Текст книги "Проклятие королевы фей"
Автор книги: Тереза Медейрос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Холли крепко ухватилась за его талию, позабыв все сплетни и думая только о том, как бы не свалиться с коня. Остальные, чтобы не отстать, также вынуждены были пустить своих коней вскачь. Девушка была готова поклясться, что ее муж спешил домой, подталкиваемый не радостным стремлением возвратиться под отчий кров, а решимостью поскорее покончить с чем-то неприятным.
Они понеслись сквозь сгущающиеся сумерки, и Холли охватило восторженное предчувствие. Вероятно, все дело было в пьянящем ветре или уверенном галопе скакуна, но девушка была не в силах представить себе, что она могла бы находиться где-либо в другом месте, а не за спиной супруга, обхватив руками холодные пластины кольчуги. Рядом с Остином, оберегающим ее, она могла без страха смотреть вперед.
Спустившись с холма, отряд подъехал к мысу. Пронзительный ветер выжал из глаз Холли слезы, но она, моргая, прогоняла их, не желая отрывать взгляд от Каер Гавенмора, подобного небесному дворцу, будто парящему в воздухе.
Когда они были еще на полдороге к мысу, Холли вдруг почувствовала: что-то неладно. Вместо того чтобы окружать замок со всех сторон, наружная стена обрывалась грудой камней, оставляя его беззащитным перед нападением. На фоне темнеющего неба призрачным силуэтом поднималась недостроенная башня.
Судя по всему, замок был не неприступной твердыней, а творением безумца, брошенным задолго до завершения. Сердце Холли сжалось при виде этой незавершенной красоты.
Когда отряд спустился с холма к зияющей бреши, которую должны были закрывать крепостные ворота, Остин придержал коня. Покосившаяся половина привратной башни, зияя пустыми глазницами окон, проводила их на мост через пересохший ров. Холли, вздрогнув от леденящего духа запустения, бессознательно крепче обняла Остина за талию.
Въехав в пространство, которое должно было быть внутренним двором, если бы была достроена наружная стена, Холли первым делом увидела могилу. Каменное надгробие покрывали травы и плющ. Остин не удостоил могилы и взглядом, но Холли обернулась, гадая, кто же это был похоронен в таком почетном месте и в то же время был лишен вечного успокоения в фамильном склепе.
Ей захотелось спросить об этом Остина, но его суровая поза не располагала к разговору. Сейчас ее муж мало походил на того человека, который, усадив ее на колени, нежно отирал с ее лица слезы.
Холли все же собралась с духом, чтобы спросить его об этом, но тут мимо ее уха просвистела стрела, и что-то с силой выпущенного из катапульты камня придавило ее к земле.
12
Холли с трудом вздохнула. Оглушенная, она не могла вспомнить, придавило ли ее рухнувшее дерево или ее растоптало стадо лосей. Хоровод звезд у нее перед глазами постепенно потускнел, и она увидела, что лежит на траве. Только теперь девушка поняла, что тяжелым предметом, придавившим ее к земле, является тело ее мужа. Она сразу же по достоинству оценила его молниеносную реакцию и расчет, позволившие ему осуществить такой прыжок, не переломав при этом ее хрупкие кости.
Уже ставший привычным запах мяты щекотал ноздри. Первым отчаянным желанием Холли было поскорее выбраться из-под Остина. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Тут Холли с ужасом осознала, что юбки ее при падении задрались и теперь ее обнаженные ягодицы и торс рыцаря отделяли лишь тонкая ткань ее нижней рубашки и его рейтузы. Холли испуганно раскрыла глаза и прижалась щекой к холодной земле, боясь вздохнуть.
Она вздрогнула, услышав донесшийся с одной из башен громоподобный рык.
– Проклятые пиявки! Чертовы сборщики налогов, порождение шлюх! Убирайтесь к своему ублюдку, сукиному сыну королю, и передайте, что я и полпенни не дам на то, чтобы набить его английские сундуки. Это валлийская земля, и валлийской она останется, пока в этом старике есть хоть капля крови!
Оторвав голову от земли, Остин крикнул:
– Убери лук и стрелы да побереги свой язык, старик! Я…
Рядом просвистела еще одна стрела. Остин прижал губы к уху Холли, согрев его своим дыханием.
– Не поднимайся. Что бы ни случилось, лежи на земле.
Холли на мгновение показалось, что он, перед тем как ловко вскочить на ноги, скользнул по ее затылку нежным поцелуем – но она тотчас же посмеялась над своей фантазией. Она едва подавила желание удержать мужа рядом с собой. Для того чтобы защитить себя или его самого, – Холли не могла бы сказать. Без надежного укрытия под телом Остина она почувствовала себя уязвимой, но он, смело вышедший на середину двора и подставивший себя затаившемуся в башне стрелку, показался ей еще более беззащитным.
– Отец, это Остин, – властно крикнул рыцарь. – Я вернулся домой.
Он стащил одну набитую золотом суму с лошади, за которой пытался спрятаться отец Натаниэль, и торжествующе потряс ею.
– И я привез столько золота, что тебе больше никогда не придется бояться сборщиков податей короля Эдуарда!
Двор застыл в напряженной тишине. Холли затаила дыхание, удивленная страхом от мысли, что следующая стрела сделает ее вдовой.
Но из башни донеслось лишь ворчливое пофыркивание, затем шарканье приближающихся шагов. Натаниэль осторожно высунулся из-за вьючной лошади, а Кэри помог Элспет подняться с земли. Остин опустил мешок с золотом на землю, и его внезапно поникшие плечи выдали испытываемое им огромное облегчение.
– Ваш отец всех гостей встречает с таким гостеприимством? – не удержалась от вопроса Холли, поднимаясь на ноги.
Отец Натаниэль бросил на нее предостерегающий взгляд, и Холли поспешно привела в порядок все свои юбки, пока Остин не повернулся к ней.
– Скажи «спасибо», перед отъездом я спрятал смолу, а то бы он вылил ее нам на голову, решив, что мы осадили замок.
Оглядевшись, Холли обнаружила, что они находятся во дворе древней каменной цитадели, окруженной глинобитными постройками. Зодчий, планировавший возведение пограничной крепости, несомненно, сделал цитадель сердцем своего творения. Теперь же древняя башня пала жертвой печального крушения несбывшихся надежд.
Стало совершенно темно, и вылетевшие из-за зубца крепостной стены летучие мыши расселись вдоль карниза. По крайней мере, теперь можно не бояться, что они вцепятся ей в волосы, печально подумала Холли, непроизвольно держась поближе к Остину.
Окованная железом дверь со скрипом отворилась, выпуская во двор обитателей замка. Свет факелов колебался под порывами ветра, придавая зловещий отпечаток окружающей обстановке. Шаркая ногами, подданные Гавенмора двинулись вперед, напоминая пугливого дракона с двадцатью четырьмя ногами и двенадцатью трясущимися головами, и мерцающий свет факелов озарил застывшие в ужасе лица.
Холли непроизвольно отступила от своего мужа, потрясенная его угрюмым лицом. Как она сможет жить, навеки связанная с человеком, вселяющим такой страх в своих вассалов? Она почувствовала, что поддается действию царящей в замке мрачной обстановки.
От толпы отделился мужчина, череп которого был совершенно лишен волос и блестел в свете факелов.
– Добро пожаловать домой, господин. Похоже, ваше путешествие было удачным.
Остин похлопал его по плечу.
– Да, Эмрис. Я привез с собой вашу новую госпожу. Давно пора было сделать это, не так ли?
Смятение Холли росло. Слуги сгрудились вокруг Остина, словно ища у него защиты. Все, казалось, стремились прикоснуться к нему, сказать какое-нибудь обнадеживающее или приветственное слово. А. вот на нее смотрели украдкой, и во взглядах челяди сквозил плохо скрытый ужас. Холли вдруг поняла, что слуги боятся не Остина. Они боятся ее!
Ее подозрение подтвердилось, когда Остин, схватив ее за руку, вытащил в свет факелов. Женщины-служанки попятились, путаясь в длинных юбках. Один старик даже помахал двумя пальцами, традиционным жестом отгоняя злой дух.
Факел безжалостно осветил лицо Холли, чуть не ослепив ее, и девушка едва сдержалась, чтобы не закрыться руками. Однако она заставила себя гордо расправить плечи, внутренне готовая принять то отвращение, которое вызовет у слуг ее изуродованная внешность. Остин положил ей на талию смуглую руку.
Толпа как один человек ахнула.
– Ой, – выдохнул женский голос, – она прекрасна!
– Да, – вторил ей мужчина, приветственно срывая с головы шапку с пером. – Я никогда не видел такой совершенной красоты. Она просто чудо!
Холли потрясенно заморгала, полностью сбитая с толку этими словами. Остин отошел в сторону, позволяя слугам обступить ее. Они с радостными восклицаниями осматривали обкорнанные волосы, залепленное грязью платье, покрытое волдырями лицо. Старик, осенявший себя знамением, даже упал на колени, целуя мокрый подол ее юбки.
Элспет и отец Натаниэль, стоя поодаль, взирали на все это, раскрыв рты от изумления.
Холли за свою короткую жизнь успела сполна насладиться низкопоклонством, но никогда еще ею не восхищались с таким детским восторгом. Она не могла понять странное поведение слуг. Они что, все ослепли?
Совершенно сбитая с толку, девушка повернулась к Остину. Его лицо печально осунулось, но глаза искрились тайным весельем.
– Позвольте представить вам мою жену, новую госпожу Гавенмора, леди… – остановившись, он оглянулся вокруг, словно убеждаясь, что поблизости нет никаких предметов, которые можно кинуть, – …Холли.
От чарующей нежности его улыбки у Холли непроизвольно екнуло сердце. Она радостно рассмеялась.
– Гвинет? Гвинет, это ты?
Когда Остин услышал этот жалобный вопрос, его улыбка погасла, скрытая набежавшей тенью. Напряженная тишина опустилась на двор. Слуги расступились перед сгорбленной фигурой, появившейся из угловой башни и заковылявшей к Холли. Безрассудная бравада, какой лучник встретил прибытие гостей, испарилась.
Старик прикоснулся дрожащей рукой к щеке девушки. – Гвинет? – повторил он. – Это ты?
Холли заглянула в скрытые седыми бровями голубые глаза, которые можно было бы принять за родных братьев, глаз Остина, если бы их ледяной огонь не потускнел, заслоненный тенями прошлого. Изборожденное морщинами лицо старика обрамляла грива серебристых волос.
Остин положил ему руку на плечо.
– Нет, отец, это не Гвинет. Это моя жена.
– Жена, – печально повторил отец, которого безвременно старили согбенная походка и дрожащий голос. Вдруг до Холли дошло, что старик не просто эксцентричен; он сошел с ума.
Тревожный взгляд Остина не был обращен к отцу, он не отрывался от лица Холли. Ее супруг, судя по всему, опасался, что она каким-либо грубым словом обидит несчастного старика.
Холли схватила холодную руку старца, согревая ладонями иссохший пергамент его кожи.
– Меня зовут Холли, сэр, – сказала она, одаряя его ласковой улыбкой. – Если вы позволите называть вас отцом, возможно, со временем вы станете считать меня своей дочерью.
Посмотрев поверх поникшего плеча старика, Холли встретилась взглядом с Остином, и в глазах мужа она увидела такую боль, что у нее защемило сердце.
– Да, наш господин хитрый, это точно. Напугал нас всех до полусмерти, заявив, что отправляется завоевывать руку самой красивой девицы во всей Британии. Надрала бы я ему уши, как в детстве, если бы он не был тяжелее меня на пять стоунов. Вообще-то будет причина, я и сейчас их ему надеру!
Холли, следовавшая за Винифридой, женой Эмриса Аб-Мэдока, по полутемному сплетению коридоров, ведущих к ее спальне, не стала говорить маленькой женщине, что той пришлось бы взобраться на стул, чтобы дотянуться сэру Остину до подбородка, не говоря уж об ушах. Выцветший лен ее волос выдал бы то, что она является матерью Кэри, даже если бы Холли не была свидетелем того, как Винифрида целовала оруженосца и трепала его за щеки, отчего его светлая кожа залилась смущенным румянцем. Женщина чирикала, как воробей, но по тесным сводчатым коридорам она летала, словно юркий упитанный сизый голубь.
Холли была благодарна своей болтливой спутнице. Элспет и отец Натаниэль задержались у огня на кухне, чтобы угоститься жарким, от одного вида которого переполненный желудок Холли протестующе забурлил, и девушка предпочла слушать щебетание служанки и не думать о ее безрадостном будущем в качестве супруги сэра Остина.
– Наша семья уже много поколений служит у Гавенморов. Мой Эмрис у нашего господина управляющий, но всеми ключами заведую я.
Они начали подниматься по каменной винтовой лестнице, и слова служанки подтвердило тихое позвякивание.
– А как же отец сэра Остина? – спросила Холли. – Я не могла не заметить, что вы все называете своим господином не отца, а сына.
Печально покачав головой, Винифрида постучала себя пальцем по виску.
– У старого нашего господина с головой не все в порядке – с тех самых пор, как умерла его жена. Половину времени он проклинает короля, а вторую бродит по замку, разыскивая свою возлюбленную Гвинет.
– Как печально, – ответила Холли, подумав, что и ее отец мог бы пасть жертвой порожденного горем безумия.
Казалось, и сам Каер Гавенмор погрузился в траур. Холли привыкла к широким коридорам и светлым просторным комнатам замка Тьюксбери. Закрытые ставнями окна и узкие бойницы этой цитадели злобно взирали на нее из темноты. Свисающая со светильников паутина, приводимая в движение малейшим дуновением, колыхалась, словно изъеденная молью вуаль.
Мать Кэри сальной свечой освещала дорогу по неровным каменным ступеням, и каждый раз, когда огонек вздрагивал, у Холли перехватывало дыхание от страха, что следующий порыв сквозняка оставит их во тьме. К ее огромному облегчению, Винифрида, поднимаясь по винтовой лестнице, уходящей во мрак, защищала огонек рукой.
Затхлый воздух прорезал женский стон, негромкий и проникнутый болью. Холли застыла на месте, чувствуя, как встают дыбом стриженые волосы у нее на голове.
Винифрида, обернувшись через плечо, весело улыбнулась, заверив Холли, что ее воображение в очередной раз взяло верх над здравым смыслом. Прижав ладонь к бешено стучащему сердцу, девушка усилием воли заставила ноги продолжить подъем, с нетерпением ожидая услышать объяснение Винифриды, что это просто ветер воет в выветрившейся щели в каменной кладке.
– Не обращайте внимания на этот звук, дитя мое. Это всего лишь бабушка нашего господина.
– Его бабушка? Она еще жива?
Холли испуганно оглянулась вниз, пытаясь мысленно подсчитать возраст этой женщины. Литературой, особенно поэзией, она увлекалась с упоением, но строгий наставник объявил ее ничтожный умишко непригодным для математики, науки мужчин.
Винифрида небрежно махнула рукой.
– Да нет, конечно же. Бедняжка выбросилась из окна башни, после того как супруг запер ее там за то, что она заигрывала с менестрелем, – она многозначительно подмигнула. – Говорят, ее толкнуло на это отчаяние, но я точно скажу: это была скука. В конце концов, десять лет – это слишком большой срок, чтобы довольствоваться обществом лишь самой себя.
Холли все еще размышляла над этими мрачными словами, когда они, завернув за угол, были оглушены звоном цепей. Девушка заткнула уши и опустила руки только тогда, когда гул затих, превратившись в призрачное эхо.
Сглотнув комок страха, сдавивший ей горло, она с надеждой повернулась к Винифриде.
– Незакрепленная цепь подъемного моста? Летучие мыши, проникшие на колокольню?
Винифрида покачала головой, печально цокнув языком.
– Это невеста прапрапрадедушки нашего господина. Холли не требовалось быть Пифагором, чтобы подсчитать, жива ли еще эта дама из рода Гавенморов.
– Мне кажется, эта женщина не скончалась мирно в своей постели, – тихо вымолвила она.
– Это уж точно. По приказу старого Карадавга Гавенмора ее сожгли живьем во дворе замка, – голос Винифриды понизился до заговорщического шепота. – Он утверждал, что она была ведьмой, но, говорят, бедная девчонка неосторожно показала ножку, забираясь в носилки.
Ну вот, мы и пришли! Я приказала служанкам приготовить вашу комнату.
Распахнув массивную дубовую дверь, она подтолкнула Холли внутрь. Уткнувшись подбородком в грудь, служанка тихо рассмеялась.
– Не обращайте внимания на Белую Даму, дорогая. Обычно она никого не беспокоит, ну, разве что в полнолуние.
Произнеся эти сомнительные слова утешения, Винифрида захлопнула дверь перед носом Холли. Некоторое время девушка ошеломленно смотрела на дверь, боясь повернуться и увидеть с нетерпением ожидающее ее привидение, тянущее к ней костлявые пальцы, выпачканные в могильной земле. Она давно уже слышала, что валлийцы очень суеверны. Теперь она поняла почему.
– Спокойно, Холли, – прошептала она, заставляя себя повернуться лицом к комнате.
Оранжевая луна с любопытством заглядывала в стрельчатое окно в противоположной от двери стене. Холли зажала ладонью рот, сдерживая крик. Она не смогла бы ответить, чего боялась больше: ночного визита Белой Дамы или одного из кровожадных предков своего мужа.
Мерцающий светильник весело освещал комнату, издеваясь над страхами Холли. На низком комоде стояла миска с горячей водой, а рядом с ним лежало льняное полотенце. Скудные пожитки девушки были аккуратно сложены в углу. Фрески на потолке выцвели и облупились, но местами можно было разобрать умиротворяющие пасторальные сцены, изображающие пасущихся овечек. Складки шелкового балдахина скрывали кровать, при виде которой Холли печально вздохнула. Казалось, в комнате был специально создан уют, призывающий путешественника отдохнуть.
Девушку тянуло уступить этому зову. «А почему бы и нет?» – спросила она себя. В конце концов, муж ясно дал ей понять, что не стремится делить с нею ложе. Что предпочитает воспоминание о прекрасной даме, встреченной однажды в парке, плоти и крови своей жены. Холли видела глаза Остина, когда он любовался таинственным свидетельством любви, по сравнению с которым ухаживания ее собственных воздыхателей казались лишь бледными тенями чувств. Возможно, муж будет терпеть ее, испытывая к ней добрую привязанность, но сердце его принадлежит таинственной возлюбленной.
Отмахнувшись от нелепого приступа меланхолии, Холли стянула через голову платье и рубашку и освободила грудь, с облегчением подставляя ее ночному ветру. Добавив капельку драгоценной смолы мирры в воду, она отмыла волосы от пепла, вымыла лицо и тело, затем, достав зеркальце, окинула внимательным взглядом разделенное трещиной отражение.
Она была готова поклясться, что блестящие шелковистые волосы уже выглядят не так ужасно. Холли провела языком по зубам. Краска определенно начала с них сходить. Надо будет утром послать Элспет и отца Натаниэля в лес за каштанами. Вздохнув, Холли отложила зеркальце. Она начинает чувствовать себя разделенной надвое, как и ее отражение: с одной стороны, отрадно, что ей удалось избежать домогательств мужа, в то же время его безразличие оскорбительно.
– А чего ты хочешь вообще? – спросила себя Холли, направляясь по мягкой медвежьей шкуре, устилающей пол вместо ковра, к кровати. – Чтобы он сорвал с тебя маску, узнал твои душевные совершенства и признался в вечной любви?
Так и не ответив на этот вопрос, она скользнула под хрустящую льняную простыню, упиваясь забытым ощущением чистоты и покоя. Холли уткнулась лицом в пуховую подушку, не позволяя себе думать о самом сокровенном: что, если Остин сорвет с нее маску и ничего не найдет под ней?
Утром Холли отправилась на берег реки, где, по словам Эмриса, находился Остин, чтобы выяснить у мужа, имеют ли под собой основание жуткие рассказы Винифриды.
Во рту у нее больше не было ставшего привычным привкуса углей очага. Проснувшись, Холли обнаружила, что зудящее покраснение кожи превратилось в обожженный багрянец, который, несомненно, оттолкнет любого мужчину, предпочитающего благородную даму молочнице. Поэтому она решила больше не мазать сажей верхнюю губу.
Подойдя к обрыву, Холли увидела мужчину, сидящего на камнях перед хрустально прозрачной заводью. Он был без камзола и без рубахи. Воздух уже прогрелся, и бронзовая кожа блестела от пота. Холли ощутила, что у нее самой при виде мужчины на лбу выступила испарина. Она замахала рукой, привлекая к себе его внимание.
Должно быть, камешек сорвался у нее из-под ноги, так как человек обернулся. Запоздало заметив, что у него нет ни бороды, ни усов, Холли устыдилась того, что ее застигли разглядывающей незнакомого мужчину, и поспешила спросить:
– Прошу прощения, сэр, мне сказали, я могу найти здесь сэра Остина…
Она обомлела, и вместо слов с ее уст сорвался беззвучный выдох. Мужчина вытер лицо, и Холли обнаружила, что вся ее жизнь была сплошным безжалостным обманом.
13
Первыми детскими воспоминаниями Холли были излучающие любовь лица родителей, склонившиеся над ее колыбелью.
– Только посмотрите на мамочкину хоро-о-о-ооо-шенькую девочку, – сюсюкала мать, проводя пальцем по шелковистому локону.
– Папочкин драгоценный ангелочек, – вторил ей отец, щекоча атласную кожу Холли до тех пор, пока малышка не вознаграждала его радостным смехом.
Скоро к ним присоединилось множество других лиц, нежно взирающих на девочку, горя нетерпением ущипнуть ее розовые щечки, потрогать пуговку носика, ткнуть пальцем в пухленький животик. Мать ни за что не соглашалась пеленать Холли, как было принято, заявляя, что прятать такие прекрасные ручки и ножки – это вызов искусству Творца.
Завершая каждый ритуал восхищенного поклонения, мать Холли торжественно вопрошала гостей:
– Скажите, разве наша Холли не самое прекрасное создание, когда-либо сотворенное господом богом?
Гости благоговейно соглашались, склоняясь над колыбелью, кудахтая и сюсюкая в надежде увидеть улыбку на розовом личике малышки.
– Лжецы, – пробормотала Холли, пятясь от стоящего внизу обрыва мужчины. – Все лжецы! Низкие лжецы!
Искрящиеся голубизной глаза мужчины прищурились в изумлении.
– Миледи? В чем дело? Что-то случилось?
Опустив льняное полотенце, он обнажил мускулистую грудь, на которой темнели влажные завитки волос. Холли слишком хорошо помнила, какова на ощупь эта жесткая поросль. Мужчина шагнул по направлению к ней.
Холли вскинула руку, останавливая его, и он застыл на месте, словно почувствовав, что любое неосторожное движение с его стороны может привести к непредсказуемым последствиям. Таким, как, например, прыжок с обрыва в стремнину реки.
Воздыхатели обманывали Холли. Отец обманывал ее. Даже мамочка обманывала ее. Она не может быть самым прекрасным созданием, когда-либо сотворенным господом богом, пока на свете есть сэр Остин Гавенмор.
Его красота была не смазливой слащавой личиной Эжена де Легге и даже не мальчишеским очарованием его оруженосца. Это была мужественная красота, мрачная и неотразимая, внушающая трепет и поклонение.
Густая косматая борода исчезла, перестав скрывать волевой подбородок, раздвоенный дьявольской ямочкой. Исчезли и колючие усы, обнажив чувственный изгиб губ, высеченных мастером-ваятелем для радостей поцелуев, других наслаждений, о которых Холли приходилось только догадываться.
Она наивно предполагала, что по возрасту Остин ближе скорее к ее отцу, чем к ней, но острое лезвие сбрило десятилетия. Более глубокой раны Остин не смог бы нанести, даже если бы воткнул кинжал в сердце Холли.
Схлынувшая с лица краска выдала ее потрясение, так как Остин обеспокоенно взглянул на девушку.
– Вы больны, миледи?
Да, больна! Ее терзает собственная глупость. Мучит подлое предательство собственного сердца. Слепит ярость, одновременно нелепая и несправедливая.
Холли захотелось броситься на позолоченную лучами солнца грудь мужа и заколотить по ней кулаками. Ей захотелось обхватить ладонями влажные выбритые щеки Остина и привлечь к себе для долгого жадного поцелуя в губы, таящие в себе манящее очарование.
Для того чтобы никаким своим действием не выдать охватившего ее безумия, Холли стремительно повернулась к Остину спиной. Но, даже до боли зажмурившись, она не смогла прогнать стоящий перед глазами образ рыцаря с развевающимися от ласкового ветерка, дующего с реки, темными густыми волосами, оттененными лазурью неба.
Остин взглянул на хрупкие плечи жены и ощутил, как его захлестнула волна раскаяния. Казалось, тронь ее пальцем, и она рассыплется на мельчайшие частицы, которые унесет ветер. Как бессердечно он поступил! Перед тем как бриться, ему следовало бы подумать, что злополучная красота его лица лишь острее заставит девушку почувствовать свое уродство.
Остин тихо приблизился к Холли, словно ощутив Упрек при виде ее беззащитного, покрытого вьющимся пушком волос затылка. Он положил было руку ей на плечо, но девушка испуганно отпрянула от него.
Пальцы Остина повисли в пустоте.
– Простите, миледи. Я и в мыслях не имел обидеть вас.
Холли стремительно обернулась к нему. На одно короткое мгновение ее сверкнувшие глаза и вспыхнувшие щеки заставили его забыть про остриженные волосы и потемневшие зубы.
– Тогда что же было у вас в мыслях, сэр? Вы намеревались сжечь меня живьем во дворе замка? Соскоблить с каменных плит под северной башней мои размозженные останки? Или заточить в подземелье?
Остин протянул было руку, собираясь почесать бороду, но тотчас же опустил ее, прикоснувшись к гладкому подбородку.
– Значит, Винни успела познакомить тебя с историей семейства Гавенморов?
– Только лишь с наследственной тягой мужчин вашего славного рода или убивать своих жен, или доводить их до самоубийства. Интересно, сколько времени пройдет до того, как и моя неприкаянная душа будет бродить по коридорам Каер Гавенмора, шурша венком из высохших колокольчиков, и стонами предостерегая очередную жертву, которая удостоится чести стать хозяйкой замка?
Остин вздрогнул, мысленно представив себе это. Ему, как никому другому, было известно, насколько жуткими могут быть завывания Холли.
– Можешь не беспокоиться за себя. Все те несчастные случаи явились следствием преступлений, совершенных…
Он осекся, осознав, что его необдуманные слова полны колкостей, которые заново разбередят душевные раны Холли.
Но было уже поздно. Без защиты маски из бороды и усов лицо предательски выдало Остина.
– В порыве страсти? – тихо спросила Холли. – Из ревности? – Она посмотрела ему прямо в глаза, но ее прекрасные сияющие глаза тут же потухли. – В таком случае, сэр, я с облегчением думаю, что вам эти чувства будут совершенно чужды.
Развернувшись, она направилась к замку, прикрываясь щитом оскорбленного достоинства. Остин проводил ее взглядом, чувствуя, как сердце его терзает щемящая боль.
Поглощенный своими мыслями, он не услышал, как по тропинке от реки к нему поднялся Кэри с нанизанной на прутик рыбой в руке.
– Слушай, парень, ты тут не видел сэра Ос… – Рыба шлепнулась на землю. – Боже милосердный, что вы сделали, мой господин?
– Показал себя бесчувственной скотиной, – рассеянно ответил Остин, откладывая кинжал и полотенце, чтобы взять с камня свою рубаху. – Разбил на мелкие осколки нежное сердце своей супруги.
– Неужели это так просто, сэр? – Кэри вытер со щеки Остина остаток мыльной пены. – Да, я успел начисто забыть, какой вы красивый. Ни одна женщина не устоит перед вами!
Рыцарь потрепал его по подбородку.
– Моя красота всегда притягивала ко мне женщин, которых я пытался избегать. Кэри печально вздохнул.
– Ах, эти красавицы! Нежные создания с изящными белоснежными ручками и сочными алыми губками, жаждущими…
Он тряхнул головой, отгоняя манящее видение.
Остин натянул поверх рубахи алый камзол.
– Теперь, когда я женат и защищен от подобных искушений, я решил, что можно и побриться. Кэри фыркнул.
– Не позавидуешь той несчастной шлюхе, которая вызовет гнев вашей жены. Девчонка, несомненно, ощиплет ее так, что у той станет еще меньше волос, чем… – Он опустил взгляд. – Простите.
Остин, достав драгоценную память о свидании в залитом лунным светом парке, которую с тех пор носил у самого сердца, задумчиво взглянул на нее.
– Моя жена очень странная женщина. Похоже, она не из ревнивых. Она словно не считает себя достойной верности. – Не в силах прогнать образ Холли, убегающей от него, он рассеянно стиснул кулак, комкая сокровище. – Когда я открыл ей, что мое сердце принадлежит другой…
– Вы действительно сделали это? Вы что, сошли с ума? Женщины не ценят искренность. Остин нахмурился.
– Солгать ей было бы бесчестно. А если бы я не сказал ей правду, она скорее всего решила бы, что я считаю ее… – настал его черед потупить взор, – внушающей отвращение.
– А теперь вы хотели бы забрать свои слова обрат но, так?
Остин пожалел, что у него нет бороды, которая бы скрыла разлившуюся по лицу краску. В делах сердечных у него не было иного выбора, как склониться перед умудренностью Кэри. Чтобы избегать осложнений, способных помимо его воли задеть душу, Остин предпочитал покупать удовольствия. Доводить женщину до трепетного экстаза он научился, едва достигнув отрочества, но ухаживать он не умел совершенно. В звонкой монете всегда было достаточно убедительности, чтобы женщина стала покорной и ласковой.
– Если ты намекаешь на то, чтобы я восхвалял ее добродетели слащавыми стихами, так этого не будет, – проворчал Остин. – Пусть лучше она пронзит меня моим собственным мечом, но тот позор больше не повторится.
Рассеянно подняв кинжал, Кэри постучал по его рукоятке, словно обдумывая, как лучше всего его господину проявить знаки внимания.
– Женщины, особенно молодые невесты, любят получать подарки. И они обожают суетиться вокруг своих мужей, пользуясь для этого любым предлогом. Подарите жене что-либо в знак внимания. Дайте ей зашить что-нибудь из вашей одежды.
– Зашить? Но у меня нет рваных вещей. Со всем этим прекрасно справляется твоя мать…
Вскрикнув, Остин отскочил в сторону, так как Кэри ткнул его в бок кинжалом, распоров шов камзола и едва не задев ребра. Рыцарь изумленно уставился на своего оруженосца.
– Что ты пытаешься сделать? Доставить ей удовольствие, позволив штопать мои штаны?
– Это только в самом крайнем случае. Уверен, у вас наберется приличная куча вещей. – Кэри хлопнул его по плечу. – Подумайте сами, сэр. Уродливой девчонке вроде нее никто и никогда не оказывал знаков внимания. Готов поспорить, потребуется лишь несколько милых безделушек, чтобы завоевать ее расположение.
Холли в бессильной ярости взирала на подарки Остина.
Бежав с обрыва, от прекрасного незнакомца – ее мужа, девушка провела несколько часов, неприкаянно бродя по замку, избегая лишь окутанной тенями лестницы, уходящей спиралью на верх проклятой башни. Дважды ей казалось, что позади нее раздаются шаркающие шаги, но, стремительно обернувшись, она никого не замечала. Возможно, это всего лишь крысы, с горечью думала Холли, или плод ее разгулявшейся фантазии.
Удалившись после полудня к себе в комнату, она обнаружила на сундуке серебряный поднос, на котором лежали подарки: крошечный кинжал размером не больше мизинца Холли с красивой резьбой на рукоятке; оловянная коробочка со свежесрезанными травами, от запаха которых у девушки защекотало в носу; шелковая вуаль, настолько прозрачная, что, казалось, соткана она была из паутины.
