Текст книги "Мифология языка Андрея Платонова"

Автор книги: Тимур Радбиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

2.2. Общественно-политическая лексика в мифологизации иерархии ценностей языковой картины мира

В языке А. Платонова отметим следующие черты мифологизованной иерархии ценностей (имеющие, по всей видимости, соответствия и в реальном языке революционной эпохи).

1. Последовательно прослеживается противопоставление социально-политических и природных (или психологических) ценностей; в «Чевенгуре»: Он только знал вообще, что всегда бывала в прошлой жизни любовь к женщине и размножение от нее: но это было чужое и природное дело, а не людское и коммунистическое… (с. 418).

Природное помещается в сферу чужого и снижается в ценностной иерархии – в сравнении с коммунистическим. Попутно в контексте на общечеловеческие ценности любовь и красота наводится и отрицательная коннотация – см. продолжение цитаты:

… для людской человеческой жизни женщина приемлема в более сухом и человеческом виде, а не в полной красоте, которая не составляет части коммунизма, потому что красота женской природы была и при капитализме (с. 418).

Максимально значимое ценностное противопоставление до коммунизма – после коммунизма неправомерно обобщает и подчиняет себе более широкий объем явлений, к коммунизму не имеющих отношения: женская красота, любовь (последние тем самым приобретают сниженную оценочность). При этом в иерархии ценностей устанавливается и отношение ложной мотивированности: ценности эстетические и психологические определяются наличием ценности социально-политической – наличием свойства коммунизма.

Вне «свойства революции» человек не может воспринимать адекватно явления природы:

В Дванове уже сложилось беспорочное убеждение, что до революции и небо и все пространства были иными – не такими милыми (с. 308).

До революции Копенкин ничего внимательно не ощущал – леса, люди и гонимые ветром пространства не волновали его… (с. 301).,

В новой иерархии ценностей даже явления природы подвергаются «идеологизации»: вне социально-политического маркирования природные объекты (и вся природа в целом) лишаются эстетической ценности; ср. в «Котловане»:

– … А отчего, Никит, поле так скучно лежит? Неужели внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний план? (с. 107).

В ценностной иерархии платоновской прозы природа воплощает косность, неодухотворенность, а коммунизм – высшую ценность мироздания, привносящую в существование мира смысл; в «Ювенильном море»:

… и единственная надежда для всей изможденной косности – это пробиться в будущее через истину человеческого сознания – через большевизм, потому что большевизм идет впереди всей мучительной природы и поэтому ближе всех к ее радости… (с. 25).

2. Аналогично в иерархии ценностей снижаются и человеческие, психологические ценности, нейтральные по отношению к коммунизму:

Только революции в ихнем теле не видать ничуть. Женщина без революции – одна полубаба… Красивости без сознательности на лице не бывает (с. 520).

Ср. – отражение этой шкалы ценностей в «Котловане»:

… женилась на Мартыныче, потому что он был пролетарский… (с. 123).

Слова общественно-политической лексики выступают в роли эталона, мерила человеческой значимости:

– Ты ее, Чепурный, прямо к Ленину веди: мол, вот тебе, товарищ Ленин, доделанная до коммунизма баба! (с. 373). Или, например, в «Ювенильном море»:

– … эта женщина одним своим существованием показывает верность линии партии и вся голова, туловище, всякое движение Босталоевой соответствуют коммунизму и обеспечивают его близкую необходимость… (с. 25).

Вопреки очевидности, реальности, мифологическое сознание постулирует «наличие качества революции», непостижимым образом влияющее на женскую красоту. Так изменяется ценностная установка носителя

мифологической языковой картины мира, формируется новый идеал красоты, при котором вне революции ничто не может быть оценено как красивое.

3. На этом ценностном фоне общественно-политическая лексика включается и в параллелизм психического и внешнего мира (Вознесенская 1995), издавна присущий фольклорной традиции. Так, например, возникает модель образно – метафорического уподобления любимой (красивой и т. л.) женщины не конкретному природному объекту (березка, лебедь и пр.), а абстрактной социально-политической идее:

Кирей возвращался к Гоуше и отныне решался лишь думать о ней, считать ее своей идеей коммунизма (с. 543).

Слова общественно-политической лексики могут выступать в роли обозначений эмоциональных состояний личности, при этом также подвергаясь образно-метафорическому уподоблению; в «Ювенильном море» – старушка Федератовна утешает Вермо.

– Будет тебе, – сказала старушка, – иль уж капитализм наступает: душа с Советской властью расстается (с. 19).

Другая сторона использования этой модели; когда мифологизованному сознанию нужно сформулировать представление об идеале женщины, о тайне женственности, используется словоупотребление общественно-политической лексики;

– В ней имелось особое искусство личности – она была, понимаешь, женщиной, нисколько не бабой Что-то, понимаешь, такое… вроде его…

– Наверно, вроде коммунизма, – робко подсказал Жеев (с. 464). Мифологизация ценностная приводит к мифологизации знания о мире – женщине приписано мифическое свойство коммунизма.

4. Искажению подвергаются и ценности национальные. Этническая принадлежность расценивается негативно (не «наше»), поскольку не имеет отношению к коммунизму. Напротив, люмпенизованный, деклассированный элемент признается максимально приемлемым для коммунизма;

– … Это же интернациональные пролетарии: видишь, они не русские, не армяне, а – никто! Я тебе живой интернационал пригнал, а ты тоскуешь… (с. 441).

Правда, в картине мира Пухова из «Сокровенного человека», в котором мифологизация как общая тенденция эпохи борется с живым умом и склонностью к самоанализу, мы можем встретить и «остранение» такого смещенного ценностного представления о Родине:

Тоска по родному месту взяла его за живое, и он не понимал, как можно среди людей учредить Интернационал, раз родина – сердечное депо и не вся земля (с. 54).

В качестве некоторых выводов отметим, что основная черта мифологического искажения общечеловеческой иерархии ценностей заключается в том, что ценности идеологические, социально-групповые (разделяющих людей на «своих» и «чужих») поставлены над ценностями общечеловеческими (призванными, напротив, объединять). При этом идеологической оценке, идеологизации, подвергаются явления природы, свойства и качества человека – то есть явления, свойства и качества, в принципе такой оценке не подлежащие. Ср. наблюдения Н. А. Купиной о том, что в «тоталитарном языке» «размывается» этическая константа, а некоторые единицы традиционной морали вытесняются; «тавтологическое сочетание старая традиция приобретает отрицательную оценку и включается в организованное по типу оксюморона антонимическое противопоставление – новые традиции» (Купина 1995, с. 31).

Все это находит свое выражение в создании особой ценностно окрашенной семантики в языке новой эпохи, – то есть в создании специализированных языковых средств вербализации новых ценностей эпохи.

2.3. Мифологизация номинативного и коннотативного ценностного компонента слов общественно-политической лексики

Непосредственно в системе языка слова революция, коммунизм, социализм не имеют оценочных коннотаций, поскольку оцениванию подлежит сам денотат[36]36
  Примерно такую же ценностную коннотацию в прагматике получают самые обычные нейтральные слова со значением конкретных предметов, если они начинают обозначать важные для личности духовные смыслы: напр., вишневый сад в пьесе А. П Чехова.


[Закрыть]. Однако в мифологической языковой картине мира, при отсутствии четкой дифференциации уровней членения мироздания (в частности, разграничения языкового и внеязыкового), уже не только денотат, но и само слово попадает в поле оценочности, приобретая ценностную семантику, которая полностью вытесняет общеязыковую номинативную[37]37
  Свойства предмета переносятся на слово, а свойства слова переносятся на предмет – это обычное для мифа явление (Лосев 1982, Дьяконов 1990, Потебня 1990 и др.).


[Закрыть]. Отметим особенности этих явлений в языке А. Платонова.

1. Слова общественно-политической лексики включаются в синонимический ряд ценностных характеризующих предикатов или атрибутов типа хороший, красивый, полезный и прочие. Вот характерный пример полного вытеснения семантики отношения к предмету семантикой качества, ценности; в «Сокровенном человеке»:

– Хорошее утро! – сказал он машинисту.

Тот потянулся, вышел наружу и равнодушно освидетельствовал:

– Революционное вполне (с. 84).

Отметим, что в сравнении с такими случаями, как небеса до революции были не такими милыми, ценностный компонент из прагматики, из уровня употребления, перемещается непосредственно в признаковую семантику слова (небеса все-таки милые, что вполне соответствует нормативному употреблению – а не революционные в значении 'милые').

В «Чевенгуре» словоупотребление революционный может маркировать принадлежность явления природы к кругу «наших» ценностей:

Глубокая революционная ночь лежала над обреченным лесом (с. 301).

Ср. – антиценность («чужое») также маркируется словом общественно-политической лексики с чисто оценочным значением:

После двух суток… созерцания контрреволюционной благости природы. Чепурный грустно затосковал… (с. 401).

Здесь контрреволюционный = негативный, неприемлемый, чуждый

– и никакого отношения к общеязыковому денотату (обозначение принадлежности к определенному социально-политическому лагерю) не имеет.

Оценке посредством слов общественно-политической лексики подвергается не только природа, но и свойства, качества человека; в «Котловане»:

… в их теле не замечалось никакого пролетарского таланта труда… (с. 101).

… желая дать ей революционный ум (с. 122).

В «Ювенильном море»:

… с милыми глазами, светящимися пролетарской ясностью… (с. 19).

2. Слова общественно-политической лексики (и сопутствующие им слова канцелярско-деловой лексики) получают полностью ценностный компонент значения не только в роли признака предмета, но и при характеризации состояния природы или человека – в роли наречия или категории состояния (предикативного наречия); в «Чевенгуре»:

– … Как вы поживаете?

– Регулярно, – ответил Гзпнер (с. 340). Или в «Сокровенном человеке» – о «красотах природы»: Пухов удовлетворился своим созерцанием и крепко выразился обо всем:

– Гуманно! (с. 61).

Подобные явления языка революционной эпохи, порожденные «модой» на публицистическую и канцелярски-деловую лексику, изменением

социальных приоритетов речевого поведения, фиксирует, например, М. Зощенко.

3. Слова общественно-политической лексики могут приобретать ценностную семантику, характеризуя не только отдельно взятый предмет или процесс, но и целую ситуацию, событие, факт, то есть давать обобщенную оценку; в «Котловане» мальчик говорит о не понравившейся ему конфете:

– Сам доедай, у ней в середке вареньев нету это сплошная коллективизация, нам радости мапо (с. 151)

Ср – ценностную реакцию в речи Шарикова из «Собачьего сердца» М Булгакова на театр, чуждое, непонятное явление оценивается как отрицательное посредством маркировки словом контрреволюция:

– Почему собственно, вам не нравится театр? […]

– Да дуракаваляние… Разговаривают, разговаривают… Контрреволюция одна (с. 68).

4 Слова общественно-политической лексики могут быть использованы в синтаксически обусловленной позиции общей негативной оценки лица (обращение) – в пейоративном значении, при котором исходная номинативная семантика полностью вытеснена оценочной. В «Котловане»:

– Являйся нынче на плот, капитализм, сволочь (с. 164).

– Врешь ты, классовый излишек… (с. 104).

5. В синтаксисе текста слова общественно-политической лексики могут приобретать нерасчлененный, экспрессивно – эмоциональный оценочный компонент междометийного характера, при котором снимается синтаксическая членимость, коммуникативная направленность и предикативность целого предложения (а из синтаксической семантики исключается пропозиция); в «Котловане»:

– Эх! – жалобно произнес кузнец. – Гляжу на детей, а самому так и хочется крикнуть: «Да здравствует Первое мая!» (с. 85).

Понятно, что лозунг сохраняет лишь внешнее подобие нормального предложения-высказывания. Реально он представляет собой нечленимое фразеологизованное единство с неконкретизируемои эмоциональной семантикой. Подобно междометию или словам-предложениям типа Прекрасно! такое предложение не описывает ситуацию, а лишь выражает общее положительное отношение к ситуации, общую позитивную оценку.

При этом оно приобретает идиоматичность и воспроизводимость (в сравнении с обычным нормативным высказыванием, которое, не воспроизводится, а строится в речи). Но аномальность нам видится не в самом использовании идеологического лозунга (поскольку это отображает реальную языковую ситуацию эпохи), а в его применении к описанию ситуации общечеловеческой значимости, а именно – к веселящимся детям, которые к празднику Первомая никакого отношения не имеют.

Ср. такое же сворачивание предикативности высказывания с идеологическим содержанием – для общей эмоциональной оценки настроения, психического состояния; в «Котловане»;

– Эх. горе мне с революцией, – серьезно опечалился Жачев. – Где ж ты, самая пущая стерва? Иди, дорогая, получить от увечного воина! (с. 179).

Подводя итоги, отметим, что сама система вербально-семантических средств мифологической языковой картины мира поддерживает рожденную в употреблении, в прагматике, аномальную иерархию ценностей.

Мифологизация ценностей в языковой картине мира заключается в том, что для выражения духовных ценностей используется «идеологизованная» общественно-политическая лексика, по своему исходному концептуальному содержанию не приспособленная к этому. Это приводит к тотальной «идеологизации» всех сфер духовной жизни человека, что обусловливает дальнейшие неадекватные установки, мотивы и цели личности в сфере деятельности (в прагматике в широком смысле слова).

3. Мотивационно-прагматическая сфера

Сфера прагматики понимается здесь в широком смысле, включая в себя весь обширный спектр явлений, связанный с областью человеческой деятельности. С этой точки зрения мы позволяем себе объединять такие разноплановые явления, как модели речевого поведения, специфика коммуникативных актов, коммуникативных потребностей (Ю. Н. Караулов) и установок, мотивация и целенаправленность речевой деятельности, психология речевых поступков и прочие.

3.1. Общественно-политическая лексика в мифологизации речевого поведения

Мифологизация на уровне прагматики предполагает прежде всего аномальное речевое поведение. Общей направленностью аномального мифологического речевого поведения является преобладание слова, словесного акта, акта называния, в которых усматривается магическое значение, над реальным объектом или реальным действием. Слово в мифологическом сознании обладает таинственной властью над миром вещей, а имя вещи – есть не просто знак вещи, но ее сущность (см. Лосев 1982, Маковский 1995). Отсюда вытекают следующие особенности мифологизованного речевого поведения в языке А. Платонова.

1. Прежде всего это ритуализация речевого поведения, при которой произнесение словесной формулы есть самодостаточный акт, не требующий соответствия реальному положению дел, реального, несловесного действия. Слово при этом теряет свою коммуникативную направленность и информативность, превращаясь в некую магическую формулу. Ритуализация может выражаться в диктате слова, когда под формулировку подгоняется любое (соответствующее или несоответствующее) содержание реальности или поведения. Например, в «Чевенгуре» в повестку дня одного собрания вносятся два бессмысленных, с точки зрения объективного содержания, пункта – текущий момент и текущие дела. Причем указанная бессмысленность утверждается в качестве нормы:

– А потому… я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей жизни, а во-вторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь… (с. 304).

Результатом ритуализованного речевого поведения является неадекватное поведение уже не речевое, но реальное, – то есть деятельность в мире. Чевенгурцы живут, ничего не делая. «Делать ничего нельзя – ибо производство, по мысли чевенгурцев, приводит к продукту, а продукт – к эксплуатации… Чевенгурцы всю неделю «отдыхают», то есть мучаются от принципиального безделья…» (Иванова 1988, с. 556). С ритуализацией речевого поведения связаны «субботники» чевенгурцев, при которых они переносят выкопанные сады и дома с одного места на другое. Словесная формула навязывает и оправдывает эту бессмысленную, с реальной точки зрения, работу: разрешен и одобряется только бессмысленный, намеренно бессмысленный труд, поскольку лишь в таком труде содержится «в чистом виде» коммунизм.

2. Еще одной особенностью мифологизованного речевого поведения является аномальный коммуникативный акт, при котором его участники ставят своей целью не сообщение или воздействие на адресата, но объяснение содержания мира для самого себя. В «Чевенгуре» постоянно разворачиваются вовне факты внутренней жизни, размышлений, чаяний и надежд героев – «мысли вслух». Собеседник в таком коммуникативном акте является лишь стимулом для «включения» познавательной словесной активности героя, направленной внутрь. Отсюда – обилие дефиниций слов общественно-политической лексики, не вызванных необходимостью, непосредственной целью коммуникативного акта.

Другой стороной аномального коммуникативного акта следует считать мифологизованную мотивацию коммуникативного акта, при которой нормой считается намеренный алогизм, неинформативность, трудность апперцепции:

… Копенкин… подумал: «Какое хорошее и неясное слово: усложнение, как – текущий момент. Момент, а течет: представить нельзя» (с. 306).

Ср. – далее:

– Как такие слова называются, которые непонятны? – скромно спросил Копенкин – Тернии иль нет?

– Термины, – кратко ответил Дванов. Он в душе любил неведение больше культуры… (с. 306).

Сюда примыкают и случаи аномальной аргументации, связанной с тем, что «чужой» не способен воспринять логику мифа, с тем, что мифологическое знание о мире вообще не добывается и не проверяется рациональной аргументацией.

– У вас революция или что? – спросил Сербинов у Дванова.

– У нас коммунизм. <= [так как у нас находится человек] Вы слышите

– там кашляет товарищ Копенкин. <= [который является коммунистом] он коммунист (с. 524).

С точки зрения логики, здесь: а) определение X через У, который сам нуждается в определении; б) подмена отношений включения отношениями причинно-следственными. Для мифологического же сознания сам факт пространственной локализации двух фактов в одной точке есть доказательство их взаимообусловленности.

Вообще в мифологической языковой картине мира убеждает непосредственное ощущение, а не логика. По правилу мифологического переноса, аргументация из отвлеченно-теоретической сферы может автоматически переноситься на реальный мир человека, на личность; в «Ювенильном море»:

Умрищев же сумел убедить кого-то в районном городе, что он может со временем, по правилам диалектического материализма, обратиться в свою противоположность (с. 28).

3. К мифологическому речевому поведению относится сакральный акт переименования, при котором личность, вместе с новым именем, получает новые качества, новую сущность. Так, в «Ювенильном море» революционная старушка также носит имя Федеративна, которое едва ли получила при крещении. Также вспомним задуманную героем «Чевенгура» Мошонковым кампанию по переименованию жителей «в целях самосовершенствования граждан»:

… кто прозовется Либкнехтом, тот пусть и живет подобно ему, иначе славное имя следует изъять обратно (с. 291).

Примечательно, что жить по старым именам в мифологизованной мотивации значит «жить почти безымянным». Поэтому имена, не имеющие свойства нести революционную символику, не считаются именами, им даже отказано в знаковости:

… или Колумб и Меринг безмолвны (!) для революции… (с. 291)

Помимо отмеченных выше особенностей аномального речевого поведения, в языке А. Платонова встречаются явления, которые, на наш взгляд, нуждаются в более подробном рассмотрении – в силу их показательности, характерности именно для картины мира, представленной в платоновских текстах. К ним относятся: 1) сакрализация слов общественно-политической лексики – как их сближение с традиционной религиозно-мифологической лексикой; 2) онтопогизация словесного акта – как неразграничение словесной формулы и реального процесса, свойства мира, как неразграничение словесной формулы и действия субъекта (слово=вещь, слово=депо); 3) «магия слова» общественно-политической лексики – как приписание словесному акту магической роли в жизни и смерти человека, в избавлении от болезней и лишений и т. д.