Текст книги "Смерть и фокусник"

Автор книги: Том Мид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Было точно установлено всего два факта: до вчерашнего вечера картина была у Тизела, а теперь ее нет. Она была заперта в ящике, в темной комнате. От комнаты и от шкатулки было по одному ключу, и оба они висели на цепочке у Тизела на шее. Они сверкали под люстрами, когда он танцевал со своими гостями. А потом, словно по волшебству, и ключи, и картина исчезли.

Вечеринку прервали. Вызвали полицию. Всех гостей, всех до единого, обыскали. Это вызвало большое возмущение. Даже Спектору пришлось вытерпеть это унижение. Но картина исчезла. И единственным гостем, которого не оказалось на месте, была Делла Куксон.

Когда Спектор закончил описывать инспектору все эти события, Флинт некоторое время сидел, задумчиво рассматривая голову оленя над камином.

– А что насчет рамы? – спросил Флинт.

– Да все исчезло. Ни следа ни картины, ни рамы, – почти с ликованием произнес Спектор. – Окно заколочено изнутри, но, конечно, оно чересчур мало, чтобы вытащить картину через него. В целом, с учетом золоченой рамы El Nacimiento – два фута в высоту и один в ширину. А квадратное окно в спальне не больше восьми дюймов. Что же остается? Остается предположить, что картину должны были спустить по одной из двух лестниц. Если бы ее спустили по лестнице для слуг, ее пришлось бы нести через бальный зал к парадной двери. И мне трудно поверить, что даже самый отчаянный гуляка мог такое пропустить. Остается только главная лестница, выходящая в холл. Но у подножия этой лестницы всегда стояла по крайней мере одна служанка. И конечно, вид гостя, выносящего большую и ценную картину, несомненно, привлек бы ее внимание. В результате возникает довольно щекотливая проблема, согласны?

– Мне нужно будет допросить Тизела, – решил Флинт.

– Я бы не советовал этого делать.

– Почему?

– Потому что он будет отмалчиваться. Не забывайте, что он мог получить картину не вполне легальным путем. Он даже не хотел, чтобы люди знали, что картина вообще у него. Так что если инспектор полиции появится у него на пороге, бормоча что-то об убийстве, я могу гарантировать, что он с воплями бросится к ближайшему адвокату.

Флинт хмыкнул:

– Возможно, вы правы. Судя по тому, что вы говорите, похоже, что он не успел застраховать полотно. Но какое отношение все это имеет к смерти Риса?

– Я не знаю. Возможно, никакого. Но что неоспоримо, так это то, что Делла Куксон была на месте не одного, а двух крупных преступлений прошлой ночью. Кража произведения искусства и «невозможное» убийство. Поэтому я уверен, ей будет что нам рассказать.

Спектор достал из-за уха сигариллу, которую просунул между узкими губами и прикурил от спички.

– Но я думаю, нам лучше не торопиться. Я знаю Деллу: она похожа на оленя или другое подобное лесное существо. Если мы подойдем слишком близко или нажмем слишком сильно, она убежит.

– Какие вы все, театралы, нервные, – резюмировал Флинт с кривой полуулыбкой.

– Что ж, – сказал Спектор, – нам пора ехать, верно?

– Куда?

Спектор поднял свою колоду карт, пошевелил пальцами, и они исчезли.

– В Доллис-Хилл, ясное дело, – ответил он.

Глава VI. Der Schlangenmann

Дом Риса кишел полицейскими. Тела там уже не было, но ковер в кабинете покойного доктора теперь хрустел от засохшей крови, а в воздухе витал запах. Флинт и Спектор – в накидке и с серебряной тростью – обследовали комнату при свете дня. Но, разумеется, вывод напрашивался только один. Когда доктор умер, дверь была заперта. Как и окна. Они были непроницаемы. Спектор даже изучил пустой деревянный сундук. Но смотреть было не на что.

– Где дочь доктора? – спросил он.

– В гостиной.

– Могу я с ней поговорить?

– Пожалуйста.

Флинт вышел из кабинета и прошел в соседнюю гостиную. Лидия Рис выглядела подавленной и стояла неподвижно, ее силуэт выделялся на фоне залитого дождем эркерного окна.

– Кто вы? – спросила она.

– Я Джозеф Спектор, – ответил старик. – И я очень сожалею о вашей потере.

– Спасибо за заботу. Мы уже виделись, не так ли? В театре два дня назад? – Она открыто отвечала на вопросы Спектора, демонстрируя абсолютно сухие глаза и почти клинический анализ событий.

– Если я правильно понимаю ситуацию, – произнесла Лидия ледяным тоном, – то мой отец был убит при невозможных обстоятельствах. Он стал жертвой чего-то очень зловещего. Убит призраком, можно сказать.

– Что ж, – проговорил Спектор любезно и четко, – именно это мы и должны выяснить.

– Мы с Маркусом были вместе весь вечер. Поужинали, а потом выпили в «Пальмире».

– Понятно. Итак, ужин. Где он был?

– В «Савое». Мы приехали в восемь – наша бронь записана у них в журнале, и я не думаю, что в свидетелях будет недостаток. Мы были там примерно до десяти; метрдотель сможет дать вам более конкретное представление о времени. Выйдя из «Савоя», мы сразу же сели в такси. Боюсь, номер я не запомнила, но, возможно, портье сможет подсказать.

– А оттуда – прямо в «Пальмиру»?

– Верно. Десять минут езды, и швейцары в «Пальмире», несомненно, подтвердят наш приезд.

– Как долго вы там были?

– По крайней мере, до полуночи. Боюсь, точно я не помню. Но Маркус обеспечит мне алиби, как и я ему. Мы вместе вернулись домой. Остальное вы знаете.

– Понятно. Что вы можете рассказать нам о пациентах своего отца?

– Их было трое – всего трое. Мой отец часто обсуждает… – она запнулась, – обсуждал их случаи со мной. У меня был доступ к его записям. Исключительно для профессионального ознакомления, как вы понимаете. Я не знала никого из них лично.

– Но вы встречались с ними, не так ли?

– Я никогда не присутствовала на консультациях.

– Так кто же был первым пациентом?

– Пациент А – так мой отец называет его в записях – Флойд Стенхаус, концертный музыкант. Он первый, кто обратился к моему отцу, когда мы приехали в эту страну. Пациент В – Делла Куксон, которую вы знаете. Пациент С – писатель Клод Уивер. Его направила к нам его жена, обеспокоенная его психическим состоянием.

– А можете ли вы рассказать мне какие-нибудь подробности о лечении, которое предлагал ваш отец?

– Он вел тщательные записи. В них есть все подробности. Я не могу сказать вам ничего сверх этого.

– Вы не можете добавить ничего личного, никаких мелких замечаний?

– Простите меня, – сказала Лидия. – У меня все сейчас как тумане.

– Вообще ничего? Ни враждебности, ни отягчающих обстоятельств, ни склонности к насилию?

Она пристально посмотрела на Спектора:

– Прочтите записи. Если ответ где-то и есть, то там.

– Простите меня, – не отступал Спектор, – но вы очень спокойны и собранны в сложившихся обстоятельствах.

Она изучала его, не мигая:

– Печальная правда заключается в том, что мой отец давно умер. Та его часть, которая могла думать и чувствовать, упала замертво за много лет до того, как мы покинули Вену. Его телесная смерть была лишь неизбежным следствием.

– Что вы имеете в виду?

Она вздохнула и собралась с силами, чтобы затронуть, очевидно, тяжелую тему:

– Венские газеты называли его Der Schlangenmann. «Человек-змея».

– Кого?

– Одного из пациентов моего отца. Очень тяжелый случай. Это было много лет назад, конечно. Мне было всего десять.

– Простите, – прервал ее Флинт, – но это имеет отношение к убийству вашего отца?

– Я уверена в этом. Человек-змея был одержим повторяющимся сном, в котором его мучила огромная змея. Мой отец поставил ему правильный диагноз: он страдал от родительской паранойи. Змея символизировала его ребенка, дочь. А сон указывал на нездоровую скрытую связь между ними. Все это является достоянием общественности – мой отец опубликовал обширные записи по этому вопросу.

– И вы думаете, что Человек-змея стал причиной убийства прошлой ночью?

Лидия моргнула и пожевала губу:

– В течение нескольких месяцев Человек-змея был пациентом клиники моего отца под Веной. Лечение было интенсивным. Но оно не помогло. Это была единственная неудача моего отца.

– Значит… он не смог вылечить Змею?

– Однажды утром отец навестил Человека-змею в его палате и обнаружил его в постели с перерезанным горлом. В правой руке было хажато лезвие бритвы. Ужас от этого случая мучал отца до конца его жизни. Дело было не столько в смерти Человека-змеи, сколько в ощущении, что он поставил неверный диагноз. Более компетентный врач, говорил он иногда, смог бы предотвратить смерть этого человека. Он не мог смириться с тем, что не довел лечение до конца.

– А что вы можете рассказать мне о самом Человеке-змее?

– Лечение проходило в течение одиннадцати недель осенью 1921 года в его клинике в долине Вахау, но история болезни была опубликована только в 1925 году. И то с неохотой. Как и все труды моего отца, она вызвала сенсацию. Но вопрос о личности Змеи так и остался без ответа.

– А вы знаете, кто это был? – спросил Спектор.

Лидия покачала головой:

– Это секрет, который мой отец хранил всю жизнь. Я узнала об обстоятельствах смерти Человека-змеи только несколько лет назад, когда готовилась защищать диссертацию. Думаю, отец считал это определенным этапом взросления для меня. А еще – грозным предупреждением.

– Какого рода предупреждением?

– Что нельзя играть в Бога. Пытаться навязать свою волю другому. Нужно знать, какова природа власти психиатра на самом деле.

– Но почему вы думаете, что смерть вашего отца как-то связана с этим человеком?

– Насколько я могу судить, я единственный живой человек, которому отец рассказал об обстоятельствах смерти бедняги. Кроме властей, конечно. А теперь эти обстоятельства повторяются…

– Слишком большое совпадение, – резюмировал Спектор.

– Как я уже сказала, все это является достоянием общественности. У меня где-то есть копия записей. – Она пробежала взглядом по полкам и в конце концов достала томик в кожаном переплете. Затем передала его Спектору, который открыл его и прочитал на титульном листе: «Примеры из практики Ансельма Риса».

– Могу я одолжить книгу?

– Конечно. Возможно, прочитав ее, вы поймете, почему я не могу избавиться от мысли, что смерть моего отца на самом деле самоубийство.

Флинт и Спектор посмотрели друг на друга. Затем Флинт осторожно вмешался в разговор:

– Должен сказать вам, что самоубийство кажется нам крайне маловероятным. Начнем с того, что в кабинете не было найдено никакого оружия. Вообще ничего, чем ваш отец мог бы воспользоваться, чтобы нанести себе эту рану. И, конечно, эта версия не дает нам возможности установить личность человека, который приходил к нему вечером.

Слабая улыбка мелькнула у Лидии в уголках губ:

– Я думаю, что вы недооцениваете, насколько умен был мой отец.

– Вы так думаете?

– Ну… а вы не рассматривали возможность того, что посетителем мог быть… сам мой отец?

Флинт невольно фыркнул:

– Что навело вас на эту мысль, мисс?

– Его причины сложно понять. Но я думаю, что отец использовал бедную Олив как безвольную марионетку для какого-то дьявольского замысла.

– Но зачем ему такое сделать? – удивился Спектор. – Зачем убеждать ее, что он принял посетителя, если на самом деле посетителем был он сам?

– Для него самоубийство – глубоко постыдный поступок. Унизительный. Такому человеку, как мой отец, было бы трудно смириться с такой перспективой. Возможно, он придумал исчезнувшего убийцу, чтобы правда о его печальной смерти не стала достоянием общественности.

– А он был способен на что-то подобное?

Она вздохнула:

– Это в равной степени вопрос как психологии, так и патологии. Вы должны принять во внимание, что мой отец был интеллектуальным виртуозом. И каждая мысль, проносящаяся у вас голове, скорее всего, уже была обдумана им. Вы следуете именно по тому пути, который он для вас наметил.

Флинт откинулся в кресле:

– Вы думаете, это был своего рода двойной блеф? Он создал невозможное преступление, чтобы скрыть тот факт, что это вообще не было преступлением?

Она пожала плечами:

– Детектив здесь вы. Все, что я могу вам сказать, это то, что мой отец мертв. Но случай Человека-змеи имеет определенную симметрию с нынешними обстоятельствами, вы не находите? Он перерезал себе горло, инспектор. Одиночная поперечная рана, нанесенная лезвием бритвы, но жестокость, дикость этого удара была достаточной, чтобы почти обезглавить его. Можете ли вы представить, какие муки могли бы побудить кого-то совершить над собой такую мерзость?

– Нет, – сказал Флинт с нарочитой торжественностью. – Боюсь, что не могу.

– А вот мой отец мог, – ответила Лидия. – Возможно, вам стоит подумать об этом.

* * *

Вскоре они оставили Лидию в покое. Очевидно, ей больше нечего было им сказать.

– Я хочу поговорить с экономкой, – тихо сообщил Спектор Флинту, когда они вышли из кабинета.

Они нашли ее на кухне. Она изо всех сил старалась сделать вид, что события предыдущей ночи прошли как страшный сон. Суетилась, вытирала пыль, кипятила чайник и вообще пыталась выглядеть занятой.

Лицо Олив Тернер можно было назвать мягким: темные, глубоко посаженные глаза и слегка изогнутая верхняя губа придавали ей вид почти библейского спокойствия. Ей было около пятидесяти, она была бездетной вдовой и носила бесформенные платья и шерстяные кардиганы, а волосы у нее были уложены в тугие локоны. В ее внешности и повадках чувствовалась скромность, с которой резко контрастировал акцент Восточного Лондона, известный среди ее друзей под ласковым названием «говор торгашки рыбой».

Наконец убедив ее сесть за кухонный стол. Спектор осторожно начал допрос:

– Вам нравится хозяйка?

– Мисс Рис? Конечно, она милая и умная молодая леди.

– Она сказала нам, что вчера вечером встречалась со своим молодым человеком, это правда?

– Да. Он звонил днем.

– По телефону?

– Да.

– И вы с ним разговаривали?

– Да. Мисс Рис не захотела с ним говорить, поэтому я передала ему сообщение от нее.

Спектор нахмурился:

– Вам не показалось это странным?

– Ну да, раз уж вы об этом заговорили. Но ведь она странная девушка. Ее трудно понять, понимаете, о чем я?

– Она не выглядела сердитой?

– Немного. Но она всегда выглядит слегка раздраженной. У нее такая натура. Сами знаете этих европейцев, прости их господи.

– Но она не подала никаких признаков плохого настроения, когда он приехал за ней?

– Меня не было рядом, сэр. Я была на кухне, готовила обед для доктора.

– Что он ел?

– Говядину, сэр. С картошкой.

– Все съел?

– Да, сэр. И сыр, который я принесла ему на ужин.

– Теперь, миссис Тернер, я собираюсь задать вам вопрос. И я не хочу вас тревожить, но мне нужно, чтобы вы были честны и ответили как можно подробнее.

Миссис Тернер сглотнула:

– Все что угодно, чтобы помочь.

– Мне нужно, чтобы вы рассказали мне о человеке, который приходил в дом вчера вечером.

Глаза миссис Тернер потемнели, как грозовое небо:

– Все, что я могу сказать вам, сэр, это то, что я надеюсь, что пока жива, никогда больше не увижу его.

Глава VII. Дюфрейн-корт

Спектор и Флинт спешно покинули Доллис-Хилл. Спектор утверждал, что увидел все, что ему было нужно. Но в то же время он не выглядел удовлетворенным.

– Ну, и что мы будем делать дальше? – спросил Флинт, когда они вернулись в машину.

Спектор обдумал вопрос:

– Вы упоминали что-то о телефонном звонке?

– Вы имеете в виду Флойда Стенхауса? Пациента А? Он звонил Рису домой и говорил с доктором по телефону за минуту или две до убийства.

Спектор кивнул:

– Хорошо. Его мы и посетим следующим.

И они уехали.

Флойд Стенхаус жил (когда не гастролировал по миру с прославленным филармоническим оркестром) в элегантной квартире в стиле ар-деко в жилом комплексе Дюфрейн-Корт, недалеко от Крэнли-Гарденс. Фасад здания напоминал мрачные строения из фильмов Мурнау[3]3
  Немецкий режиссер немого кино.


[Закрыть].

Дюфрейн-Корт представлял собой шестиэтажное здание из шестидесяти квартир. Его изогнутый фасад выходил на площадь Квотерхаус и был выполнен в современном стиле ар-деко. Здание было построено из бежевого кирпича и украшено двухарочными окнами в стиле брутализма. Роскошная резиденция, где человек мог потеряться или спрятаться от мира. Стенхаус жил на четвертом этаже. Спектор стоял на тротуаре у входа, смотрел вверх и пытался определить, где находится его окно. Тщетная попытка, поскольку оказалось, что квартира Стенхауса выходила на мощеный двор в задней части здания и не была видна с улицы.

Спектор и Флинт вошли в облицованное мрамором фойе. Флинт целеустремленно направился к стойке дежурного, где тот рассматривал двоих мужчин, не отрываясь от своего журнала.

– Могу я вам помочь, господа? – спросил он.

– Можете, – сказал Флинт, кладя на стойку полицейское удостоверение. – Мы здесь, чтобы поговорить с Флойдом Стенхаусом.

– Он ожидает вас, сэр? – Парень был невозмутим.

Флинт наклонился вперед, и его локти смяли листы журнала:

– Не дурите. Где он?

– Квартира 408. Четвертый этаж.

Спектор тоже наклонился поближе:

– А как вас зовут, сэр?

Портье сделал такую комичную паузу, как будто ему впервые задали такой вопрос:

– Ройс. Зовут меня Ройс.

Спектор щелкнул пальцами и достал визитную карточку прямо из воздуха:

– Число, Ройс. От одного до десяти. Называйте быстрее.

Ошеломленный парень сказал:

– Семь.

– Ах, – обрадовался Спектор. – Я так и думал, – и перевернул карточку пальцами, обнаружив на ее нижней стороне цифру семь, написанную от руки. И отдал ее портье. – Оставьте себе, Ройс, как сувенир на память об этом дне. – И тут он удалился.

– Что это было? – спросил Флинт, пока они шли к лифту.

– Элементарно, простите мне такое клише. Пятнышко графита под ногтем большого пальца.

– Нет. Я имею в виду, почему вас интересует портье?

– Надменность. Это болезнь, распространенная среди портье в элитных многоквартирных домах. Время от времени я сбиваю с них спесь.

Флинт начал замечать кое-что интересное в Джозефе Спекторе. «Старик», казалось, становился старше или моложе в зависимости от того, с кем он разговаривал. В зависимости от того, что в данный момент давало набольшее преимущество. Это была тонкая, почти незаметная трансформация, но чертовски эффективная. Его плечи откидывались назад, позвоночник выпрямлялся. Он вырастал на три дюйма или около того в высоту. Но что еще более тревожно – даже его лицо становилось моложе. Складки исчезали, а бледные глаза становились глубже. Трость с серебряным наконечником превращалась в не более чем стильный аксессуар.

А иной раз он сморщивался и усыхал, и его физическая слабость становилась еще более выраженной. В его голосе могла даже появиться неприятная дрожащая нотка. Поистине поразительно. Он мог постареть на десятилетия на ваших глазах. Во многих отношениях это был самый захватывающий его трюк, который Флинт когда-либо видел.

Мальчишка-лифтер выглядел так, будто сбежал из дорогого американского отеля. На нем была красная униформа с золотой отделкой, а на голове – маленькая шляпа-таблетка, закрепленная на подбородке ремешком. Ему было лет шестнадцать, и он весело покачивался на носочках, впуская двух джентльменов в свои владения.

– У вас здесь живут друзья? – дружелюбно спросил он, когда они направились наверх.

Флинт посмотрел на мальчика и сжал челюсть. Спектор же был куда более разговорчив:

– Мы пришли навестить джентльмена, который живет на четвертом этаже. Мистера Стенхауса.

– Ааа, – сказал мальчик. – Ну, это все объясняет.

– Что объясняет? – резко спросил Флинт.

– Вы пришли забрать его, да? Я всегда говорил, что он чокнутый.

– Почему вы так говорите?

– Он… как это называется? Затворник. Боится мира и всего, что в нем есть. Как такой человек выживает в Лондоне, мне невдомек.

– Как вас зовут, молодой человек?

– Пит Хоббс, сэр.

– И как долго вы здесь работаете?

– Около года, сэр.

– А есть что-нибудь конкретное, что вы можете сказать нам о его поведении?

Пит Хоббс прищурил глаза и посмотрел вдаль, изображая глубокую задумчивость:

– Он очень закостенел в привычках. Например, на прошлой неделе мы пригласили ребят для ремонта лифта. Черт возьми, можно было подумать, что это конец света. Мистер Стенхаус был в ярости и громко жаловался на стойке дежурного на неудобства.

– Что-нибудь еще?

– Скупой, не любит давать чаевые. Играет на своей чертовой скрипке в любое время суток, простите мне мой французский.

Флинт и Спектор обменялись шутливыми взглядами.

– И это все? – уточнил Флинт.

– При всем уважении, сэр, я думаю, этого вполне достаточно.

Лифт с грохотом достиг места назначения. Пит открыл дверцу и стоял в ожидании, пока его пассажиры выйдут. Уже собираясь уходить, Спектор протянул ему полкроны.

– Очень мило с вашей стороны, сэр, – сказал парнишка. – Благослови вас Господь.

– Ну, что вы думаете? – тихо спросил Спектор у Флинта, пока двое мужчин шли бок о бок по коридору.

– Я думаю, что этот Стенхаус – подходящий кандидат на лечение у Риса.

Они постучали в дверь квартиры 408.

– Кто это? – спросили изнутри.

– Инспектор Флинт, сэр. Скотланд-Ярд.

Дверь приоткрылась. Человек, который их встретил, пациент А, оказался совсем не таким, как ожидал Спектор. Во-первых, он был высоким. Все эти разговоры об эмоциональной хрупкости навеяли Спектору образ крошечной фигуры, шмыгающей среди теней. Но парень оказался выше шести футов ростом, слегка сутулым и угловат. Он был таким же мрачным, как и здание, где он обитал.

Его лицо, круглое, как обеденная тарелка, было довольно красивым, но без изюминки. Такое лицо мог бы нарисовать маленький ребенок, если бы ему поручили изобразить супергероя или кинозвезду. Но ему не хватало четкости и выразительности, а близко посаженные темные глаза слишком часто моргали.

– Полиция? Что вам нужно?

– Полагаю, вы были пациентом доктора Ансельма Риса?

Стенхаус резко вдохнул.

– Были…’ – повторил он.

– Да, боюсь, что с доктором Рисом кое-что случилось. Его убили.

Какой бы реакции Спектор ни ожидал, она не последовала. Стенхаус просто посторонился, чтобы пропустить их в квартиру.

– Мне жаль сообщать вам эту новость, сэр, – продолжил Флинт. – Это случилось прошлой ночью.

– Убили, – повторил Стенхаус, произнося это слово с почти осязаемым наслаждением.

– И поэтому естественно, нам нужно опросить всех пациентов покойного доктора. Чтобы получить представление о том, кто мог хотеть ему зла.

И тут плотину прорвало: Стенхаус испустил поток неудержимого многословия:

– Джентльмены, вы должны меня извинить, я не привык принимать посетителей в такой час, и новости, которые вы принесли, не только шокируют, но и сильно беспокоят меня, это ужасное преступление, чудовищное, и я хочу, чтобы вы знали, что я сделаю все возможное, чтобы помочь вам поймать этого мерзавца, что угодно, только попросите; понимаете, доктор Рис был для меня героем, кумиром, единственным человеком, которому я мог доверить свои мечты, секреты и ужасы своего несчастного мозга…

Флинт прервал его:

– Это случилось вчера ночью, около полуночи. Где вы были в это время?

Стенхаус замер.

– Около полуночи, – повторил он. Это повторение звучало как тревожный тик. – Я был здесь в полночь. В постели.

– Есть кто-нибудь, кто мог бы это подтвердить?

У Стенхауса дернулось веко:

– Что вы хотите этим сказать? Я говорю вам правду. Я был здесь, в постели. На самом деле, я… – Тут он запнулся.

– Да? – Спектор внимательно посмотрел на него.

– Незадолго до двенадцати я… позвонил по телефону.

– Что вы можете рассказать нам об этом звонке?

– Меня уже долгое время мучают кошмары. Но не обычные. Я боюсь сумерек. А доктор Рис помогал мне справиться со страхом. Вчера вечером я лег спать около одиннадцати. Мне приснился особенно тревожный сон, от которого я проснулся около половины двенадцатого. Меня так это расстроило, что я сразу же позвонил самому доктору. Признаюсь, это было импульсивно с моей стороны. Но мне нужно было с кем-то поговорить.

– Итак, вы говорили с доктором в половине двенадцатого. И как он вам показался?

– Совершенно нормальным. Он был немного возмущен тем, что я позвонил ему так поздно, что, признаюсь, вполне объяснимо.

– Итак, еще раз, – сказал инспектор, – у вас нет способа доказать, что вы были здесь один весь вечер?

Стенхаус был оскорблен:

– Вы можете спросить у лифтера Питера. Он скажет вам, что я вообще никуда не выходил.

– Ну, он скажет нам, что вы не ездили на лифте. Но, конечно, в таком большом современном здании, как это, есть и лифт, и лестница?

Стенхаус произнес сквозь зубы:

– Тогда поговорите со швейцарами. Или с ночным дежурным. Они скажут вам, что я никуда не выходил. Что я был здесь всю ночь. И кроме того, у вас должна быть запись телефонного звонка.

Флинт кивнул.

– Пожалуйста, не поймите неправильно, – произнес он неожиданно примирительным тоном, – нам просто нужно установить все факты. Я не хотел вас обидеть.

– Вам следует быть осторожным в том, как вы разговариваете с людьми. Из всех людей на свете я бы никогда не сделал ничего, что могло бы навредить доктору Рису. Воистину, он был единственным, кто мог бы мне помочь. Он был благородным человеком, как и все жители Вены. Я был там однажды с оркестром. Чудесный город.

– Ваш телефонный разговор, – перебил Спектор, возвращая разговор в нужное русло, – можете ли вы рассказать нам что-нибудь конкретное из того, что сказал вам доктор? Что-нибудь необычное или выделяющееся?

Стенхаус погрузился в размышления:

– Он укорил меня за столь поздний звонок. Но согласился, что сам сон интересен. Записал его, чтобы мы обсудили эту тему позже. И пригласил меня зайти завтра – то есть сегодня.

– И что это был за сон?

– Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

Спектор смущенно улыбнулся:

– Просто праздное любопытство. Я уверен, что это не имеет никакого отношения к делу.

– Этот сон касается только меня и доктора Риса. Я не хочу обсуждать его с вами. И вы не можете принудить меня к этому без ордера.

– Даже с ордером, – добавил Флинт, – я думаю, нам будет трудно.

– Хорошо. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое. Я неважно себя чувствую.

– Вы недавно делали ремонт, мистер Стенхаус? – спросил Спектор, оглядывая квартиру. Его взгляд привлек маленький круглый будильник у окна. Любопытное место для него, подумал он. Стенхаус склонен засыпать у окна?

– Ремонт? С какой стати?

– Мне показалось, что я чувствую запах краски.

– Обонятельная галлюцинация, – ответил Стенхаус. – Здесь вам может помочь психиатр.

Флинт и Спектор вскоре покинули квартиру, как раз когда Стенхаус угощался скотчем с подноса на шкафчике рядом. Стенхаус выпил его одним залпом, и когда он поставил стакан на место, тот не зазвенел, а тихо приземлился на мягкое резиновое покрытие.

Когда они выходили из Дюфрейн-Корт, Флинт заглянул на стойку дежурного.

– Вчера вечером была ваша смена? – спросил он портье.

– Моя, – ответил Ройс.

– А вы видели Флойда Стенхауса в течение вечера?

– Мистера Стенхауса? Не было такого.

– Он вообще не спускался в холл?

– Я не видел. Насколько я помню, в тот вечер он выступал на концерте. Он вернулся домой около десяти часов.

– Он сразу поднялся к себе?

– Да, сэр.

– И больше не спускался?

– Нет, сэр.

– Есть ли другой способ, которым он мог бы незаметно выйти из здания?

– Я бы сказал, что нет. Он должен был бы пройти через кухню либо через прачечную. Там бы его заметили. Я знаю, что в этих двух комнатах всю ночь работал персонал.

Флинт удовлетворенно кивнул. Они вышли из здания.

– Итак, что у нас есть? – задал вопрос инспектор.

– Несколько разрозненных нитей. Например, картина Бенджамина Тизела, которую, очевидно, украла Делла Куксон, хотя мы понятия не имеем, как именно она утащила ее у всех из-под носа.

– Ммм. А что насчет всей этой ерунды с Человеком-змеей?

– Трудно сказать. Сходство между двумя смертями трудно игнорировать, даже если их разделяют страны и десятилетия. Но пока мы не узнаем больше о деле Змеи, будет трудно что-то понять. Например, вы не думали о том, что у этого человека могли остаться родственники, которые могли винить Риса в самоубийстве бедняги?

– А как насчет того, что сказала Лидия? Как вы думаете, ее отец был достаточно умен или безумен, чтобы осуществить подобный план самоубийства?

– Честно говоря, нет. Но я и раньше ошибался. – Спектор зашагал дальше.

– Тогда что дальше? – спросил Флинт через некоторое время. – Делла Куксон?

– Пока нет. Мы встретились с пациентом А. Мы оба виделись с пациенткой В. Пришло время встретиться с пациентом С, как вы считаете?