Текст книги "Двенадцать детей Парижа"
Автор книги: Тим Уиллокс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
Перевернув следующую карту, итальянка тотчас поняла, что нашла ту, которая задаст вопрос. Женщина в кроваво-красном платье стояла на зеленом круге, плывшем среди голубых облаков. Внутри круга были горы, а на них – укрепленные города. Женщина держала скипетр и золотой шар, а над ее головой сиял серебристый нимб – возможно, аллегория добродетели. Положение женщины казалось неустойчивым, потому что земля – именно так Карла восприняла зеленый круг – вращалась под ее ногами, но женщина не падала.
– Вот эта карта. Я была в красном платье, когда познакомилась с мужем. Круг напоминает утробу. И женщина далеко видит. – Графиня показала карту своей учительнице. – Кто это?
– Anima Mundi, Душа Мира. Смелый выбор.
Карла услышала предостережение в голосе Алис, но сегодняшний день свидетельствовал, что этот выбор верен.
– Мысленно произнеси свой вопрос и перемешай карты, как делала я. Когда почувствуешь, что они стали тяжелыми, остановись и дай мне их собрать, – велела старуха.
Итальянка выложила карты на стол и начала перемешивать. Закрыв глаза, она пыталась сосредоточиться на вопросе. Мыслей было очень много, но текли они в одном направлении. Ребенок. Орланду. Матиас. Ее семья. Воссоединятся ли они? Суждено ли Матиасу взять на руки их ребенка? Перед внутренним взором всплыла картина – они все вместе. А рядом другие фигуры, просто силуэты. У Матиаса на щеках слезы – Карла надеялась, слезы счастья. Карты перестали скользить по столу, и женщина остановилась. Алис собрала колоду.
– Сними левой рукой, – протянула она карты своей ученице. – Узнаем, что видит Anima Mundi.
Рука итальянки замерла над колодой – она почувствовала холодное прикосновение страха. Алис сидела, сгорбившись, положив руки на колени и не отрывая взгляда от Души Мира. На свою гостью она теперь не обращала внимания. Карла сняла колоду, и гадалка, взяв оставшиеся карты, открыла первую.
– Суд, – объявила она. – Перевернутый.
Алис посмотрела на искусную картинку с множеством фигур. Она как будто очистила свой разум от мыслей, ожидая слов из пустоты.
Наконец она произнесла:
– Неоправданные надежды.
После этого старуха показала карту Карле. Та долго разглядывала ее с все возрастающей тревогой. В облаках трубили два ангела с зелеными крыльями и в красных туниках. Под ними из глубины красной могилы поднимались семь обнаженных мужчин и женщин. Одни радостно вскидывали руки, другие прикрывали свою наготу, охваченные чувством вины или сомнениями. Итальянка молчала, не смея нарушить очарование. Карта сказала ей то, что она и так знала: ей не следовало приезжать в Париж.
Алис открыла следующую карту:
– Огонь.
Огромная мрачная башня напомнила графине об осаде Мальты, где она ходила по таким бастионам в залитом кровью платье, отдав свое сердце умирающим. Один край башни рушился: камни, из которых она была сложена, соскальзывали вниз, а то, что Карла сперва приняла за пламя, пробивающееся между ними, на самом деле было потоками крови, будто служившей скрепляющим раствором. В основании башни виднелась высокая черная арка, из которой тоже лилось что-то красное. Итальянку охватил страх.
– Так изображают чистилище, – объяснила гадалка. – Там все наши цепи падут.
Карла едва удержалась, чтобы не остановить ее. Она чувствовала, какой будет следующая карта, но прекратить гадание было уже невозможно. Наверное, в этой мрачной драме помощи можно ждать только с этой стороны. Алис подняла голову, и взгляды женщин встретились. Лицо старухи было спокойным и мечтательным.
Она вытащила Смерть и положила карту на стол, даже не взглянув на нее.
– Мне не нужно ни золота, ни богатства, ни благосклонности королей и Папы, потому что мир принадлежит мне. Когда бы я ни пришла, раньше или позже, все живые существа будут плясать для меня, – проговорила она негромко.
Затем Алис повернулась к выложенным на стол картам. Карла последовала ее примеру. Она ждала объяснений, почему история о Смерти оказалась не такой уж страшной, но старая женщина молча разглядывала карты.
– Суд, Огонь и Смерть, – сказала графиня. – На мгновение я испугалась, что вытащу что-то ужасное. Но у меня есть надежный защитник. И под ним тоже безумный конь.
Она указала на скелет, казавшийся сумасшедшим в своей белой ленте и желтом балахоне:
– Смотрите, она скачет в Огонь.
– Выбор Anima Mundi в качестве карты спрашивающего – это довольно смело, потому что она тоже не склонна шутить, но назвать Смерть своим защитником было бы поспешным, – возразила гадалка.
– Я шучу, чтобы скрыть свой страх. Пожалуйста, простите, что сбиваю вас с мысли, – извинилась ее подопечная.
– Скажи, какой у тебя был вопрос.
– Я хотела увидеть лицо мужа, когда он берет на руки нашего ребенка. Я хотела воссоединиться с семьей. Что я должна делать – как жить, – чтобы мое желание сбылось?
Алис окинула взглядом расклад. Поджала губы. Приподняла бровь.
Новые схватки начались внезапно. Они были так сильны – сильнее, чем прежде, – что у Карлы перехватило дыхание. Боль была мучительной. Женщина вцепилась в стол, но не произнесла ни звука. Потом она наклонилась, но это не принесло облегчения, и ей пришлось опуститься на корточки. Она тяжело дышала. Схватки подчинили ее своей воле. Роженица убрала руки со стола и опустилась на четвереньки. Потом она все-таки застонала – этот звук, казалось, исходил из самых глубин ее существа. Она ждала пика, крещендо, после которого должно было наступить облегчение, но боль все росла. Локти Карлы подогнулись, живот коснулся пола, и она вытянула руки вперед. Вместе с выдохом с ее губ снова слетел стон. Она почувствовала, что Алис ковыляет к ней. В сознании Карлы Смерть неслась на своем безумном черном коне, но ее улыбка была такой странной, что женщина рассмеялась бы вместе с ней, если бы могла. Ей показалось, что схватки стихают, но потом они снова усилились и снова стихли. Почувствовав приступ тошноты, итальянка приготовилась, что ее вырвет. Но тошнота прошла. И боль тоже. Карла осталась на четвереньках на полу кухни, тяжело дыша.
Она услышала дыхание Алис и почувствовала ее руку на своей спине.
– Не вставай. Все хорошо, любовь моя, – заверила ее мать Гриманда.
Никому в мире Карла сейчас не поверила бы – только ей.
– Посмотрим, далеко ли мы продвинулись, – продолжила старуха. – Успокойся, бояться нечего. Дыши.
Графиня благодарно кивнула и заставила себя выровнять дыхание. Почувствовав, как Алис поднимает подол ее платья и завязывает его на талии, она закрыла глаза.
Пальцы пожилой женщины скользнули внутрь ее тела. Это не вызвало никакого дискомфорта – наоборот, прикосновение Алис успокаивало. Ее пальцы были сильными, решительными и ловкими. Они продвинулись глубже.
– Превосходно, – объявила старуха и убрала руку. – Сама Жизнь гордится тобой, так что позволь ей быть твоим защитником. Встать сможешь?
– Да, конечно. Со мной все в порядке. – Итальянка вновь услышала тяжелое дыхание своей помощницы. – Не нужно мне помогать.
Карла вдруг застеснялась и почему-то почувствовала себя униженной. Она встала на колени, ухватилась руками за стол и поднялась, после чего опустила подол.
– Слизь полностью отошла, – сказала Алис. – Матка раскрылась на добрых два пальца, а головка ребенка опустилась. Хорошие признаки – лучше быть не может. Только не тужься, потерпи немного. Битва уже началась, но тебе не впервой, и ты победишь, хотя силы нужно беречь. Пора в родильную комнату. Ты сможешь подняться по лестнице?
– Конечно. – Роженицу больше беспокоило, как преодолеет ступеньки сама хозяйка дома. Но она не стала этого говорить, а просто улыбнулась. – Кажется, мы еще не разделались с грушами.
– Карла, ты пришлась по сердцу старой женщине, и этот камень раскрылся, что с ним случается редко. Мы заварим еще чай и выпьем его с грушами, а потом родим красивого и сильного ребенка.
– А карты?
Алис хлопнула рукой по судьбоносному раскладу:
– Старая волчица не смогла бы прочесть их лучше. Вперед, в огонь!
Глава 15
На Земле Бога
Тангейзер зажал четыре стрелы в левом кулаке, вместе с луком, еще две взял в правую руку, а седьмую вставил в лук. Снизу донеся топот – ополченцы врывались в дом через парадную дверь. Потом наступила тишина: должно быть, они увидели изувеченные трупы с выколотыми глазами, отрубленными руками и выпущенными кишками. Граф де Ла Пенотье слышал их сдавленный шепот, скрывавший все, кроме страха. Храбрость, с которой началась атака, улетучилась сразу же, как только нападающие переступили порог дома. Матиас задумался, не переборщил ли он, но затем послышались возбужденные голоса, выкрикивавшие имена местных святых, и милиция ринулась вверх по лестнице сквозь кровавый туман.
Госпитальер отступил в комнату Даниеля Малана.
Спальня была тесной, без окон. Почувствовав, как что-то капает ему на сапог, Тангейзер опустил взгляд. Кровь стекала с фартука. Иоаннит вытер лоб и задумался. Самые решительные из напавших на дом будут идти впереди – хотя, возможно, один из них пойдет сзади, чтобы подстегнуть остальных. А самые опасные, скорее всего, находятся на крыше. Матиас слышал, как ополченцы нашли мертвеца с пригвожденными к полу гениталиями: до него донеслись проклятия и угрозы мести. Кто-то сказал, что нужно оставить убийц в покое, потому что их много и они настоящие варвары. На него закричали, хотя возмущавшихся было немного. С новыми проклятиями и молитвами отряд милиции поспешил дальше, сквозь кровавый душ, все еще лившийся из тел актеров.
Лестница была хорошо освещена светом из окон, выходивших на улицу. Тангейзер смотрел, как ополченцы стали подниматься по последнему, узкому пролету лестницы, вынужденно выстроившись в затылок друг другу. Его они не видели. Он был спокоен – в его душе осталось лишь то, что было необходимо. По крайней мере, на данный момент жизнь в Париже была простой.
В юности, во время обучения в школе янычаров в Эндеруне, он привык стрелять из лука по-турецки, натягивая и отпуская тетиву большим пальцем и прикладывая стрелу с внешней стороны лука. Это позволяло выпускать стрелы быстрее, особенно вторую и третью, которые он держал правой рукой. Кольца на большом пальце у него не было, и в такой ситуации умеренную силу натяжения лука Фроже можно было считать благом.
В авангарде атакующих шел здоровяк в шлеме и нагруднике, с мечом в руке. За ним поднимался еще один, в шлеме и кирасе, выставив широкое лезвие протазана впереди первого, словно имитируя примитивный боевой порядок. Узкие наконечники стрел, скорее всего, пробьют пластины нагрудника, но с такого расстояния лучше не рисковать. Когда первый из ополченцев добрался до второй ступеньки сверху и занес ногу, рыцарь шагнул в дверной проем и с расстояния в шесть футов выстрелил ему в лицо.
Стрела вошла в правый глаз с внутренней стороны, сбила с головы шлем и вышла из левой верхней части черепа. Шестьдесят фунтов силы натяжения лука отбросили жертву назад, на руки второго ополченца, который выронил свой протазан. Тангейзер выстрелил в него, целясь ниже шлема – стрела пронзила ему правую щеку сверху вниз и вышла под левой скулой, причем сила удара была настолько велика, что наконечник пробил штукатурку и застрял в дранке стены.
Иоаннит вставил в лук новую стрелу и шагнул к деревянным перилам.
Внизу выстроились семеро – от площадки у кухни до тех двоих убитых, которые своими телами перегородили верхнюю часть лестницы. Все они были в крови актеров, и все прекрасно понимали, что эта кровь сделала их проклятыми. Их позиция была неудобна для атаки, но боязнь прослыть трусами не позволила им спасаться бегством, а теперь для этого было уже слишком поздно.
Тангейзер поднял лук над перилами, наклонился в лестничный пролет и выстрелил в последнего ополченца – седьмого, стоявшего у кухонной двери. Стрела вонзилась между правой лопаткой и позвоночником. Тонкий наконечник обладал большей проникающей способностью, чем мушкетная пуля, и окровавленное древко вышло из груди мужчины. Стрела вонзилась в тело под таким острым углом, что не задеть жизненно важные органы просто не могла. Шестому ополченцу стрела пронзила грудину, и он рухнул на колени, давясь кровью. Пятому Матиас выстрелил в основание шеи, почти вертикально, и стрела вошла в тело до самого оперения. Вставляя в лук новую стрелу, он услышал скрип лестницы на чердак у себя за спиной. Четвертый ополченец пытался перебраться через тела своих стонущих товарищей. Стрела вонзилась ему в верхнюю часть спины с такой силой, что оперение полностью исчезло в теле.
Иоаннит шагнул к протазану, который выронил нападавший, когда стрела пригвоздила его голову к стене. Это был итальянский спонтон. У этой пики был двенадцатидюймовый обоюдоострый наконечник, напоминавший меч, у основания которого имелись два изогнутых острых выступа, которыми можно было наносить рубящие удары и цеплять противника. Нечто вроде трезубца с усеченными боковыми зубьями. Древко шестиугольного сечения было укреплено тремя полосами железа. На нижний конец надевался заостренный стальной противовес, по форме напоминавший долото. Тангейзер взял древко двойным хватом сверху, не выпуская из правой руки лук, а из левой – последнюю стрелу. Ближайший из трех оставшихся в живых ополченцев пытался спастись бегством, протиснувшись мимо того, кто стоял ниже и – следует отдать тому должное – намерен был драться.
Повернувшись, Матиас заметил, что по лестнице с чердака спускается еще один человек: на нем тоже были шлем и кираса, на этот раз с пластиной на спине. Он был довольно массивным – неудивительно, что лестница скрипела под его весом. Затем госпитальер увидел, как из своей спальни выскользнула Паскаль. Губы ее раздвинулись в жестокой улыбке, открыв щербинку между зубами. Просунув мясницкий нож между ступеньками лестницы, девушка воткнула лезвие под грудную пластину кирасы этого ополченца, вспоров нижнюю часть его живота, после чего выдернула нож. Ее жертва дернулась, вскрикнула и выронила меч. Но тут раненый схватил Паскаль за плечо и принялся нащупывать кинжал у себя на поясе. Стальная пластина кирасы у него на спине не оставила Тангейзеру выбора – он воткнул наконечник спонтона между его ягодицами, раздробив кости таза и разорвав кишечник и мочевой пузырь. Издав ужасающий вопль, ополченец упал с лестницы прямо в комнату Даниеля Малана. Рыцарь выдернул копье и оглянулся.
Храбрец на лестнице уже протиснулся мимо того, кто обратился в бегство, и другого своего товарища, лицо которого было прибито к стене. Он перебрался через труп первого из убитых и уже отвел рапиру для удара, но прежде чем он успел приблизиться, Матиас всадил острый стальной противовес спонтона ему в правый глаз. Потом он отпустил древко, и голова храбреца склонилась набок, увлеченная вниз весом пики. Ополченец схватился за древко, чтобы выдернуть спонтон из глазницы, но лезвие зацепилось за деревянную обшивку стены. Тогда он, рыча, дергаясь всем телом и вращая уцелевшим глазом, попытался снять голову с пики, но кости намертво зажали наконечник – раненый трепыхался, словно насаженная на гарпун рыба.
– Боже, капитана убили! – послышался голос сверху. – Где вы там?
Тангейзер перевел взгляд на люк и вставил в лук последнюю стрелу. Свет из невидимого окна в крыше освещал нижнюю половину туловища и опущенный вдоль ноги меч. Пробравшийся через люк ополченец не осмеливался ступить на лестницу. Матиас направил стрелу под пряжку его ремня. Тугая тетива и острый наконечник сделали свое дело – стрела пронзила дюжину колец кишечника, не оставив жертве надежды на спасение. Раненый схватился за перья, торчащие из его живота. Он закричал, но скорее от ужаса и осознания того, что находится у него внутри, чем от боли, которая еще не пришла. Затем он покачнулся, его левая нога провалилась в открытый люк, и мужчина повис, застряв в отверстии. Затем, падая, он умудрился проткнуть себе бедро острием собственного меча.
В корзине с бельем оставались еще три неиспользованные стрелы. Тангейзер положил лук рядом с ними, потом схватил древко спонтона, поднял раненого с застрявшим в глазу наконечником с колен и отбросил к перилам. Стальной противовес провернулся в ране, ломая скулу и боковые кости черепа, и ополченец рухнул вниз – вес его тела помог ему освободиться от пики. Он упал на трупы, лежавшие внизу.
Госпитальер оглянулся, прежде чем перевернуть пику, чтобы не задеть Паскаль. Девушка вооружилась мечом. Матиас хотел предупредить ее, чтобы она была осторожнее, но, наткнувшись на ее яростный взгляд, прикусил язык.
Раненые и убитые шевелящейся грудой лежали у подножия лестницы – конвульсивно дергающиеся тела, переплетенные конечности, скребущие по полу пальцы… Остались лишь два целых и невредимых ополченца, зажатых между пропитанными кровью завалами из тел внизу и вверху. Мужчина с пробитой щекой задыхался из-за распухающего языка, все еще хватаясь за окровавленную штукатурку. Тангейзер ударил его в лицо каблуком, и стрела вырвалась из стены, а раненый упал навзничь. Иоаннит наступил на него, держась одной рукой за перила, которые оказались на удивление прочными, и шестифутовой пикой достал следующего врага. Тот стоял у стены, дрожа всем телом и зажав уши, словно хотел отгородиться от ужасных криков, доносившихся со всех сторон. Под весом древка наконечник спонтона вошел ему в подмышку до самых боковых выступов и проткнул легкие, словно на его пути была не грудная клетка, а плетеная корзина. Рыцарь отпустил пику, так что наконечник опустился вниз, и, опираясь на древко, перепрыгнул через труп.
Оставался один беглец, который пытался перебраться через груду окровавленных тел. Ноги не держали его, а из горла вырывались мольбы о помощи, обращенные к Святой Деве. Тангейзер ударил его пикой в основание шеи, отделив череп от позвоночника.
Потом Матиас выпрямился, опираясь на древко. Дыхание его оставалось ровным, но он решил немного передохнуть. Предстояло еще добить раненых, однако, судя по всему, убийство одиннадцати человек заняло у него меньше минуты. Он проткнул пикой три тела, подававшие признаки жизни, и еще одно, показавшееся ему подозрительным. Затем – поскольку это не требовало особых усилий – Матиас ударил пикой еще по разу и остальные тела. Забрав четыре стрелы, которые еще можно было использовать, он обломил три оставшиеся, наконечники которых застряли в костях или сухожилиях жертв. Его внимание привлекли крики, доносившиеся сверху, и он повернулся.
Паскаль стояла у лестницы на чердак и рубила мечом ногу ополченца, застрявшего в люке. Тангейзер опасался, что от удара ногой меч может отскочить ей в лицо.
– Паскаль, прекрати, – велел он.
Девушка посмотрела на своего учителя. Он поднялся на лестничную площадку и знаком приказал ей отойти. Она послушалась. Матиас вонзил пику под ребра человека на крыше и убил его, а затем передвинул тело, чтобы оно упало к подножию лестницы. Потом он выдернул стрелу из живота мертвеца и сунул ее в колчан к остальным.
– Выбрось меч, – сказал он девочке.
– Я хочу оставить его себе, – запротестовала та.
– Ты не умеешь с ним обращаться. Этому учатся не один год. Никто из этих глупцов так и не научился. Если тебе нужно оружие – хотя мне это не очень нравится, – возьми кинжал капитана. – Тангейзер указал на труп здоровяка. – Он не очень длинный и подойдет тебе по весу. Я покажу несколько приемов, которыми ты сможешь пользоваться. И нарукавные повязки тоже забери, если они не слишком испачкались кровью.
Когда Паскаль наклонилась над телом капитана, госпитальер увидел через дверь спальни Флер, которая не отрывала взгляда от сестры. Паскаль выпрямилась с ремнем и кинжалом капитана в руках и посмотрела на старшую сестру, словно ждала укора, но рыцарь не заметил осуждения во взгляде Флер и подумал, что тревога младшей Малан могла отражать угрызения ее совести.
– Они убили папу, – сказала Паскаль. – И нас хотели убить.
– Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – отозвалась Флер.
Паскаль два раза обернула ремень вокруг талии и застегнула пряжку. Потом, словно желая подчеркнуть свою решимость, она подошла к двум мертвым студентам и сбросила вниз висевшие на перилах тела.
– Их кровь нам больше не нужна, – объявила девушка.
– Поднимите юбки и завяжите их на поясе, – сказал Тангейзер обеим сестрам. – Иначе вы вынесете на улицу по галлону крови. И если хотите поберечь обувь, спускайтесь босиком, только осторожно, чтобы не порезаться об оружие. Паскаль, принеси пистолеты. А ты, Флер, сумки. И еще какие-нибудь тряпки, чтобы вытереться.
– Что мы будем делать? – спросила старшая Малан.
– То, что потребуется, – ответил Матиас.
Флер посмотрела вниз, и из ее горла вырвался сдавленный стон. Даже для иоаннита кровавая резня, которую он устроил, казалась устрашающей по своей жестокости и масштабу. На ступеньках лестницы и на полу не осталось ни дюйма, свободного от крови, на стенах тоже алели кровавые пятна. Запах крови смешивался с вонью фекалий тех, чей кишечник опорожнился перед смертью. Тучи мух всевозможных цветов и размеров собирались над трупами, привлеченные едой и возможностью размножения.
– Мы здесь родились, – сказала Флер. – Засыпали каждый вечер и просыпались каждое утро. Всю жизнь. Здесь умерла мама, а теперь и папа. И вот нашего дома больше нет.
– Да, – кивнул Тангейзер. – Его больше нет. Но мы есть.
– Вы отнесете меня вниз? – спросила старшая из сестер.
– Конечно. Только сначала разберусь со своими вещами.
Ружье Тангейзер закинул за спину, а лук и колчан повесил на плечо. Наверное, оружия было слишком много, но ему очень не хотелось бросать спонтон. В схватке с многочисленным врагом пика превосходила и меч, и кинжал.
Появилась Паскаль: юбки подоткнуты, туфли в руке, худенькие плечи согнулись под тяжестью сумок и пистолетов. Матиас протянул руку, и Флер уселась ему на бедро, обхватив ногами его талию, а руками шею. Паскаль с завидным хладнокровием спускалась по лестнице сама, шагая по начинающей густеть крови, доходившей ей до щиколоток. Мальтийский рыцарь осторожно следовал за ней, опираясь на спонтон.
Живых ополченцев в доме не осталось. Выглянув из входной двери, Тангейзер окинул взглядом улицу – тоже никого. Тогда он вышел из дома и бросил три обломка стрел в огонь, а потом снял фартук и прикрыл им тело Даниеля Малана, еще дымившееся на сожженных книгах.
Вернувшись в мастерскую, иоаннит вместе с девочками смыл кровь с рук, ног и оружия. Сестры молчали, и ему хотелось сказать им какие-нибудь слова утешения, но он сдержался. Каждая девочка – по-своему – сохраняла удивительное спокойствие, питавшееся каким-то внутренним источником силы, словно обе всю жизнь ждали наступления этой ужасной минуты. С другой стороны, это мог быть просто шок. Отмывшись от крови, Флер и Паскаль надели туфли.
Улица по-прежнему была пуста, и Матиас поспешил увести сестер от костра. Они посмотрели на прикрытый фартуком дымящийся труп.
– Спасибо, – сказала Паскаль.
В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Тангейзер не останавливался. Они дошли до конца улицы, где ждала Клементина. Мальчиков рядом с ней не было.
Огромная кобыла топталась на месте, натянув поводья, вращая глазами и тряся головой. Она нервничала от одиночества, от запаха крови и дыма, от предсмертных криков и жуткой тишины – испуганному животному, вероятно, казалось, что туман человеческого безумия и злобы поглотил всех живых существ в округе. Клементина обрадовалась хозяину, хотя и от него пахло тем же злом и безумием. Он прошептал несколько ласковых слов на турецком – языке, который, по его твердому убеждению, любили лошади. Кобыла успокоилось, хотя и не в такой степени, в какой ее огромное сердце успокоило рыцаря. Он вдруг вспомнил своего великолепного монгольского жеребца Бурака, теперь доживавшего свой век на пастбищах Ла Пенотье.
– Я сказал, что она самая красивая, – объяснил он по-французски девочкам.
– Да, да, – согласилась Флер и посмотрела на огромную морду кобылы. – Да, Клементина, ты самая красивая. Можно ее погладить?
– Протяни руку, чтобы она понюхала. Пусть сначала сама до тебя дотронется.
Клементина ткнулась носом в ладонь старшей Малан. Тангейзер пристроил сумки и пистолеты на широкой спине кобылы. Большая куча навоза рядом с лошадью была разбросана, но не копытами животного. Несколько разбитых комков валялись на улице, чуть дальше, как будто кто-то бросил их или пнул. Матиас забеспокоился за Грегуара и Юсти.
Он вытащил из кармана два яблока. Плоды выглядели аппетитно и напомнили ему, что он ничего не ел. Иоаннит протянул фрукты Флер и Паскаль, но девочки неверно его поняли и, прежде чем он успел их остановить, скормили оба яблока Клементине. В этом они не прогадали. Лошадь от удовольствия даже выпучила глаза. Вид у нее был такой забавный, что сестры рассмеялись – уж этого Тангейзер никак не ожидал.
– Вы умеете ездить верхом? – спросил он.
– Нет, – ответила Паскаль. – Никто нас не учил.
– Тогда приготовьтесь. Мне самому еще не приходилось сидеть на такой высокой лошади.
Госпитальер задумался, как посадить девочек на спину кобылы, не испачкав рук об их туфли.
– Жаль, что тут нет Грегуара, – вздохнул он.
– Вашего лакея? – спросила младшая Малан.
– Да. Он бы подставил спину, чтобы вы могли сесть верхом.
– А где он?
Матиас не ответил. Вскочив в седло, он наклонился и по очереди поднял сестер на спину Клементины. Потом он перекинул левую ногу через шею лошади и спрыгнул на землю. Паскаль сдвинулась вперед, на седло, а Флер обхватила руками ее талию. Тангейзер отдал младшей из сестер ружье и показал, как уложить его поперек луки седла, после чего взял поводья лошади.
– Почему вы не садитесь вместе с нами? – спросила его Флер.
– Внизу мне удобнее сражаться. В случае неприятностей я пущу Клементину галопом, и она вывезет вас. Всякий, кто попробует ее остановить, горько пожалеет об этом. Держитесь за гриву, сжимайте бока коленями. А теперь скажите, кто может вас приютить?
Сестры уставились на своего нового друга, словно на самого омерзительного из предателей.
– Вы должны знать кого-то, кто вас защитит, – проигнорировал он их взгляды. – Друзья. Родственники. Соседи.
– Половина из тех, кого вы убили, наши соседи, – отозвалась Паскаль. – Они знали нас с самого рождения. Некоторые дружили с папой. Может, вам следовало попросить их нас приютить?
– А родственники из католиков у вас есть? Я не могу таскать вас с собой по Парижу – по крайней мере, сегодня.
– А в любой другой день мы бы и не просили, – сказала Флер.
По пути они видели множество трупов, любого возраста и пола, – сваленных в канавы или висящих, истекая кровью, в дверных проемах и окнах, словно непристойная реклама на внезапно возникшем рынке обреченных. Они проезжали мимо перепачканных кровью отрядов милиции и студентов, которые бросали на девочек подозрительные и похотливые взгляды. Но никто не осмелился преградить путь Тангейзеру, не только готовому к провокации, но и жаждавшему ее. Воры, обезумев от жадности, опустошали дома. Некоторые шли вслед за милицией, грабя убитых. Другие убивали сами, не обращая внимания на вероисповедание жертв. Некоторые улицы были до такой степени залиты свежей кровью и завалены трупами – детей убивали на глазах матерей, отцов на глазах сыновей, не обращая внимания на тех, кто на коленях молил пощадить родственников, – что Матиас не решался бросать вызов этому безумию и заставлял Паскаль выбирать другую дорогу.
Время от времени на квартал опускалась необычная тишина, и девочки могли вздохнуть полной грудью, думая, что все осталось позади. Но каждый раз тишина оказывалась обманчивой. Жуткие звуки – грабежа, пыток, убийства и изнасилования – возвращались. Крысы сновали между трупами, словно растерявшись от их изобилия. К ним присоединилась пара собак, тяжело дышавших от жары. Весь этот ужас, как и прежде, происходил в городе, который казался вымершим, поскольку все, кто не был обречен, оставались в своих домах. Исчезли безногие, слабоумные и слепые, шлюхи спрятались в своих комнатушках, и убийцы продвигались вперед, словно стая псов, преследующих добычу, оставляя улицы во власти свежих трупов.
Поднявшись на холм между жавшимися друг к другу ветхими домишками, граф де Ла Пенотье понял, что перестал ориентироваться в городе. Он знал, что им нужно двигаться на восток и на юг, но любая улица могла за какую-то сотню шагов дважды сменить направление, а потом закончиться тупиком или таким узким проходом, что его плечи задевали стены зданий. Оставалось надеяться на девочек. Матиас видел, что от всего увиденного их ужас постепенно вытесняется отчаянием. Тем не менее сестры держались стойко, и вскоре они снова очутились на Гран-рю Сен-Жак, недалеко от ворот. Госпитальер замкнул очередной круг из тех, что ему предстояло пройти по извилистым улочкам Парижа.
«Конюшня Энгеля» была открыта. Тангейзер завел лошадь во двор, взял у Паскаль ружье и помог девочкам спешиться. Потом он закрыл ворота на улицу и опустил засов, открыв при этом окошко в верхней половине калитки.
– Налейте ведро Клементине, – сказал он, указывая на бочку с водой.
Внутри он увидел Энгеля – если это действительно был хозяин конюшни, – повешенного на веревке, привязанной к балке перекрытия. Конюх был голым, а его лицо смотрело в сторону. Почерневшие пальцы левой руки были зажаты между веревкой и горлом. Ноги ниже колена опухли и приобрели цвет маринованной свеклы. Видимо, его повесили вчера вечером, а может, и раньше. В конюшне было тихо, а беглый осмотр показал, что все лошади исчезли. Причин тут могло быть несколько, но иоаннита они не интересовали. Его волновало отсутствие Грегуара и Юсти: для этого имелось гораздо больше возможных объяснений, причем в большинстве своем мрачных.
Рыцарь смешал в ведре мякину, толченый ячмень и бобы и отнес все это во двор Клементине. Паскаль и Флер наблюдали, как животное ест. Вернувшись в конюшню, Матиас нашел парусину, которой накрывают повозку, и расстелил ее под Энгелем. Потом он перерезал веревку, и застывшее тело опустилось на ткань, не испачкав ничего вокруг. Тангейзер завернул труп, вынес его на улицу и выбросил чуть дальше, за кучей мусора. Когда он возвращался с парусиной под мышкой, девочки ничего не спросили. Несмотря на мякину, которую иоаннит добавил в ведро, чтобы кобыла ела как можно дольше, ломовая лошадь быстро разделалась с ячменем и бобами. Матиас отвел ее к кристаллам соли, которые она стала лизать. Сестры продолжили с любопытством наблюдать за ней, показывая друг другу на забавные ужимки животного.
Тангейзера тронули их улыбки, эти неожиданные проявления чувств. Ему не хотелось вспоминать ужасы, которые девочкам пришлось увидеть и ответственность за которые лежала на нем. Не следовало позволять Паскаль убивать актеров. Госпитальер удивлялся, почему эта очевидная мысль вовремя не пришла ему в голову. Похоже, он совсем перестал соображать. Теперь рыцарь попытался использовать логику и составить план действий, но любой план предполагал некий результат, желаемый и достижимый, – а сформулировать, чего он хочет, мужчина не мог. Ясно было лишь одно: все, что он делал с момента прибытия в Париж, было неправильным, все его решения оказались ошибочными. У иоаннита возникло ощущение, что он стоит на краю вселенной и ему некуда идти, кроме как за этот край.
