Текст книги "Колыбель ветров"

Автор книги: Теодор Бенк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Спустя несколько дней после моего приезда в Никольское я получил приглашение помыться в деревенской парной бане. Было заведено, что по субботам во второй половине дня моются мужчины и мальчики. Затем наступала очередь женщин, девочек и малышей. Баня – маленькая хижина типа бараборы, крытая дерном, через который проходила труба, – помещалась на возвышении, где когда-то стояла деревня, неподалеку от места раскопок. Внутри топился очаг, сложенный из булыжников.

Мы с Маршем вошли в предбанник, разделись и, захватив мыло, протиснулись в баню, где уже мылось несколько мужчин алеутов. Рядом с низкой скамьей стоял чан с водой, а пол был выложен свежей травой. Здесь было жарко, как в печке. Улыбаясь, мы кивнули головой каждому из присутствующих. Кто-то из алеутов осведомился, не поддать ли парку, на что Марш ответил утвердительно. Тогда на раскаленные камни был плеснут ковш воды, и тотчас баня наполнилась горячим паром. Первое мгновение я не решался дышать, опасаясь, как бы не ошпарить себе все внутренности.

– Еще? – донесся из облака пара вопрошающий голос.

– Анг, – последовал положительный ответ, после чего был выплеснут еще один ковш. Очевидно, в этом закупоренном помещении влажность сильно повысилась, потому что дышать можно было, только пригнув голову и вдыхая воздух маленькими порциями.

А между тем алеуты продолжали плескать воду на камни, поддавая пару. Они нас испытывали. Выдержим мы или удерем? Мы вытерпели, но я старался припомнить, поддаются ли лечению ошпаренные легкие. Впрочем, парная баня чудесным образом очищала тело. Обливаясь потом, мы обильно намыливались, а чтобы смыть пену, поливали друг друга из ковшей теплой водой, что, естественно, еще увеличивало влажность воздуха.

Некоторые алеуты забирались на верхнюю полку, но там они долго не выдерживали. Стив Безъязыков, забавный добродушный парень, совершал свое омовение в самом жарком месте. Он оставался на верхней полке дольше всех и, не жалея сил, стегал себя пучком сухой травы, прикрепленным, к палке минихакс. При этом он не переставая пел ритмичную алеутскую песню. Стив представлял собой забавное зрелище: рассказывая всякие смешные небылицы и чуть ли не сдирая кожу со своего пухлого тела, он водил глазами то вправо, то влево и походил на располневшую танцовщицу с веером.

Пробыв в парной почти целый час, Марш и я перешли в предбанник отдохнуть на скамейках, перед тем как выйти на улицу и окатиться. Чтобы окончательно смыть мыло, мы ополоснулись холодной водой, потом попрыгали по траве на ветру. Мы чувствовали себя так, словно промылись насквозь и впали в состояние полнейшей расслабленности – дремотное и блаженное, какого я не испытывал еще ни разу в жизни. Одевшись, мы поспешили к Маршу, чтобы выпить у него по чашке горячего бульону.

Подкрепляясь, я разговорился со своим собеседником о расположенной поблизости овцеводческой ферме, которой заведовал белый по имени Белл.

На Алеутских островах разведение скота – занятие не совсем новое, так как домашний скот был завезен сюда русскими еще более ста лет назад. Американцы почему-то не спешили последовать их примеру. Между тем условия для овцеводства тут самые подходящие – зимы достаточно мягкие, а снег обычно выпадает рыхлый и совершенно сухой; луга с сочной травой являются превосходными естественными пастбищами. Временами в ветреную погоду кажется, что по пышным травянистым склонам пробегают волны и колышется вся долина.

Мистер Белл был чрезвычайно доволен обширными пастбищами Умнака. Они почти круглый год обеспечивали его овец кормом, так что ему приходилось добавочно ввозить лишь несколько кип хлопковых жмыхов. Настриги шерсти здесь больше и шерсть лучше, чем ему когда-либо удавалось получать на самых отменных пастбищах в Штатах. В среднем его овца весит триста фунтов, а баранов он откармливает до ста семидесяти фунтов [39]. Но главное, у него незначительный зимний падеж – менее пятнадцати процентов в год, а по овцеводческим нормам такой процент считается очень низким; стадо мистера Белла имеет постоянный прирост.

Тем не менее алеуты приобщаются к разведению овец с большим прохладцем.

– Им не по душе проводить долгие часы за стрижкой шерсти, – сетовал Белл. – Они предпочитают охотиться или заниматься рыбной ловлей.

Однако я не сомневаюсь в том, что такое отношение к овцеводству изменится. Алеуты или новые белые поселенцы будут все больше и больше заниматься скотоводством. Наступит время, когда с улучшением сообщения появятся условия для сбыта баранины, и Алеутские острова превратятся в важный центр животноводства. Можно поручиться, что в будущем Алеутские, острова станут для Аляски источником высоких прибылей.

ГЛАВА XXIII

Афиноген соглашался с моим предположением, что придет время, когда к Алеутским островам опять устремятся люди и для этого края настанет пора нового расцвета жизни, чего уже так давно ждут его единоплеменники. В десятилетия, последовавшие за появлением среди алеутов первых белых, то одни, то другие пришельцы наезжали на острова, чтобы, разграбив их, снова уехать. И только его народ неизменно верил, что Алеутские острова – это земля обетованная.

Должно быть, прошло немало миллионов лет между тем временем, когда со дна моря поднялись первые остроконечные вулканы, и тем, когда, плавая по морю, алеуты встретили эти острова. И много сотен поколений алеутского народа прожило в безвестности, прежде чем император Петр Великий не обратил своего взора на восток и не заинтересовался тем, что находится за сибирскими реками и Становым хребтом. Конечно, ему ничего не было известно об алеутах, но со временем казаки, следовавшие за промышленникамизвероловам и, собиравшими для царя ясак, или дань, повстречали на берегах моря, которое теперь зовется Беринговым, своеобразный воинственный народ.

То были чукчи и коряки, оказывавшие яростное сопротивление продвижению белых охотников. От них казаки узнали о людях, живших еще восточнее – на неизведанных скалистых островах, о людях, носивших костяные украшения и парки – накидки из птичьих шкурок. Это были алеуты.

Когда слухи об алеутах дошли до Петра, его охватило горячее желание узнать об этом народе побольше и в первую очередь, конечно, выяснить, чем он богат и нельзя ли тут поживиться. Петр стремился также разузнать, сообщаются ли между собой Сибирь и Америка.

И вот в 1724 году, когда Бостон был еще деревушкой, а американские колонисты ограничивали свою деятельность пограничными стычками с индейскими племенами, русские снарядили в Санкт-Петербурге первую большую экспедицию, которой предстояло пересечь всю Сибирь, преодолев расстояние свыше шести тысяч миль. Главой экспедиции, которая двинулась в путь в начале 1725 года, был назначен датчанин Витус Беринг [40].

Возвратившись спустя несколько лет, Беринг сообщил, что ему удалось провести судно вдоль всего восточного побережья Сибири и вывести в Ледовитый океан, простиравшийся и туда, где лежала конечная цель его путешествия. Но этим дело не ограничилось. Была снаряжена вторая экспедиция на восток, во главе с тем же Берингом.

Претерпевая неимоверные трудности и лишения, Берингу удалось вторично достичь Камчатки, и в 1741 году вместе со своим лейтенантом Чириковым [41] он на двух судах вышел в Ледовитый океан. Штормы разъединили их, и долгие месяцы экипажи обоих судов испытывали муки голода и страдали от цинги. Многих участников экспедиции не стало еще до ее завершения, а сам Беринг умер на острове, ныне носящем его имя.

Но оба, Чириков и Беринг, видели берега Северной Америки, открыли Алеутский архипелаг и повстречались со странными островитянами, которые и в самом деле носили костяные украшения в ушах, и одевались в накидки из разноцветных птичьих шкурок [42].

Русских купцов интересовали не столько эти сообщения, сколько ценная пушнина, привезенная членами экипажа, а также рассказы о том, какое множество морской выдры и тюленей водится на берегах вновь открытых островов. Все это разжигало алчность промышленников и вызвало массовый приток людей на Алеутские острова, сравнимый лишь с золотой лихорадкой в Клондайке полтора столетия спустя.

В те времена алеуты населяли почти каждый остров архипелага, а также полуостров Аляску. На некоторых островах, например на Умнаке и Уналашке, насчитывалось двадцать и больше деревень. Коренные жители островов великолепно приспособились к суровой местной природе, о чем свидетельствовала их многочисленность. По-видимому, они были невосприимчивы к болезням, и смерть обычно являлась здесь следствием несчастных случаев, войн или старости [43]. У алеутов сложились великолепные традиции, свой уклад хозяйства и жизненная философия.

Они верили, например, что свет есть источник жизни и пока дневной свет не угас, ложиться спать нельзя. Поэтому алеуты вставали с рассветом. Они считали, что проточная вода является источником силы, а морская действует еще более благотворно. Купание в море придает бодрость, и они практиковали морские купания перед всеми важными событиями и в трудные минуты жизни. А детей, даже новорожденных, закаляли тем, что купали их в море круглый год.

Обычно сибирские охотники останавливались на острове Беринга, чтобы погрузить на борт запас мяса морских коров. Бесчисленное множество этих медлительных животных подвергалось беспощадному убою, и вскоре ламантины стали переводиться. Согласно историку Зауэру, последний из них был убит в 1768 году, всего через двадцать семь лет после того, как их впервые увидел белый человек. Столь же беспощадно истреблялись и пушные звери.

Но когда безрассудное истребление пушного зверя поставило под угрозу доходы зверопромышленников, они начали создавать компании по мирной торговле с туземцами и постепенно стали на путь менее хищнического промысла.

Для сохранения промыслового зверя целые общины алеутов в принудительном порядке выселялись с островов, где жили их предки, в такие места, которые русские считали более удобными для осуществления административного надзора. Некоторых алеутов переселили на острова Прибылова; других отправляли южнее, до самого форта Росс [44] в Калифорнии. Партии мужчин и подростков на сотнях кожаных байдар совершали разведывательные поездки в поисках пушного зверя. За эти услуги русские пушные компании давали охотникам продукты, одежду и вообще учили алеутов жить по-новому.

Русские священники принесли местным жителям новую религию, а также письменность, изобретенную отцом Вениаминовым [45] в 1826 году. Алеуты ухватились за дары этих белых людей, казавшихся добрее всех, с кем им приходилось сталкиваться до сих пор. Постепенно новое религиозное учение вошло в быт алеутов, вытесняя песни, мифы и легенды о смелых подвигах вождей и охотников [46].

К сожалению, священники, неправильно истолковав языческие обряды алеутов, налагали на них запреты. Алеуты смиренно восприняли православное учение, в том числе и все его запреты. Они отказались от множества вековых традиций и в своем усердии отбросили не только то, что было противно церкви, но также и много хорошего и ценного, обеспечивавшего им здоровье и благополучие.

В 1867 году Аляску купили Соединенные Штаты. Трудно предположить, чтобы алеутам было понятно это событие. В последующие десятилетия им пришлось стать невольными свидетелями возврата к хищничеству и эксплуатации. Если Россия настойчиво стремилась к охране пушного зверя, то Америка мало заботилась о своих новых владениях и сразу же передоверила их браконьерам и биржевым дельцам. Алеуты вновь оказались между молотом и наковальней, что угрожало самому их существованию.

Когда над котиками, поголовье которых было постепенно восстановлено русскими, снова нависла угроза истребления, наше правительство с опозданием ввело особые правила [47]. И только тогда американцы обратили внимание на самих алеутов. На острова нагрянули администраторы и учителя. Но все они почти без исключения не понимали того, что в этой бренной жизни алеутам больше всего необходима твердая вера и определенность. А из их жизни пытались вытравить остатки влияния русских. Им вменяли в обязанность изучать английский язык, глумились над их обычаями, старались перестроить весь экономический уклад жизни. В тех же случаях, когда алеуты не принимали сразу все перемены, их упрекали в неблагодарности.

Отныне что бы ни предпринимали американцы, алеуту это представлялось посягательством на его личность, гонением на родной язык и веру. Его ответом было усиленное обращение к религии русских, и самое преподавание английского языка в алеутских школах он рассматривал как стремление отвратить от православной веры. Он относился ко всем американцам с недоверием и не преодолел этого чувства и по сей день.

В то время как американские патрули редко утруждали себя длительными остановками в алеутских деревнях, русские и японские суда были в них частыми гостями. По-видимому, русские корабли вызывали у старейших алеутов приступы тоски по родине, зато к визитам японцев они относились с опаской.

Алеуты с Атхи и Никольского замечали японские "рыболовные" суда, бороздившие прибрежные воды.

– Они не рыбу ловят, – рассказывал старик алеут, – а забрасывают линь, и как только он коснется дна, отплывают на другое место.

Майк Ходиков, прозорливый старик – староста деревни, раскинувшейся на крайнем западе Атту, просил американские власти заняться расследованием, предупреждая о намерении японцев захватить его остров вместе с жителями.

В июне 1942 года предсказание Майка сбылось. Японцы подвергли бомбардировке Датч-Харбор и Атту. День спустя, воспользовавшись туманом, они пробрались на Атту и убили белого учителя С. Фостера Джонса, попытавшегося передать о высадке японцев по телеграфу. Жена Джонса и все аттуанцы были вывезены в Японию. Что же сталось с Майком? Майк Ходиков, как и все его родственники, за исключением двух человек, умерли в концлагере.

После вторжения японцев на Атту американцы поспешно эвакуировали алеутов, а на Атхе даже сожгли их дома и церковь, чтобы они не достались японцам. Люди были вывезены в эвакопункты юго-восточной Аляски в одном носильном платье. Здесь, среди индейцев, которые еще немногим более столетия тому назад являлись заклятыми врагами алеутов, им приходилось ловить рыбу и работать на консервных заводах. Их дети в молчаливом, благоговейном трепете взирали на огромные леса – ведь за всю жизнь им не приходилось встречать ни единого деревца. Алеуты столкнулись с новыми людьми и увидели много необычного. Кое-кто из них даже побывал в Штатах.

И все же, когда в 1945 году алеутам объявили, что желающие могут возвратиться в безлесные, не защищенные от ветра и пропитанные туманом острова Берингова моря, их радость не имела границ. Для белых чиновников это было непостижимо, так как они не понимали одного: какого бы мнения ни были американские солдаты об Алеутских островах, для алеутов они были родиной.

ГЛАВА XXIV

Правительственные учителя отказывались понимать, как это мы можем чему-либо учиться у алеутов. Для них алеуты являлись "туземцами", людьми отсталыми и никчемными. Кэрри Дирингер была о них столь низкого мнения, что у меня невольно вырвался вопрос, почему же она остается в Никольском:

– Знаете, мы с мужем, конечно, не оставались бы тут и одного дня, если бы приходилось сталкиваться только со старшим поколением туземцев, ответила она с сердцем. – Мы уложили бы чемоданы и только бы нас и видели. Пускай себе пьянствуют и делают что хотят. Но здесь живут дети, о которых нельзя не подумать. Быть может, удастся спасти хотя бы их – обучить и вызволить из деревни до того, как они пойдут по стопам своих родителей. Это для них единственный выход. Верно, Джордж?

– Совершенно верно, Кэрри.

– Понимаете, Бенк, я слишком хорошо знаю этих туземцев, и мне незачем ходить к ним в дом да расспрашивать о старинных обычаях. Взрослые прескверная публика. Но если мне удастся отвратить ребят от зла и мерзких привычек, которых придерживаются все прочие, то для них еще не все потеряно. Верно ведь, Джордж?

– Совершенно верно, Кэрри.

– Поверьте, мы с Джорджем не знаем здесь ни минуты покоя. Случается, что мне приходится бывать резкой и занимать твердую позицию. Поступай я иначе, в селе только усилилось бы повальное пьянство и разврат, словно мало того, что есть сейчас. Они себе воображают, будто меня можно провести, и думают, я не знаю, что они варят самогон. А мне это доподлинно известно. Я прекрасно вижу все, что творится вокруг. Погодите, пока они растратят на свое зелье все деньги и придут к вам попрошайничать. Я-то знаю, куда их послать. Вот вы и другие молодые люди, судя по тому, что они разыгрывают перед вами сейчас, наверное, вообразили, что алеуты народ работящий, непьющий и верующий. Как бы не так! Видели бы вы, что приходится сносить нам с Джорджем – пьянки, которые они устраивают, дикий разгул. Верно, Джордж?

– Совершенно верно. Бывает у них, конечно, и такое.

Мне пришлось спрятать улыбку. Алеуты были о Кэрри не лучшего мнения, чем Кэрри о них. И все-таки в ее словах звучала правда – ее труд был нелегок, если учесть те цели, которые она перед собой ставила. Нет сомнения, что ею руководили лучшие побуждения. Алеуты и в самом деле могли бы узнать от нее много полезного. Однако я убежден, что для успеха дела было необходимо обоюдное усилие. Кэрри могла почерпнуть у алеутов не меньше, чем они у нее. Но тогда ей пришлось бы посещать их дома и чаще вести с ними беседы. Что же касается целей, которые она ставила перед собой – отвратить их от пьянства, греховных занятий и нечистоплотности, то я хотел бы знать, каково на этот счет мнение самих алеутов.

При создавшемся положении вещей дело, по-видимому, не сдвигалось с мертвой точки: Кэрри ворчала, критиковала, строила презрительную мину, а жители Никольского с неиссякаемым терпением оставались верными самим себе и, не мешая учительнице думать, что она добилась своего, во многом поступали в быту так, как им заблагорассудится.

Я был несколько озабочен тем, чтобы алеуты не подумали, по крайней мере сначала, что коль скоро я ночую в помещении школы, значит выступаю против них заодно с Дирингерами [48]. Я спрашивал себя, действительно ли они доверяют и симпатизируют мне. Внешне это было так, потому что мне никогда не отказывали в помощи и не было случая, когда я чувствовал бы себя в доме алеута непрошеным гостем. Мне ни разу не приходило в голову, что им тоже интересно узнать, отношусь ли я к ним с доверием и симпатией.

Однажды, разговаривая с Мей Ермиловой и Дженни Крюковой, другой алеуткой, я заметил, что, на мой взгляд, их деревня красива и намного приятнее Атхи и что мне нравятся здешние жители. Глаза женщин заблестели от удовольствия [49]. Слухи об этом разговоре быстро распространились. Казалось бы, пустяк, а ведь как важно было им узнать, что мне хотелось стать их другом.

Что касается алеутов, то вежливость, обходительность и терпеливость просто вошли у них в плоть и кровь – все это было для них само собой разумеющимся. А как часто подобных чудесных качеств недостает многим людям, принадлежащим к так называемому цивилизованному миру.

Во вторую неделю пребывания в деревне меня угостили некоторыми алеутскими блюдами. Местные женщины превосходно готовят рыбный форшмак по рецепту русской кухни, а также подают к столу свежую кетовую икру, приправленную чесноком и солью. Кроме того, меня потчевали здесь каким-то необыкновенно вкусным блюдом, по-моему это были маленькие рачки, приготовленные наподобие сырых креветок и политые тюленьим жиром. Я не сразу привык к вкусу тюленьего жира, но впоследствии он мне даже нравился. Его отличает резкий привкус, напоминающий некоторые изысканные рыбные пасты, с той разницей, что это жир.

С другим деликатесом, принятым у жителей Никольского, мне привелось познакомиться совершенно случайно. Однажды, сидя на рифе и наблюдая, как ребятишки ловили мелкую рыбу в приливных лужицах, я вдруг почувствовал, что меня кто-то дернул за сапог. В следующее мгновение ко мне под штанину просунулись холодные скользкие щупальца. Сам того не подозревая, я наступил осминогу на руку или на ногу, если только можно считать, что у него имеется то или другое, и бедняге удалось, наконец, обратить на это обстоятельство мое внимание. Неприятное прикосновение было столь неожиданным, что мне стало не до шуток. Взвизгнув от испуга, я отскочил на несколько футов в сторону. Осьминог начал отступать с такой поспешностью, с какой ему позволяли все его конечности, а алеутские ребятишки заливались веселым смехом.

Когда Афиноген узнал о происшествии с осьминогом, он с аппетитом причмокнул. Нам с Маршем хотелось отведать осьминожьего мяса, которое, по свидетельству Афиногена, было необыкновенно нежным и сочным. Поэтому уже на следующий день он повел нас в час отлива к рифам ловить осьминога.

Для поимки этого неуловимого создания Афиноген прихватил с собой багор длиной в четыре фута с четырьмя крючками на конце. Этим багром он шуровал между скалами на отмели. Вскоре лицо его засияло.

– Ага, попался! – закричал он радостно.

Но зацепить осьминога багром старику не удалось. В конце концов опустившись на колени, он начал шарить в воде под камнями рукой, но тут же выдернул ее, извлекая на свет извивающуюся массу щупальцев. Это была безобразная тварь красного цвета с коричневыми и белыми пятнами. Пока Афиноген протягивал нам осьминога, тот обвил щупальцами его руку и шею. Старик заверил нас, что хотя эта тварь и безобразна на вид, зато она хороша на вкус, затем показал, как нужно ее разделывать, отсекая толстые куски от извивающегося тела.

Многие считают осьминогов опасными, однако в действительности это вполне безобидные и безвредные создания. Главная забота осьминога при встрече с человеком заключается в том, чтобы как можно скорее удрать. Мясо осьминога считается съедобным у многих народов. Особенно вкусно оно у верхней части щупалец и вокруг рта. После варки его кожа обычно розовеет, как у омара. В тот вечер, сварив и отведав осьминога, мы нашли, что своим вкусом он не уступает самым нежным устрицам.

Приближался конец августа, а катер за мной все еще не приходил. Я уже начал изрядно беспокоиться. Однако такая отсрочка предоставляла неоценимую возможность собрать и записать сведения как об обычаях, бытовавших в Никольском в древности, так и об обычаях наших дней. Теперь бульшую часть времени я проводил в обществе Афиногена.

Моя записная книжка пестрела всякого рода заметками, начиная от сказаний о древних алеутских войнах и кончая советами, как поймать лису живьем.

Афиноген прекрасно знал повадки зверей, так как в молодости был хорошим охотником. Он рассказал, что алеуты охотятся на тюленей круглый год, но летом вблизи деревни тюленей бывает мало, так как они собираются на лежбищах. Молодые неопытные тюлени очень любопытны, чем и пользуются охотники, подражая звуку, который издает тюлень. Мужчина обычно берет с собой на охоту напарника, который, одевшись во что-нибудь темное, подползает к месту скопления греющихся на солнышке тюленей. Пока тюлени смотрят в его сторону, он лежит без движения или же, сложив ноги вместе, мотает головой вверх-вниз, подражая тюленю. Самцы непременно приблизятся, чтобы проверить, не самка ли это, и охотники без труда убивают их.

Когда тюлень находится в воде, охотник должен стрелять очень метко и сразить животное наповал так, чтобы его глотка мгновенно сжалась. В противном случае подстреленный тюлень наберет полный рот воды и затонет. По словам Афиногена, беременные самки при всех обстоятельствах обычно не тонут.

Провести морских львов намного труднее, чем тюленей. В начале весны они подплывают к отмелям, и охотнику приходится сторожить иногда с раннего утра до позднего вечера, выжидая, когда покажется морской лев. Если в нем разбудить любопытство, он станет плавать взад и вперед, выглядывая из воды на охотника и снова ныряя в воду. Охотник должен выстрелить в тот момент, когда, по его расчетам, морской лев покажется над водой.

Афиноген рассказал, что в прежнее время для хранения зимних запасов использовали выпотрошенный и очищенный желудок морского льва. Желудок взрослого морского льва вмещает до четырехсот вяленых нерок [50]. После того как в него кладется рыба, воздух высасывается. В старину таким образом хранили также жир и воду.

Неподалеку от деревни я заметил странную постройку и спросил Афиногена о ее назначении. Это был деревянный домик приблизительно пяти футов высоты. Но самым необычным являлось то, что в нем не было ни двери, ни окон, ни какого-либо иного отверстия.

– Этот дом называется "атэм", – торжественно объяснил Афиноген. – В нем хранятся остатки старого-престарого дерева. И тут он поведал мне алеутскую легенду о древе жизни.

"Давным-давно, в те времена, когда земля еще была покрыта льдом, на эти острова пришли наши предки и увидели, что, как и в нынешнее время, здесь не растут деревья – нигде за исключением острова Умнак. У нас же росло одно-единственное дерево – без веток и листьев, с кривым-прекривым стволом. Дерево было такое высокое, что его макушка скрывалась в облаках. Глядели алеуты на это дерево и диву давались. Потом людям стали слышаться голоса. И говорили голоса, что дерево то – залог алеутской жизни, а потому алеутский народ должен вечно его оберегать. Допустят алеуты, чтобы дерево погибло – и алеутский народ навсегда исчезнет с лица земли.

Люди обратили внимание, что ствол дерева состоял из множества побегов, походивших на морские водоросли, какие обычно шли на удочки. Вот отчего это место и было названо Умнакс, что по-алеутски означает "удочка". Отсюда пошло название острова Умнак.

Когда на Умнак пришли русские, которые были здесь первыми белыми, они срубили дерево, чтобы выстроить себе жилище. Но вскоре все эти белые люди умерли. Тогда алеуты перепугались и огородили пень, чтобы уберечь остатки дерева. Так до сих пор и стоит на этом месте домик. Сейчас в нем хранится лишь несколько кусков старого дерева. Вот и сказу конец".

Легенда, рассказанная Афиногеном, произвела на меня тяжелое впечатление, потому что я невольно сопоставил ее мрачный смысл с реальными фактами. Двести лет назад, когда на Алеутские острова явились первые русские, алеутов насчитывалось около двадцати тысяч человек. В настоящее время их осталось меньше тысячи. Интересно отметить, что подобно тому как ныне от древа жизни алеутов уцелело лишь несколько щепок, так и в живых остались лишь немногие представители алеутской народности.

По-видимому, старинная легенда напомнила Афиногену, что я интересовался таинственными местами на островах, потому что, закончив ее, он перевел разговор на пещеры с захоронениями.

Подобно другим алеутам, он испытывал перед ними суеверный страх и говорил на эту тему почти что шепотом. Мей, служившая мне переводчицей, тоже говорила тихо, с опаской. Ей, как женщине, до сих пор не разрешалось многого знать о пещерах, и те сведения, которые она передавала мне, были для нее так же новы, как и для меня. Переводя слова Афиногена, она иногда вздрагивала и качала головой.

Многое из того, что поведал старик, было мне уже известно из научных отчетов Хрдлички, Иохельеона [51] и других лиц, обследовавших несколько таких пещер. Тем не менее разговор с Афиногеиом был очень важен, поскольку он сообщил мне алеутскую версию о том, что находится в пещерах. Но из всего рассказанного стариком меня, конечно, больше всего интересовали данные о местонахождении пещер-могильников.

У алеутов практиковалось три способа избавления от трупа: зарывание в землю, кремация и захоронение в пещерах. Старик Диркс уже описал мне юлахюк, или могилы, встречающиеся на острове Иллах, в которые клали покойников. Афиноген тоже знал об этом способе хоронить мертвых. Сжигание трупа, по-видимому, практиковалось в случаях, когда покойник занимал второстепенное положение в обществе, и распространялось главным образом на женщин, детей и рабов. Самым необычным и эффектным способом избавления от трупа, принятым у алеутов, была мумификация с последующим захоронением в пещерах.

По словам Афиногена, при подготовке трупа к захоронению в пещере ему делали надрез над желудком и удаляли все внутренности. Грудную клетку и полость желудка набивали благовонными травами, и труп облачали в парку из морской выдры или птичьих шкурок, а иногда поверх парки еще в водонепроницаемое одеяние из кишок морского льва. Затем труп забинтовывали в сидячей позе, с крепко прижатыми к торсу руками и ногами. Наконец, мумию завертывали в циновки, сплетенные из тончайшей травы, в шкуры морского льва и туго перевязывали. Охотников хоронили вместе с оружием и даже байдарами. Воинов и вождей облачали в деревянные доспехи, а рядом клали их копья и дубинки. Алеуты верили в то, что пещеры – это общины мертвых, в которых покойники продолжают вести в мире духов в основном тот же образ жизни, что и до кончины.

– Некоторые пещеры до сих пор остались в неприкосновенности, торжественно заключил Афиноген, – в них по-прежнему темно и жутко, а мумии похожи на живых людей с кожей и волосами, хотя они давным-давно скончались...

Впервые Афиноген слыхал о мумиях от своего отца. Позднее, когда он был уже молодым человеком, ему посчастливилось во время охоты обнаружить несколько таких мрачных пещер и, преодолевая страх, он заглянул внутрь.

По словам Афиногена, он видел там на земляном полу много окаменевших трупов в сидячей позе. Некоторые были подвешены на кожаных ремнях, продетых под мышки и державшихся за колышки, вбитые в стены пещеры. В одной пещере высохшая, страшная мумия с длинными спутавшимися и падающими на лицо волосами сидела в своей старинной байдаре, выпрямившись и устремив глаза к морю, а рядом валялись копья, костяные наконечники и деревянные миски.

Афиноген не мог объяснить, почему у алеутов было принято хоронить покойников с поджатыми к подбородку коленями, но он полагал, что умершим придавали такую позу, чтобы помешать их душам вернуться и тревожить живых. Другой причиной могло быть желание сэкономить место и облегчить переноску трупов на большие расстояния к пещерам. Однако раньше я читал еще одну версию, согласно которой сгибание трупа вдвое означало попытку воспроизвести положение человеческого зародыша в утробе матери.

– Существуют мумии двух видов, – пояснил Афиноген. – К тем, которые подвешены к каменным стенам пещеры, нельзя прикасаться. Это мумии богатых людей. Люди, жившие в старину, втирали в их трупы специальную "мазь", приготовленную из кишок, жира и печени, извлекаемых из тела покойника. Процедура длилась несколько месяцев, пока не пропитывалась кожа трупа и он не становился забальзамированным. Кожа, пропитанная подобным способом, не высыхает. Именно такие мумии встречаются на острове Иллах.