Текст книги "Движущиеся картинки"
Автор книги: Терри Дэвид Джон Пратчетт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– А мне всегда казалось, что дойка коров – интересное занятие, – нерешительно сказал он. – Запах лютиков, бодрость, свежий воздух.
– Холодно, сыро, а только закончишь доить – эта чертова тварь лягнет ведро, и оно опрокинется. Давай не будем говорить о коровах. И об овцах. И о гусях тоже не будем. Я нашу ферму просто ненавидела.
– Понимаю.
– А еще, когда мне было пятнадцать лет, меня хотели выдать за двоюродного брата.
– Не рановато?
– Да нет… В наших краях все в таком возрасте выходят замуж и женятся.
– Почему?
– Наверное, чтобы было чем занять субботний вечер.
– А-а.
– А ты, разве не хотел кем-нибудь стать? – спросила Джинджер, вложив весь пренебрежительный смысл вопроса в одно коротенькое местоимение.
– В общем-то, не хотел, – ответил Виктор. – Каждая работа выглядит интересной – пока ей не займешься. В конечном итоге работа всегда останется работой. Пари держу, что даже такие личности, как Коэн-Варвар, вставая по утрам, думают: «Ох, только не это, опять целый день топтать подошвами сандалий эти скучные золотые престолы!»
– И что, он в самом деле этим занимается? – с невольным интересом спросила Джинджер.
– Да. Если верить рассказам.
– Зачем?
– Понятия не имею. Такая у человека работа.
Джинджер зачерпнула пригоршню песка. В ней обнаружились крохотные белые ракушки, оставшиеся лежать в ладони, после того как сам песок тихими струйками просочился сквозь пальцы.
– Помню, как в нашу деревню приехал цирк, – сказала она. – Мне было десять лет. В цирке выступала девушка в трико с блестками. Она ходила по канату. Даже могла кувыркаться на нем. Все кричали, хлопали. Мне тогда на дерево влезть не позволяли, а ей хлопали. Вот тогда-то я все и решила.
– Ага, – сказал Виктор, пытаясь разобраться в тайнах психологии. – Ты решила, что обязательно должна кем-то стать.
– Не угадал. Тогда я решила, что стану больше чем кем-то.
Она швырнула ракушки в сторону заходящего солнца и рассмеялась.
– Стану главной мировой знаменитостью, все будут в меня влюбляться, и я буду жить вечно.
– Всегда полезно знать, чего хочешь, – дипломатично заметил Виктор.
– Знаешь, в чем трагедия этого мира? – продолжала Джинджер, не обращая на него ни малейшего внимания. – Трагедия его в том, что здесь полно людей, так и не узнавших, кем они хотят стать или в чем заключается их талант. Сыновья, пришедшие в кузницу потому, что там работали их отцы. Неподражаемые флейтисты, которые состарились и померли, так и не увидев никогда музыкального инструмента, и по этой причине ставшие не флейтистами, а пахарями-недотепами. Таланты, которые так и не были обнаружены… Возможно, при рождении эти люди ошиблись временем, поэтому их таланты так никто и не открыл.
Она перевела дыхание.
– Трагедия в том, что некоторые люди так и не узнали, кем они могли бы стать. Всему виной – упущенные возможности. Так вот, Голывуд – моя возможность, и это время – мое. Ты понимаешь?
Виктор ничего не понял из ее слов.
– Ага, – кивнул он.
Магия для простых людей, как говорит Зильберкит. Кто-то крутит ручку, а ты чувствуешь, как жизнь становится иной.
– И это касается не только меня, – продолжала Джинджер. – Эта возможность дана всем нам. Всем тем, кому не удалось родиться волшебниками, королями или героями. Голывуд – это большой кипящий котел, и на его поверхность всплывает уйма необычного, непривычного. Все кругом находят себе новые занятия. Ты знаешь, что женщинам в театрах играть не дозволено? Зато в Голывуде это можно. В Голывуде находится занятие даже для троллей, и находятся тролли, которые им занимаются, а не головы людям разбивают. А что делали рукояторы до того, как появились ручки, которые нужно крутить?
Она неопределенно махнула в сторону далеких огней Анк-Морпорка.
– А скоро найдут способ соединить движущиеся картинки со звуком, и тогда появятся люди, которые невероятно здорово умеют делать… умеют звучить. Пока они об этом и не догадываются, но они уже на подходе. Я их чувствую. Они совсем рядом.
В глазах ее полыхало золотое пламя. «Возможно, в них отражается заходящее солнце, – подумал Виктор, – однако…»
– Если бы не Голывуд, сотни людей никогда бы не узнали, какое занятие им по душе. И многие тысячи благодаря ему могут забыться на час-другой. Весь этот треклятый мир содрогнулся и закачался.
– Вот-вот, – сказал Виктор. – Это меня и пугает. Нас словно сортируют, располагают по ячейкам. Мы думаем, что мы пользуемся Голывудом, а это он использует нас. Всех без исключения.
– Использует? Для чего?
– Не знаю, но…
– Возьми, к примеру, волшебников, – снова заговорила Джинджер, пылая негодованием. – Кому какая польза от их магии?
– Прежде всего, магия сохраняет целостность мира… – начал было Виктор.
Но Джинджер менее всего была настроена выслушивать возражения.
– Они, конечно, мастера создавать волшебные огни и всякие курьезы, но пусть бы они попробовали сотворить каравай хлеба!
– Можно и каравай, только на очень короткое время, – тушуясь, сказал Виктор.
– Что-то я не поняла.
– Такое реальное явление, как каравай, содержит в себе очень много… ну, как это… энергии, если говорить твоим языком. Для воссоздания такого объема энергии потребуется колоссальная сила. Даже самые классные волшебники не смогут создать хлеб, который просуществует дольше крохотной доли секунды. Но, видишь ли, основная задача магии заключается вовсе не в этом, – поспешно добавил он. – Дело в том, что мир…
– Да кому это интересно? – прервала его Джинджер. – Вот Голывуд действительно служит простым людям. Магия серебряного экрана.
– Что на тебя нашло? Вчера…
– То было вчера, – нетерпеливо перебила его Джинджер. – Неужели ты не понимаешь? Ведь теперь мы можем чего-то достичь. Можем кем-то стать. И это благодаря Голывуду. Пусть устрицей мне будет этот мир…
– Я открою его специальным ножом для устриц, – закончил Виктор.
Она досадливо отмахнулась.
– Да чем угодно, – сказала она. – Хотя я, вообще-то, думала о мече.
– Правда? А по-моему, ножом удобнее.
– Казначе-е-ей!
«С какой стати я должен бегать как мальчишка, это в мои-то годы?! – думал казначей, спеша по коридору на призывный рык аркканцлера. – И что его так привлекло в этой проклятой штуковине? Чертов горшок!»
– Иду, мэтр, – прогудел он.
Стол аркканцлера был завален старинными документами.
После кончины волшебника все его бумаги помещаются в одно из внешних хранилищ библиотеки. И тихо плесневеющие штабеля бумаги, колыбель таинственных жучков и гнили, уходили лабиринтом полок в даль, недоступную воображению. Среди волшебников крайне популярна была тема, что бумаги-де содержат богатейший материал для исследователей, лишь бы нашелся такой заинтересованный человек.
Казначей был раздражен. Он никак не мог найти библиотекаря. В последние дни человекообразная обезьяна как сквозь землю провалилась. Казначею приходилось самому рыться во всех бумагах.
– По-моему, это последние документы, мэтр, – сказал он, обрушивая на стол кучу пыльных фолиантов.
Чудакулли замахал руками на взметнувшееся облачко моли.
– Бумаги, бумаги, бумаги… – проворчал он. – Интересно, сколько всего таких вот бумажек насчитывает его архив?
– Э-э… 23 813, аркканцлер, – ответил казначей. – Он вел строгий учет.
– Только погляди, – говорил аркканцлер. – Звездный Числитель… Клерикатор – счетчик для использования в церковных сферах… Болотный Измеритель… Болотный Измеритель! Этот тип был умалишенным!
– Напротив, у него был весьма обширный ум.
– Считай, что это одно и то же.
– Э-э… Аркканцлер, а это действительно так важно? – отважился спросить казначей.
– Эта пакость пуляла в меня шариками, – сказал Чудакулли. – Один раз, потом другой!
– За этим не следует усматривать… э-э… так сказать, личного… выпада…
– А я хочу знать, как она сделана, дружище! Только представь, какие здесь возможности для настоящего спортсмена!
Казначей попытался вообразить одну-две такие возможности.
– Мне кажется, что при создании своего устройства Риктор не рассчитывал, что оно будет использовано в целях убоя невинных тварей, – промямлил он, уже ни на что не надеясь.
– А что мне до его расчетов! Где эта штука сейчас?
– Я распорядился обложить ее мешками с песком.
– Хорошая мысль. Это…
…Уамм… уамм…
Из коридора донесся приглушенный звук. Волшебники обменялись многозначительными взглядами.
…Уамм… уаммУАММ.
Казначей затаил дыхание.
Плюм.
Плюм. Плюм.
Аркканцлер бросил взгляд на песочные часы, стоящие на каминной полке.
– Теперь она срабатывает каждые пять минут, – заметил он.
– И бьет тремя шариками подряд, – отметил казначей. – Надо распорядиться, чтобы положили побольше мешков с песком.
Он полистал пачку бумаг. Вдруг взгляд его зацепился за некое любопытное слово.
«Реальность».
Казначей взглянул на почерк, ровно струящийся по странице. Буквы были мелкие, сжатые, старательно выписанные. Кто-то говорил ему, что такая манера почерка объясняется анальным задержанием, которым на самом деле страдал Числитель Риктор. Казначей понятия не имел, что это значит, и от души надеялся вечно оставаться в своем неведении.
Другим любопытным словом оказалось «измерение». Взгляд казначея скользнул к началу и уперся в подчеркнутое заглавие, гласящее: «К вопросу касательно объективного измерения реальности».
В верхней части страницы помещалась диаграмма. Казначей впился в нее взглядом.
– Нашел что-нибудь? – спросил аркканцлер, не поднимая головы.
Казначей сунул бумагу в рукав мантии.
– Ничего существенного, – сказал он.
Где-то внизу с грохотом бился о берег прибой. (…А еще ниже, глубоко под водой, омары, пятясь задом, расхаживали по затонувшим улицам…)
Виктор подбросил в костер щепку. Она загорелась синим от соли пламенем.
– Не понимаю ее, – сказал он. – Вчера была совершенно нормальной, что ей сегодня в голову ударило?
– Одно слово, суки… – посочувствовал Гаспод.
– Ну, так далеко я бы не стал заходить, – возразил Виктор. – Просто иногда она ничего не слышит.
– Глухая к тому же, – вздохнул Гаспод.
– Разум и нормальная половая жизнь несовместимы, – заметил Господин Вовсе-Не-Топотун. – Мы, кролики, куда спокойнее относимся к этому вопросу. Пришел, взял, поблагодарил, пошел дальше.
– Попробуй принести ей в подарок вкусную мышку, – посоветовал кот. – Против присутствующих я ничего не имею, – виновато добавил он, избегая гневного взгляда Отнюдь-Не-Писк.
– Мне от моей умственной деятельности тоже мало радости, – пожаловался Господин Топотун. – Неделю назад никаких сложностей не было. А теперь мне все время нужно сначала беседу завести. А они только сидят да носами дергают. Сущим идиотом себя чувствуешь.
Раздалось придушенное кряканье.
– Утенок интересуется насчет твоей книги. Что там нового? – перевел Гаспод.
– Читал ее во время обеденного перерыва, – сказал Виктор.
Снова раздалось раздраженное кряканье.
– Утенок говорит, халтуришь.
– Послушай, не могу же я все бросить и отправиться пешком в Анк-Морпорк, – возмутился Виктор. – Это несколько часов дороги. А мы с утра до ночи картинки делаем!
– Отпросись на денек, – посоветовал Господин Топотун.
– В Голывуде такое не поощряется, – ответил Виктор. – Меня уже раз увольняли – спасибо, больше не хочу.
– Сначала уволили, а потом назад взяли. И денег прибавили, – напомнил ему Гаспод. – Очень занятно. – Он почесал ухо. – А ты напомни Достаблю, что в твоем контракте есть пункт касательно выходных.
– Нет у меня никакого контракта. Ты сам знаешь. Поработал – получил деньги. Все просто.
– М-да, – сказал Гаспод. – М-да. М-да? Устный контракт. Просто, говоришь? Это мне нравится.
Приближался рассвет, и Детрит его встречал, затаившись в тени, что пролегала у задней двери «Голубой Лавы». Весь день неведомые доселе страсти сотрясали его тело. Всякий раз, закрывая глаза, он видел перед собой фигуру, похожую на такой аккуратный, ровный валунчик.
Нужно было взглянуть правде в глаза.
Детрит влюбился.
Да, все эти годы в Анк-Морпорке он только и делал, что за деньги вышибал из людей дух. Да, это была грубая жизнь, жизнь без друзей. Одинокая жизнь. Он уже смирился с мыслью о безрадостной холостяцкой старости. И вот внезапно Голывуд дарит ему шанс, о котором он и мечтать не мог.
Он был воспитан в строгих правилах и до сих пор отчасти помнил лекцию, прочитанную ему отцом, когда он был совсем молодым троллем. Если увидишь девушку, которая тебе понравится, не кидайся к ней сразу. Есть свои правила.
Он отправился к морю и отыскал камень. И не первый попавшийся. Тролль искал прилежно и сумел найти большой камень, гладко обкатанный морем, покрытый розовыми и белыми прожилками кварца. Девушки такие любят.
Теперь Детрит, обмирая сердцем, ждал, когда девушка закончит работу.
Он пытался сочинить вступительные слова. Никто ведь не учил его, что нужно говорить. Он вообще не был мастером разговаривать – не то что эти умники, Морри с Утесом. В сущности, у него и надобности никогда не было в большом запасе слов. В полном унынии он поддал ногой песок. На что он нужен такой элегантной даме?
Послышался топот тяжелых ног, дверь отворилась. Предмет его пылких желаний вышел в ночную темноту и вдохнул полной грудью. Для Детрита это было словно кубик льда, приложенный к шее.
Он испуганно взглянул на свой камень. Теперь, рядом с ней, камень казался не таким уж большим… Но, может, важно то, что ты сумеешь им сделать.
Да, надо действовать. Говорят, первый раз никогда не забывается…
Он размахнулся и ударил ее камнем точно между глаз.
И вот тут все пошло наперекосяк.
Согласно традиции, девушка, оправившись после удара и в случае, если она удовлетворена качеством камня, должна немедленно проявить благосклонность ко всему, что может предложить ей тролль, – к примеру, провести вместе ночь, пытая какого-нибудь человечка, хотя сейчас, конечно, это было не принято, по крайней мере если существовала опасность быть пойманным с поличным.
Однако то, что сделала Рубина, было противно всяким традициям. Сузив глазки, она вкатила Детриту такую звучную оплеуху, что у того едва глаза из орбит не выскочили.
– Ты, безмозглый тролль! – рявкнула она оглушенному Детриту, который, покачиваясь, топтался на месте. – Ты зачем это сделал? По-твоему, я несмышленая девочка, которая недавно спустилась с гор? Ты что, не знаешь, как это делается?
– Но… но… – бормотал Детрит, перепуганный ее гневом. – Я не мог спросить позволения у твоего отца ударить тебя. Я не знаю, где он живет.
Рубина надменно выпрямилась.
– Эти старомодные обычаи только для невежд неотесанных, – презрительно фыркнула она. – Это несовременно. А несовременные тролли меня не интересуют. Камнем по голове – это, может, и сентиментально, – продолжала она. В голос ее закралась неуверенность, ибо следующие слова, которые пришли ей на ум, явились неизвестно откуда. – Но лучший друг девушки – это бриллиант.
Она замолчала. Даже на ее слух, эта фраза звучала весьма странно.
Детрит, разумеется, тоже ничего не понял.
– То есть как? Ты хочешь, чтобы я выбил себе зубы?
– Ну, ладно, пусть не бриллиант, – уступила Рубина. – Но сейчас надо поступать по-современному. За девушкой нужно ухаживать.
– Так вот же я и… – начал было приободрившийся Детрит.
– Ухаживать и ухайдакать – разные вещи, – устало объяснила Рубина. – Ты должен… должен… – Она замолчала.
Впрочем, она сама не знала, что именно должен делать тролль. И все же Рубина провела в Голывуде уже несколько недель, а Голывуд был славен как раз тем, что все менял до неузнаваемости, и Рубина успела примкнуть к гигантской межвидово-женской масонской ложе, о существовании которой прежде и не подозревала. Она теперь подолгу беседовала с доброжелательными и сочувственно расположенными к ней девушками людского происхождения. И даже с женщинами из гномьего племени. Подумать только, даже у гномов ритуалы ухаживания были невероятно изящными и чрезвычайно увлекательными[15]15
Все гномы бородаты и носят великое множество разных одежек. В значительной степени их ухаживания состоят в том, чтобы деликатным и окольным путем выяснить, каков пол другого гнома.
[Закрыть].
А уж до чего додумываются люди, просто уму непостижимо.
А вот троллиха проводит юность в ожидании оглушительного удара по голове, чтобы всю оставшуюся жизнь потом провести в безоговорочном послушании, день изо дня стряпая все то, что тролль приволакивает в пещеру.
Но нет, пришла пора перемен. Когда Рубина в следующий раз поедет домой, троллевым горам предстоит самая большая встряска со времен последнего столкновения континентов. Однако сначала стоит изменить свою жизнь.
Она неопределенно повела многотонной рукой:
– Ты должен… должен петь у девушки под окном, а еще… еще – дарить ей ууграа.
– Ууграа?
– Ну да. Красивое ууграа[16]16
У троллей 5 400 слов для обозначения камней и только одно слово для растительности. «Ууграа» означает все – от мха до гигантских секвой. По мнению троллей, то, что нельзя съесть, не стоит и называть.
[Закрыть].
Детрит поскреб в затылке.
– А зачем? – спросил он.
Рубина на миг смешалась. Она и сама хоть убей не могла понять, почему так важно дарить несъедобную растительность, но признаться в этом не желала.
– Подумать только, ты – и вдруг чего-то не знаешь! – саркастически заметила она.
Сарказма ее Детрит не понял. Как не понимал многого другого.
– Да, – согласился он. – Я вовсе не такой некультурный, как ты думаешь. Я очень даже современный. Вот увидишь.
По Голывуду разносился стук молотков. Постройки разрастались вглубь – от безымянной центральной улицы в сторону дюн. Земля в Голывуде была ничья, поэтому строились там, где находили свободный участок.
У Достабля было теперь две конторы. В одной он орал на людей. В соседней, чуть побольше, люди орали друг на друга. Солл орал на рукояторов. Рукояторы орали на алхимиков. Демоны слонялись по всем горизонтальным поверхностям, тонули в кофейных чашках и орали друг на друга. Несколько экспериментальных зеленых очудноземских попугайчиков орали сами на себя. Люди в разрозненных частях костюмов забредали в контору и орали просто так. Зильберкит орал потому, что никак не мог взять в толк, отчего его стол стоит в общей конторе, хотя владелец студии – он.
Гаспод невозмутимо сидел у двери, ведущей во внутреннюю контору. За последние пять минут его один раз мимоходом пнули, в другой – швырнули ему размокшую галету, а на третий потрепали по голове. Согласно собачьему счету, результат получался в его пользу.
Он пытался слушать все разговоры сразу. Это было в высшей степени познавательно.
Прежде всего, кое-кто из входивших в контору для орания приносил мешочки с деньгами…
– Что?!
Крик этот раздался из внутренней конторы. Гаспод тут же поднял второе ухо.
– Я, э-э-э, хотел бы взять выходной, господин Достабль, – сказал за дверью Виктор.
– Выходной? Ты не хочешь работать?
– Только на один день, господин Достабль.
– Ты что же думаешь, я плачу людям за то, что они выходные себе устраивают? У меня, знаешь ли, деньги на дереве не растут. Мы ведь и прибыли никакой не имеем. Ты лучше мне сразу арбалет к виску приставь.
Гаспод взглянул на мешочки на столе Солла, который в бешеном темпе считал столбики монет. Пес цинично приподнял бровь.
Последовала пауза. Так и знал, подумал Гаспод. Этот придурок забыл текст.
– Я прошу выходной за свой счет, господин Достабль.
Гаспод перевел дух.
– За свой, говоришь?
– За свой.
– Но я так полагаю, вернувшись, ты захочешь снова получить работу? – ядовито полюбопытствовал Достабль.
Гаспод весь напрягся. Он долго натаскивал Виктора.
– Ну, я надеюсь на это, господин Достабль. Но вообще-то я собирался поинтересоваться состоянием дел у «Алхимики Бразерс».
Раздался звук, означающий удар спинки стула о стену. Гаспод злорадно ухмыльнулся.
Еще один мешочек с деньгами плюхнулся на стол перед Соллом.
– «Алхимики Бразерс».
– Похоже, они вот-вот научатся звучить картинки, господин Достабль, – кротко сказал Виктор.
– Но ведь они дилетанты. Да еще прохвосты в придачу.
Гаспод насторожился. Дальше они текст не прорабатывали – невозможно все предсказать.
– Это утешает, господин Достабль.
– И почему же?
– Ну, куда хуже было бы, если б они были жулики, да еще профессионалы.
Гаспод кивнул. Неплохо. Очень неплохо.
Торопливые шажки обозначили круг, в середине которого должен был стоять стол. Когда Достабль снова заговорил, в его голосе можно было бурить скважину и продавать содержимое по десять долларов за баррель.
– Виктор! Вик! Я же всегда был тебе как дядя!
«Да уж, – подумал Гаспод. – Он тут большинству людей дядя. Просто потому, что большая часть сотрудников – его племянники».
Дальше Гаспод не слушал. Отчасти потому, что и так уже было понятно: Виктор получит выходной и, по всей вероятности, оплаченный, но главным образом потому, что в контору ввели еще одного пса.
Он был громаден и величествен. Медовая шерсть лоснилась.
Гаспод сразу узнал чистокровную овцепикскую борзую. Пес расположился неподалеку от него – будто стройная гоночная яхта причалила рядом с угольной баржей.
Гаспод услышал голос Солла:
– Это, значит, и есть новая дядина затея? И как зовут псину?
– Лэдди, – ответил сопровождающий.
– А сколько стоит?
– Шестьдесят долларов.
– За собаку? Оказывается, мы не тем бизнесом занимаемся…
– Собаковод утверждает, что пес обучен разным фокусам. Умен, говорит, как человек. Именно то, что заказывал господин Достабль.
– Ну, привяжи его вон там. А если дворняга затеет драку, пните ее как следует.
Гаспод одарил Солла долгим взыскательным взглядом. Когда на них перестали обращать внимание, он подобрался к вновь прибывшему, внимательно оглядел его с головы до лап и негромко спросил одной стороной пасти:
– Ты здесь зачем?
Пес ответил ему непонимающим взглядом.
– Ты тут чей-нибудь или как?
Пес тихонько заскулил.
Гаспод перешел на облегченный собачий жаргон, представляющий собой комбинацию поскуливаний и пофыркиваний.
– Эй! Дома кто есть?
Пес неуверенно стукнул по полу хвостом.
– Жратва здесь отвратная, – сообщил Гаспод.
Пес поднял породистую морду.
– Где я? – спросил он.
– Это Голывуд, – словоохотливо ответил Гаспод. – Я Гаспод. Это в честь знаменитого Гаспода, если знаешь. Будет что нужно, ты просто…
– Много, много двуногих… Где я!
Гаспод оторопело уставился на него.
В эту минуту дверь кабинета Достабля распахнулась. Появился Виктор, кашляя от дыма зажатой в зубах сигары.
– Вот и отлично. Отлично, – говорил Достабль, провожая его. – Я знал, что мы обо всем договоримся. Ты, парень, кури, кури сигару. Они по доллару за коробку. А этот твой песик с тобой, да?
– Гав! – раздраженно сказал Гаспод. Второй пес коротко гавкнул и с благонравной готовностью выпрямился. Каждый волосок на нем аж лучился.
– О! – вскричал Достабль. – Да это же наш чудо-пес.
Гаспод раз-другой дернул огрызком хвоста.
И тут его осенило.
Он взглянул на борзую, открыл пасть, собираясь заговорить, но вовремя спохватился и сумел-таки превратить несказанные слова в вопросительный «гав».
– Мне эта идея пришла в тот вечер, когда я повстречал тебя с собакой, – продолжал Достабль. – Люди любят животных, сказал я себе. Я сам люблю собак. Вокруг собаки сформировался удачный образ. Жизнь спасает. Лучший друг человека, ну и так далее.
Виктора ошпарил яростный взгляд Гаспода.
– Гаспод вообще очень понятлив, – заметил он.
– Это естественно, иначе ты думать и не можешь, – снисходительно сказал Достабль. – Но приглядись сейчас к ним обоим. С одной стороны – умное, проворное, красивое животное, а с другой – блохастый кабысдох. Ну разве тут можно проводить какие-либо сравнения?
«Чудо-пес» отрывисто тявкнул:
– Где я?
Хороший мальчик Лэдди, хороший. Гаспод закатил глаза.
– Вот видишь? – усмехнулся Достабль. – Найти хорошее имя, немного потренировать, и готово – родилась звезда. – Он хлопнул Виктора по спине. – Рад-тебя-видеть-рад-тебя-видеть-заходи-в-любое-время-только-не-слишком-часто-давай-как-нибудь-пообедаем-вместе-а-теперь-ступай. Эй, Солл!
– Иду, дядя.
Виктор вдруг остался один – если не считать двух собак и целой толпы народа. Он вынул изо рта сигару, плюнул на ее тлеющий кончик и аккуратно спрятал окурок за каким-то цветочным горшком.
– Тоже мне, звездун… – с бесконечным презрением произнес негромкий голос снизу.
– Что сказал? Где я?
– Нечего на меня смотреть, – сказал Виктор. – Я здесь ни при чем.
– Нет, ты только взгляни на него. На какой живодерне его отыскали?
– Хороший мальчик Лэдди.
– Пошли, – позвал Виктор. – Мне через пять минут надо быть на площадке.
Гаспод потрусил за ним, что-то бормоча сквозь гнилые зубы. Время от времени до слуха Виктора доносились характеристики типа: «старый половик», «лучший друг человека» и «чудо-клятый-пес». Наконец, ему надоело это слушать.
– Ты просто завидуешь, – сказал он.
– Кому? Этому щенку-переростку с коэффициентом умственного развития в одну цифру? – прошипел Гаспод.
– Зато с блестящей шерстью, с холодным носом и, наверное, с родословной куда длиннее твоей ру… моей руки, – закончил Виктор.
– С родословной? Родословной? Да что это такое – родословная? У меня тоже, знаешь ли, был отец. И два деда. И четыре прадеда. И многие из них были одной породы. Так что не надо мне рассказывать о родословных! – заявил Гаспод.
Он приостановился, чтобы задрать ногу у опоры новой вывески «Мышиный Век Пикчерз».
На появление этой вывески Томас Зильберкит отреагировал. Придя этим утром, он увидел, что рукописная табличка «Интересные и Поучительные Картинки» исчезла, а на ее месте появился этот огромный щит. Сейчас он сидел в конторе, обхватив голову руками, и пытался убедить себя, что это была его идея.
– Голывуд меня призвал, – бурчал Гаспод, и в голосе его слышалась жалость к себе. – Я пришел на зов, а они взяли этого мохнатого дылду. Он, наверное, будет работать за тарелку мяса в день.
– Послушай, а может, Голывуд не для того тебя призвал, чтобы ты здесь стал чудо-псом? – предположил Виктор. – Может, у него на тебя другие виды?
«Это нелепо, – тут же подумал он. – Почему мы так говорим о Голывуде? Какие у него могут быть виды? Он вообще не может призывать. Конечно, есть такая штука, как ностальгия, но нельзя испытывать ностальгию по месту, где никогда прежде не был. Люди ушли отсюда несколько тысяч лет тому назад». Гаспод понюхал стену.
– Ты говорил все, как я учил? – спросил он.
– Да. Достабль очень расстроился, когда я пообещал, что пойду в «Алхимики Бразерс».
Гаспод хихикнул.
– А ты сказал ему про устный контракт – что он не стоит бумаги, на которой напечатан?
– Да. А он сказал, что не понял, что я имею в виду. Но дал мне сигару. А еще сказал, что скоро оплатит мне и Джинджер поездку в Анк-Морпорк. Он, мол, думает об очень большой картинке.
– Что за картинка? – подозрительно спросил Гаспод.
– Этого он не открыл.
– Слушай, приятель, – заговорил Гаспод, – Достабль делает состояние. Я сосчитал. У Солла на столе пять тысяч двести семьдесят три доллара и пятьдесят два пенса. И это заработал ты. Точнее, вы с Джинджер на пару.
– Вот это да!
– Значит, так. Нужно, чтобы ты выучил несколько новых слов, – сказал Гаспод. – Справишься?
– Надеюсь.
– Процент от сборов. Вот. Ну что, запомнишь?
– Процент от сборов, – повторил Виктор.
– Молодец.
– А что это значит?
– Не твоя забота. Ты просто должен сказать, что тебе это нужно. Когда придет время.
– А когда придет время?
Гаспод ядовито ухмыльнулся:
– Думаю, этот момент наступит, когда Достабль уже набьет себе рот, но еще не успеет все проглотить.
Голывудский холм бурлил жизнью, как самый настоящий муравейник. На оконечности, прилегающей к взморью, а именно в павильонах «Универсаль Студио», была запущена в производство картина под названием «Третий гном». На «Микролит Пикчерз», где традиционно заправляли гномы, полным ходом шла работа над кликом «1457. Золатадабыччики», по завершении которого предполагалось снимать «Залатую лехарадку». Персонал «Ворнар Пикчерз» не покладая рук трудился над «Любофью в сирале». Ну а заведение Боргля было битком забито круглые сутки.
– Понятия не имею, как все это будет называться, но мы делаем картинку, как какая-то там девчонка отправилась за помощью к волшебнику. Там еще дорога такая желтая. Наверное, под конец все герои заразятся желтухой, а волшебник их вылечит, – рассказывал своему соседу в очереди человек, загримированный под льва ровно наполовину.
– Разве в Голывуде уже появились волшебники?
– Да нет, ты не так меня понял. Тот волшебник вообще ничего о магии не знает.
– Ну, я-то думал!…
Звук! Его появления затаив дыхание ожидал весь Голывуд. В ангарах алхимиков, раскиданных по всему холму, денно и нощно кипела работа; алхимики перекрикивали попугаев, дрессировали говорящих скворцов, сооружали замысловатые сосуды, предназначенные для отлова звука, в которых его можно было бы осторожно, не причиняя вреда, взболтать и в надлежащий момент выпустить на волю. Как следствие, в несвоевременное громыханье взрывающейся октоцеллюлозы вплетались теперь еще и всевозможные стенания, а также истошные вопли, когда какой-нибудь разъяренный попугай путал чей-то палец с орешком.
Попугаи не оправдывали возлагавшихся на них надежд. Хоть они и были наделены способностью запоминать и худо-бедно воспроизводить сказанное, их, однако, нельзя было выключить, а потому они продолжали болтать все подряд, не только перевирая услышанное, но и выдавая поразительно складные оскорбительные фразы, которым, как подозревал Достабль, научили птиц наглые рукояторы. К примеру, краткая череда романтичных признаний могла вдруг прерваться чем-нибудь вроде: «Ваа-ах! А теперь, малышка, покажи мне, что у тебя там под юбкой!»
В итоге Достабль заявил, что звучить так картинку он наотрез отказывается, пусть уж лучше будет все, как прежде.
Звук! Поговаривали, что тот, дескать, кто сумеет первым изобрести звук, приберет к своим рукам весь Голывуд. Конечно, на картинки теперь ходили толпы народу, но толпами, как известно, легко управлять. Даже проблема цвета не стояла так остро; здесь все упиралось в выведение породы демонов, которая обладала бы навыками скоростной разрисовки, тогда как звук… звук – это нечто абсолютно новое.
Между тем на студиях стали применяться меры, призванные так или иначе восполнить существовавший до сих пор пробел. Гномы первыми порвали с общепринятой практикой вставки диалогов на дощечках в промежутках между сценами. Они изобрели так называемые субтитры – в общем, недурное новшество, но актеры теперь должны были просчитывать каждый свой шаг, чтобы ненароком не сбить буквы и целые слова.
Затянувшееся ожидание звука можно было скрасить, превратив экран в стол, ломящийся от ублажающих зрение деликатесов. Привычный шум Голывуда уже давно включил в себя стук молотков, но вскоре стук стал в два раза яростнее…
Ибо в Голывуде начали возводить великие города прошлого и настоящего.
Первыми это сделали «Алхимики Бразерс», сварганившие из холста и древесины десятикратно уменьшенную копию Великой Пирамиды Цорта. Вскоре задние планы картин оснастились улицами Анк-Морпорка, дворцами Псевдополиса, замками Пупземелья. В ряде случаев улицы малевали прямо на заднике дворцов, так что расстояние, отделяющее крестьянина от князя, уменьшилось до толщины свежевыкрашенного холста.
