалу.

– Точно. – Флинт помахал пальцем, как будто его помощник наконец-то высказал полезную мысль. – Может быть, в этом что-то есть, как думаете?

– Трудно сказать. Я не буду знать наверняка, пока не встречусь с самим Боуманом.

– Что ж, вам повезло, – сказал Флинт, – потому что он ждет нас у меня в кабинете.

Встреча была назначена накануне вечером. Маркусу Боуману, который был твердо убежден, что не может оставаться в доме в Доллис-Хилл под одной крышей с трупом, разрешили уйти при условии, что он явится в Скотланд-Ярд для дачи полных показаний на следующее утро. Само собой разумеется, его не устраивала встреча, назначенная на девять утра, и ему удалось выторговать отсрочку до 12 часов дня. Было 12:30, когда он наконец приехал.

Он расположился в кабинете Флинта, развалившись на стуле, словно это место принадлежало ему. Флинт встал, сложив руки на груди, как хозяин своих владений. А Спектор незаметно сел в углу, перебирая колоду карт, но впитывая каждое слово.

– Вы когда-нибудь встречались с пациентами доктора Риса? – спросил Флинт.

– Не имел удовольствия. Но я уверен, что они любопытные ребята. – В его тоне прозвучал намек на шутку.

– Вы никогда не сталкивались ни с кем из них, когда приходили или уходили из дома?

– Не знаю, откуда у вас такие идеи, но я редко «приходил и уходил» из Доллис-Хилл. По правде говоря, я не думаю, что старый Ансельм особенно меня любил.

– Вот как? Но вы заезжали к ним домой после помолвки с Лидией?

Боуман пожал плечами:

– В основном чтобы забрать ее. Ужин и выпивка, все в таком духе, понимаете.

– Вы когда-нибудь встречали Деллу Куксон?

– Деллу…?

– Куксон.

– Актрису, что ли? Не думаю. Хотя, раз уж вы об этом заговорили, видел ее в спектакле недавно.

– Она была пациенткой покойного доктора. Вы хотите сказать, что никогда не встречали ее в доме во время своих визитов?

Боуман снова мягко пожал плечами:

– По правде говоря, старина, мне трудно вам ответить. У меня, видите ли, нет памяти на лица.

Флинт внимательно и без сочувствия изучал его:

– А как насчет Флойда Стенхауса?

– Нет. Почти уверен, что запомнил бы любого с таким имечком.

– А Клода Уивера?

– Это который писатель? Кажется, я помню, как Лидия болтала об одной из его книг. Триллеры и кровавые убийства, это в его вкусе. Может быть, вам стоит спросить его, кто убил бедного старика?

– Но вы никогда не встречались с ним?

– Боюсь, я не очень интересуюсь литературой. Никогда не любил читать. Думаю, это началось еще во времена учебы в школе. Они пытаются вбить любовь к книгам палкой. А это только отталкивает, вы не находите?

– Не мне говорить, сэр, – ответил Флинт. Но по правде говоря, в этом вопросе он мог посочувствовать Боуману. – Может быть, вы расскажете мне вот что, сэр: как вы вообще познакомились с Лидией Рис?

Боуман откинулся на спинку кресла, погружаясь в историю, которой он был более чем счастлив поделиться:

– Это было в клубе «Пальмира» в Сохо, возможно, вы его знаете? Оживленное местечко. Прекрасная музыка.

– Вас познакомили?

– Скорее, мы просто столкнулись друг с другом. Буквально, как мне кажется, хотя память у меня не очень хорошая.

– И вы собираетесь пожениться?

– В новом году, если все будет хорошо.

– Поздравляю. – Флинт перехватил взгляд Спектора и подмигнул ему. – А теперь расскажите мне, как вы провели вчерашний вечер?

– Мы ездили в «Савой». Там был чудесный ужин. Палтус.

– А потом?

Боуман скорчил гримасу, делая вид, что вспоминает:

– После этого мы поехали в «Пальмиру». Теперь мы там завсегдатаи. Много счастливых воспоминаний.

– Ага, – поддакнул Флинт. – И как долго вы там были?

– Пока не вернулись домой. Во сколько это было, я не могу сказать точно.

– И вы были вместе все это время?

– Конечно, были. На что вы намекаете?

Флинт упорствовал:

– И вы нигде не останавливались по пути?

– Нет. Не останавливались. Мы взяли такси от «Савоя» до «Пальмиры». А потом на другом такси из «Пальмиры» вернулись в Доллис-Хилл, чтобы отвезти Лидию домой и забрать мою машину.

– Полагаю, вы не помните номер такси, которое привезло вас обратно в Доллис-Хилл?

– Послушайте, что все это значит? Кто-то кокнул старика. И это все очень печально и все такое, но стоит ли оно всей этой шумихи?

– Я не уверен, что ваша невеста одобрила бы такой взгляд на этот вопрос, мистер Боуман.

– Это правда, она может и не одобрить, – согласился молодой человек. А затем добавил более тихим голосом, как будто говоря с самим собой: – А может, и одобрить.

* * *

Бармен в клубе «Пальмира» был на удивление приветлив, когда Флинт и Спектор вошли в дверь. А ведь за свою долгую историю существования клуб не раз становился свидетелем полицейских рейдов. Но парень быстро снабдил их выпивкой (разумеется, за счет заведения) и опознал фотографии Лидии Рис и Маркуса Боумана:

– Да, они были здесь, определенно.

– Во сколько они приехали?

– Не могу сказать точно, но я обслужил их около десяти.

– После этого вы их видели?

– Конечно. Они пробыли здесь некоторое время, тут не ошибешься. Немного потанцевали и навели шороху на танцполе.

– Что за шорох?

– Да ничего такого. Немного подурачились, выпивши. Катались по полу в пролитом шампанском, как это обычно делают молодые люди.

Флинт бросил на Спектора косой взгляд:

– Это не похоже на Лидию.

– Нет, зато похоже на Маркуса Боумана.

К этому времени уже стемнело.

– Пойдемте, – сказал Флинт. – Мне нужно вернуться в Скотланд-Ярд и разобраться со всей этой чепухой. Вам нужно куда-нибудь?

– Домой, я полагаю, – ответил Спектор. – Мне нужно кое-что почитать.

* * *

В тот вечер, устроившись в кресле у камина в своем низеньком домике на Джубили-Корт, Спектор начал перечитывать записи, оставленные доктором Ансельмом Рисом.

Это были неопубликованные истории болезни, которые он уже с интересом просмотрел. Здесь не было змей. Это были рукописные записи, которые доктор вел с момента своего приезда в Лондон. Они касались пациентов А, В и С, и, расшифровав докторские каракули, он прочел следующее:

«Пациент А – человек с выдающимся музыкальным талантом – также обременен сильным чувством вины. Откуда берется это чувство? Я не могу найти ничего явного в его недавней личной истории, что могло бы возложить на него это психологическое бремя. Возможно, это груз его огромного музыкального мастерства (должен признаться, я сам являюсь его поклонником и приобрел несколько граммофонных записей его работ еще до встречи с ним). Насколько я понимаю, его родители были ничем не примечательны. Это делает его роль вундеркинда еще более удивительной. Но он социально неловок, затворник, не имеет особых романтических интересов (как я понимаю, у него была невеста, которая умерла несколько лет назад, но он не хочет об этом говорить).

Причиной, по которой он впервые пришел ко мне, были его кошмары – или, как он их называет, его «ночные демоны». Я убежден, что ключ к его травме лежит в этих снах. В центре внимания, по-видимому, находится его отец, который часто появляется как персонаж в картинах сна. Но сами ситуации настолько возмутительны, настолько причудливы, что, кажется, они почти не поддаются объяснению.

Почему этот молодой человек настолько иной? Его мозг – колыбель символов и идей. Они переплетаются и взаимосвязаны, но в то же время не имеют ни начала, ни конца. Возможно, изложение этих снов в письменном виде откроет их смысл».

– Клотильда, – позвал Спектор, – подойди сюда.

Его горничная подчинилась и терпеливо стояла, пока он искал в блокноте определенный отрывок.

– Послушайте вот это. – Он прочистил горло и начал читать вслух: – «Во сне я сижу у озера. Передо мной мольберт и наполовину законченный холст. Я пишу картину. Раннее утро, на поверхности воды легкий туман. И вдруг, словно удар кулаком в грудь, я ощущаю внезапный ужас. Я смотрю на свой холст и понимаю, что на нем изображено вовсе не озеро, а фигура в капюшоне, несущая фонарь. Фигура наблюдает за мной с холста. Я поднимаю глаза и вижу, что озеро неуловимо меняется. Над ним собираются облака, и они выглядят мрачно. Из воды медленно поднимается фигура. Она держит фонарь, который горит, но не дает света. Я не вижу ее лица. Но знаю, что она смотрит на меня. И в моем сердце так много страха».

Спектор закончил чтение вслух и захлопнул блокнот:

– Ну, Клотильда, что ты думаешь об этом?

Лицо служанки выглядело мягким в отблесках огня, но его выражение было своенравным. Эта девушка прислуживала Спектору, казалось, уже целую жизнь и все эти годы отличалась редкой молчаливостью.

– Это, – объяснил Спектор, – без фантазии названный «Первый сон» из записной книжки доктора Риса. Он приписывает его «пациенту А», он же Флойд Стенхаус. Что вы думаете об этом?

Но Клотильда промолчала, что, возможно, было мудрым решением.

В следующем разделе блокнота Спектор прочел:

«Пациентка В – это своего рода получеловек. Ее манера поведения при общении в социуме полностью фальшива, как будто у нее нет собственных импульсов или подлинных реакций. Ее единственный истинный инстинкт – это инстинкт выживания. В этом отношении можно сказать, что она рождена быть актрисой, что она играет всегда. Но за сыгранными эмоциями внутри остается чувство пустоты. Это чувство проявляется буквально: в то время как она наслаждается жизнью в комфортных условиях и даже в роскоши, она испытывает непреодолимую тягу к воровству. Она призналась, что впервые эта склонность проявилась в детстве. Она вспоминает, как стащила блестящую авторучку со стола школьной учительницы и с трудом скрывала свое ликование, когда несчастная учительница обыскивала парты всех учеников. Но наша пациентка В была очень хитрой даже в столь юном возрасте. Когда учительница отвлеклась, она выбросила ручку в открытое окно. Дерзость этого преступления вызвала извращенное восхищение у ее сверстников, и ее так и не призвали к ответу. У нее много подобных историй о происшествиях в подростковом и раннем взрослом возрасте. Действительно, похоже, что ее поверхностное обаяние спасло ее от многих неприятностей в жизни, и не стоит говорить, что именно оно послужило бесценным фундаментом для ее карьеры на сцене.

В последнее время наши разговоры склоняются к теме глубокой тоски, от которой она никак не может избавиться. Я понимаю (хотя она не говорила об этом конкретно), что в настоящее время в ее жизни есть мужчина. Самым ярким доказательством этого было одно неосторожное местоимение «мы» в разговоре вместо «я». Во время наших сеансов я стал раскладывать по кабинету небольшие предметы, не столько для того, чтобы заманить ее в ловушку, сколько для того, чтобы помочь ей осознать темную сторону своей натуры. На последнем сеансе я налил стакан воды ей (и себе) и, когда ставил стакан перед ней, заметил, что ее рука зависла над золотой зажигалкой, которую я оставил на журнальном столике со стеклянной столешницей. Когда она поняла, что ее поймали, она замерла. Я спросил, что у нее на уме. Она посмотрела на меня пустыми глазами и просто ответила: «Ничего». Затем убрала руку. Когда сеанс закончился, я заметил, что зажигалка исчезла. Я не знаю, когда она ее взяла. В последнее время я пытался разобраться в ее прошлом, в ее семье, чтобы получить более полное представление о ее личных отношениях. Должен признаться, что в этой области у меня мало успехов. Но я хотел бы отметить случай, который произошел во время моего последнего сеанса с ней и который позволил сделать импровизированный снимок ее психики.

Сам сеанс был закончен. Пациентка В, которая ценит свою частную жизнь, но не чересчур, собиралась выйти из моего дома на улицу. По пути она столкнулась (и я имею в виду физически столкнулась) с посетителем-мужчиной, который заходил в дом. Этот парень здесь частый гость, он ухажер моей дочери, и после того, как он принес свои извинения, он посмотрел ей прямо в лицо, и его осенило. «О, [пациентка В]!» – воскликнул он, прежде чем пробормотать список театральных постановок, в которых она участвовала. Этот парень не имеет представления о такте, и такое выступление могло бы легко превратить менее уравновешенного пациента в желе. Но пациентка В весьма рассеянно – и даже холодно – одобрила такое поведение. Она вежливо, но без особого энтузиазма поблагодарила его, после чего извинилась и вызвала такси. Пока ухажер моей дочери стоял в недоумении, пациентка В незаметно удалилась.

Но что мне показалось интересным в этой маленькой встрече, так это то, что у мужчины к жилету были прикреплены золотые часы с брелоком – показное жеманство, гарантированно привлекающее внимание. Однако когда пациентка В села в такси, я увидел, что мой гость по-прежнему с часами. Это поднимает интересные вопросы о границах любви пациентки В к золоту. Почему она взяла зажигалку (когда ее уже почти поймали на воровстве), а не часы? Возможно, это связано с явным восхищением парня и его познаниях в области ее выступлений на лондонской сцене? Какова связь между ее карьерой и воровством? Этот вопрос требует дальнейшего изучения».

Но, конечно, Рис не дожил до того, чтобы его изучить.

Было уже поздно. Спектор на мгновение закрыл глаза и прислушался к потрескиванию камина. Ему предстояло еще многое прочитать: он даже не добрался до «Пациента С». Но ему почему-то казалось, что он лишь ходит вокруг да около. Что разгадка убийства доктора лежит в другой плоскости. Он решил, что сон – лучший выход для него в данный момент. Утром доктор все равно будет мертв. Картина также не будет обнаружена. А тайны запертого кабинета останутся такими же непроницаемыми, как и прежде.