355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Теодор Гамильтон Старджон » Умри, маэстро! (авторский сборник) » Текст книги (страница 5)
Умри, маэстро! (авторский сборник)
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:43

Текст книги "Умри, маэстро! (авторский сборник)"


Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

У гостиницы я расплатился с шофером и, еле передвигая ноги, вошел через вращающиеся двери. Гостиница выглядела куда более надежно, чем все, с чем я сталкивался с того времени, как со мной начали твориться эти страшные чудеса. Я направился прямо к конторке, собираясь передать какое-нибудь безумное послание относительно "дела жизни и смерти", чтобы только прервать это жуткое "не беспокоить". Проходя мимо гостиничного кафе, заглянул туда и остолбенел.

Она была там, в кабинке...и не одна. Я не мог разглядеть ничего, кроме лоснящегося черного затылка и толстой красной шеи. Она улыбалась ему, это была улыбка, которая, как я считал, родилась только для меня и предназначалась только мне.

Я стал подкрадываться к ним, трепеща. Когда я был уже почти рядом, он приподнялся, перегнулся через стол и поцеловал ее.

– Артур... – вздохнула она.

– Да, это должно было случиться, – убежденно сказал я.

Они не шевельнулись.

– Прекратите! – заорал я. Они не двигались. Ничто кругом не двигалось. Это была живая картина, портрет, чудовищное застывшее изображение, при виде которого у меня все рвалось внутри.

– Вот и все, – тихо произнес знакомый голос. -Этот поцелуй все решил, сынок. Ты пролетел. – Опять голова, хотя сейчас это был человек целиком. Заурядной внешности, среднего роста, с тощим телом, вполне подходившим к невыразительному немолодому лицу. Он сел на край стола, милосердно загородив собою доставлявший мне невыразимые муки поцелуй.

Я подбежал к нему, схватил за худые плечи.

– Скажи мне, что это, – умолял я его. – Скажи, если знаешь – а я думаю, ты знаешь. Скажи! – кричал я, впиваясь пальцами в его тело.

Он поднял руки и мягко положил их на мои запястья, и держал так, пока я немного не успокоился. Я отпустил его.

– Мне жаль, сынок, – сказал он, – я надеялся, ты сам сумеешь все понять.

– Я пытался, – ответил я и огляделся. Кругом опять все потемнело, но я мог сквозь эту тьму разглядеть людей в кафе, застывших на середине движения. Какой-то трехмерный кадр немыслимого кинофильма. Я почувствовал, как холодный пот струйками стекает по лицу.

– Где я? – вырвался у меня вопль.

– Не волнуйся, пожалуйста, – успокаивающе проговорил он. – Я все тебе объясню. Будь выше этого. Сядь, отдохни, закрой глаза и постарайся не думать. Только слушай.

Я последовал его совету и постепенно перестал дрожать. Он подождал, пока не почувствовал, что я успокоился, и начал говорить.

– Существует мир созданий психики – назови их ожившими мыслями, или мечтами, если хочешь. Итак, из всех животных только человеческие существа могут создавать их. Это биологическое свойство. В людях есть нечто, что соприкасается с этим психическим миром. У людей есть власть открывать дверь между двумя этими мирами. Они редко контролируют эту власть; зачастую просто не осознают ее. Но если дверь открыта, в мире людей нечто материализуется. Для этого достаточно лишь воображения. Если ты жаждешь встретить женщину определенного типа и можешь достаточно живо вообразить ее, такая дверь может открыться, и женщина появится. Ты можешь видеть и трогать ее; она будет мало отличаться от настоящей.

– Но.., разница существует?

– Да. Существует. Она не отделена от тебя. Она часть тебя. Она – твое произведение. Вот что я имел в виду, когда упоминал партеногенез. Эти процессы схожи.

– Партеногенез.., погоди, я вспомню... Это процесс репродуцирования без оплодотворения, верно?

– Правильно. Эта твоя "материализация" – прекрасная параллель партеногенезу. Однако, как я тебе уже говорил, этот процесс не дает больших возможностей для выживания. Прежде всего, он не дает возможности переносить напряжения. Если ожившее создание не сможет обрести других качеств, оно должно погибнуть.

– Тогда почему выживают партеногенетические животные?

– Потому что этот процесс обычно свойственен очень простым, одноклеточным формам жизни. Но учти, – внезапно прервал он свою речь, – я употребляю все эти биологические термины чисто символически. Основные законы, действующие в обоих мирах, справедливы как для высших форм жизни, так и для низших. Понимаешь?

– Да, понимаю, это просто примеры. Но расскажи о способах, которыми партеногенетические существа преодолевают напряжения.

– Все очень просто. Два таких организма позволяют своим ядрам некоторое время двигаться вместе. Затем они разделяются, и каждый идет своим путем. Это вовсе не репродуктивный процесс. Это просто способ, при котором каждый может обрести частицу другого. Это называется.., сизигий.

– Ах так, – сказал я. – Но я до сих пор.., подожди... Ты упомянул о нем впервые, когда этот.., этот...

– Когда Глория встретила Артура, – мягко договорил человек. – Я сказал, что, если это сизигий, с тобой будет все в порядке. Но это не так, как ты убедился сам. Внешняя нагрузка воздействовала на нее в такой степени, что оказалась слишком сильной. И ты пострадал. Да, при действии реальных основных законов что-нибудь всегда страдает.

– А ты? Кто ты сам?

– Я тот, кто прошел через это, вот и все. Тебе надо понять, что мой мир отличен от того, который ты помнишь. Даже время иное. Хотя я двинулся сюда около тридцати лет назад, я оказался в состоянии открыть дверку рядом с тобой. Совсем маленькую, разумеется. Я сделал это, чтобы попытаться заставить тебя вовремя подумать. Думаю, если бы ты сумел, ты бы уберегся от всего этого. Ты мог даже оказаться в состоянии удержать Глорию.

– Какое тебе до этого дело?

– Разве ты не понимаешь? В самом деле не понимаешь?

Глядя на него широко раскрытыми глазами, я покачал головой.

– Нет, не понимаю. Я... Ты нравишься мне, старина.

Он фыркнул.

– Это удивительно. Себе я не нравлюсь.

Я вытянул шею и бросил взгляд на Глорию и ее возлюбленного, все еще замерших в этом странном поцелуе.

– Эти придуманные люди останутся так стоять вечно?

– Придуманные люди?

– Я думаю, они именно такие. Знаешь, я даже немножко горжусь Глорией. Как я ухитрился придумать что-то такое.., такое красивое, просто не понимаю. Я.., эй! В чем дело?

– Разве ты не понял, что я говорил тебе? Глория реальна. Глория продолжает жить. Просто ты видишь то, что случилось, когда ты перестал быть частью нее. Лео, это она тебя придумала!

Я вскочил на ноги, положил сжатые кулаки на столик между нами.

– Это ложь, – задохнулся я. – Я...я – это я, черт возьми!

– Ты – мечта, продуманная до мельчайших подробностей, Лео, и это была превосходная работа. Ты чувствительная душа из другого мира, отлитая в форму идеала, который придумала Глория. Не пытайся быть ничем другим. Настоящих людей не так много, Лео. Большая часть мира населена существами, придуманными немногими. Ты не знал этого? Как ты думаешь, почему так мало людей из тех, кто тебе встречался, знает что-либо о мире в целом? Как ты думаешь, почему их интересы так ограничены, а окружение так узко? Большинство из них вовсе не люди, Лео!

– Я – это я, – сказал я упрямо. – Глория не могла придумать всего меня! Глория не умеет управлять экскаватором! Глория не умеет играть на гитаре! Глория ничего не знает об одноруком рабочем в цирке и о погибшем финне-подрывнике!

– Разумеется, нет. Глория только придумала человека, за которым бы стояли такие подробности или им подобные. Работал ли ты на экскаваторе с тех пор, как с ней встретился? Если попробуешь, то убедишься, что не сможешь. Ты играл на гитаре только ей, с тех пор, как встретил ее. Ты тратил время на аранжировку музыки, которой никто не увидит и не сыграет!

– Я никем не придуман! – закричал я. – Нет. Если бы я был ее идеалом, мы бы остались вместе. Я потерпел неудачу с ней, старина, разве ты не знаешь? Она хотела, чтобы я был агрессивен, а я не был.

Он поглядел на меня так печально, что мне показалось – он сейчас заплачет.

– Она хотела, чтобы ты брал. Но ты часть нее, а ни один человек не может взять у себя.

– Она смертельно боится того, что не производит на меня ни малейшего впечатления. Как быть с этим?

– Белки и шаги всех этих крохотных лапок? Нет, Лео, это пустые страхи, и у нее есть силы избавиться от любого из них. Она никогда не пыталась сделать этого, но создать тебя без них было нетрудно.

Я уставился на него.

– Ты хочешь сказать.., старина, есть еще такие люди, вроде меня?

– Множество, – вздохнул он, – но немногие так держатся за свои несуществующие, призрачные "я", как ты.

– А реальные люди знают, что делают?

– Очень немногие. Очень немногие. Мир полон людей, которые чувствуют себя несовершенными, людей, у которых есть все, что они только могут пожелать, и все же они несчастливы. Людей, которые чувствуют себя одинокими в толпе. Мир по большей части населен призраками.

– А.., а война? А античная история! А новые модели машин? Как насчет всего этого? Он снова покачал головой.

– Часть из этого реальна, часть нет. Это зависит от того, чего по временам хотят реальные люди.

Я погрузился в печальные размышления. Затем задал ему вопрос:

– Что ты говорил насчет возможности вернуться в пространство-время и сквозь дверку взглянуть на прошлое?

Он вздохнул.

– Если ты так хочешь оставаться при том "я", что она дала тебе, – сказал он устало, – ты будешь таким, как сейчас. Но постареешь. Тебе понадобится некий эквивалент тридцати лет, чтобы найти свой путь в этот странный психический мир, потому что тебе придется поступать и думать, как человеку. Зачем тебе это?

Я решительно сказал:

– Хочу вернуться назад, даже если на это надо потратить целое столетие. Хочу найти себя сразу после того, как я встречу Глорию, и хочу знать, как надо действовать, чтобы остаться с ней до конца ее дней. Он положил руки мне на плечи, и теперь в его глазах действительно стояли слезы.

– Ах ты, бедный мальчик, – сказал он. Я посмотрел на него. Потом спросил:

– Как.., как тебя зовут, старина?

– Меня зовут Лео.

– Ox, – сказал я...

Образ мышления

Для начала я хотел бы рассказать одну-две истории, которые вы, наверное, уже от меня слышали, но, раз уж мы заговорили о Келли, то не лишним будет их напомнить.

Мне приходилось плавать с Келли, когда я был еще совсем молодым. В те времена я служил матросом на каботажных танкерах, которые загружались где-нибудь в нашем "нефтяном треугольнике" – к примеру, в Новом Орлеане, Арансасе или Порт-Артуре, а разгружались в портах к северу от мыса Гаттерас. В среднем – плюс-минус от шести часов до суток на всякие обстоятельства – каждый рейс занимал восемь дней, а каждая стоянка – восемнадцать часов. Таков был ритм моей тогдашней жизни.

Келли был обычным матросом палубной смены, что часто казалось мне чьей-то злой шуткой, потому что он знал о море гораздо больше, чем любой из членов экипажа нашей пропахшей нефтью калоши. Но он никогда не кичился этим, уважая во мне такого же матроса третьего класса, каким был сам. Чувство юмора у Келли, конечно, было, но совсем тихое, не показное; во всяком случае, он никогда не тешил его, доказывая очевидное, – что он гораздо лучший моряк, чем я могу надеяться когда-нибудь стать.

В Келли вообще было много необычного – даже то, как он смотрел или двигался, но самым удивительным было то, как он думал. Своим образом мышления Келли напоминал одного из тех космических пришельцев, о которых вы наверняка читали: они, как и люди, наделены способностью думать, но при этом думают совсем не так, как люди.

Возьмем, к примеру, тот вечер в Порт-Артуре. Я сидел с одной рыжей девчонкой, которую прозвали Ржавой, у стойки бара в портовом гадюшнике и пытался делать свои дела, одновременно поглядывая за другой цыпочкой, известной в тех краях под именем Бутс. Она сидела в одиночестве возле музыкального автомата и внимательно наблюдала за дверью, время от времени принимаясь скрежетать зубами от бешенства.

Я-то знал, в чем дело, и это не могло меня не беспокоить. Когда-то Келли регулярно встречался с Бутс, но в этот раз решил взять тайм-аут. Все бы ничего, но до Бутс дошли слухи, что Кел путается с девчонкой из бара Пита. Слухи подобного рода не могли, разумеется, привести Бутс в восторг, и теперь она поджидала Келли, чтобы свести с ним счеты. С минуты на минуту ждал его и я, так как сходя на берег мы договорились встретиться именно в этом баре.

И вот он пришел, легко, точно кошка, взбежав по длинной деревянной лестнице и толкнув дверь. Стоило Келли появился на пороге, как в баре сразу стало тихо, и даже музыкальный ящик зазвучал, казалось, немного испуганно.

А надо вам сказать, что как раз за плечом Бутс стоял на специальной полке мощный вентилятор с лопастями длиной в шестнадцать дюймов и без всякой предохранительной решетки. И в ту самую секунду, когда высокая фигура Келли показалась в дверях, Бутс, словно кобра из корзинки, вскочила на ноги, схватила вентилятор за подставку и со всей силы швырнула в него.

Келли действовал совершенно спокойно, словно все происходящее виделось ему, как в замедленной съемке. Ноги его, во всяком случае, не сдвинулись с места. Он лишь слегка отклонился в сторону, да чуть-чуть развернул свои широкие плечи. Я услышал, как три бешено вращающихся лопасти с отчетливым клик! клик! клик! задели пуговицу его рубашки, после чего вентилятор с грохотом врезался в косяк двери.

Тут, кажется, заткнулся даже музыкальный автомат, потому что в баре наступила мертвая тишина. Келли не произнес ни слова, и все посетители тоже молчали.

Если вы верите в принцип "око за око", и кто-то бросает в вас адскую машину, вы поднимете ее и швырнете обратно. Но Келли мыслит не так, как вы. Он даже не взглянул на вентилятор – он смотрел на побледневшую Бутс, которая, гадая, что может быть у Келли на уме, ответила ему неуверенным, испуганным взглядом.

Наконец, Келли двинулся к ней через зал – быстро, но не особенно торопясь. Вытащив Бутс из-за стола, он поднял ее в воздух и швырнул.

Он швырнул ею в вентилятор!

Бутс грохнулась на пол, заскользила по нему, врезалась головой в косяк двери и, зацепив по дороге вентилятор, вылетела на лестницу, вертясь, как волчок. А Келли, как ни в чем не бывало, перешагнул через нее, спустился по лестнице и вернулся на судно.

В другой раз мы меняли главное передаточное колесо правой бортовой лебедки. Палубный инженер провозился с ней всю утреннюю вахту, пытаясь снять старое колесо с оси. Он разогревал ступицу. Отбивал ее кувалдой. Мудрил с клиньями. Пытался сдернуть колесо ручными талями (кто не знает, это компактная подвесная лебедка с системой из четырех блоков), но добился только того, что сломал крепежный болт.

И тут, протирая глаза, на палубу вышел заспанный Келли. Чтобы принять решение, ему хватило одной секунды. Вразвалочку подойдя к лебедке, он взял ключ и освободил четыре болта, державшие кожух вала. Потом поднял двенадцатифунтовую киянку, примерился и нанес один-единственный удар по заднему торцу оси. Ось вылетела с противоположной стороны лебедки, словно торпеда, передаточное колесо упало на палубу, а Келли молча повернулся и пошел к штурвалу, и уж больше не вспоминал об этом, хотя вся палубная смена таращила глаза ему вслед.

Понимаете, что я хочу сказать? Есть проблема: снять колесо с оси. Но Келли поступает наоборот – он выбивает ось из колеса!

Как-то раз я следил за тем, как Келли играет в покер. На моих глазах он сбросил две пары и собрал неубиваемый "стрейт флеш"[12]12
  Стрейт флеш – в покере, последовательность из пяти карт одной масти.


[Закрыть]
. Почему он сбрасывался? Потому что именно в этот момент понял, что колода подтасована. Откуда он знал, что будет именно «флеш»? Одному Богу известно. Келли оставалось только собрать выигрыш, кстати, весьма немалый, после чего он подмигнул растерявшемуся шулеру и ушел.

У меня в запасе есть еще немало подобных историй, но основную идею вы наверняка уже уловили. Келли обладал совершенно особенным строем мышления, и он никогда его не подводил.

Потом мы расстались, и я потерял Келли из виду. Время от времени я вспоминал его и жалел, что связь между нами прервалась, потому что он произвел на меня очень сильное впечатление. Порой, когда передо мной вставала та или иная заковыристая проблема, я вспоминал Келли и спрашивал себя, как бы он поступил на моем месте? Иногда это помогало, иногда нет, но, наверное, только потому, что я не был Келли и не обладал его способностью к оригинальному мышлению.

После службы на танкере я, как говорится, окопался на берегу, женился и перепробовал много разных профессий. Годы летели совершенно незаметно.

Война успела начаться и кончиться, когда одним теплым весенним утром я заглянул в известный мне бар на Сорок восьмой улице. Мне хотелось выпить текилы, а я знал, что здесь ее можно найти всегда и в любом количестве. И кто, как вы думаете, сидел в одном из полукабинетов, приканчивая внушительный обед из нескольких мексиканских блюд?..

Нет, это был не Келли. Это был Милтон собственной персоной. Со стороны его легко принять за хорошо обеспеченного студента последнего курса какого-нибудь престижного колледжа – в основном, благодаря соответствующего покроя костюмам, которые он все время носит. Впрочем, обычно Милт ведет себя гораздо тише, чем горластые школяры. Когда он отдыхает, у него бывает такой вид, словно студенческое землячество только что вынесло ему благодарность, и для него это жуть как важно. Когда же он обеспокоен, он вертится, как на иголках, а вас так и подмывает спросить, уж не прогуливает ли он занятия? По случайному совпадению Милтон – чертовски хороший врач.

В тот день он был обеспокоен, но поздоровался со мной достаточно приветливо и даже пригласил за свой столик. Мы немного потрепались, и я хотел угостить его стаканчиком текилы, но Милтон скорчил кислую мину и отрицательно покачал головой.

– Через десять минут я должен быть у больного, – сказал он, поглядев на свои наручные часы.

– Но ведь это, наверное, недолго, – возразил я. – Сходи к своему больному и возвращайся.

– Знаешь что, – сказал он, вставая. – Давай-ка сходим туда вместе, а? Тебя, кстати, этот случай может заинтересовать – здесь есть, о чем подумать.

Он взял свою шляпу и расплатился с Руди, а я сказал "Luego"[13]13
  Luego – потом, позже (иcп.).


[Закрыть]
, и Руди ухмыльнулся в ответ и похлопал ладонью по бутылке с текилой. Приятное это все-таки местечко, бар Руди...

– Так что там с твоим пациентом? – спросил я, когда мы уже шли по улице. Милтон ответил не сразу; мне даже показалось, что он меня не слышит, но тут он неожиданно сказал:

– Я установил перелом четырех ребер, сложный перелом фемуральной кости, а также небольшое внутреннее кровотечение, которое может указывать, а может и не указывать на разрыв селезенки. Ну и всякая мелочь, вроде некроза подъязычного френума... Пока у него еще был френум.

– Френум – это что?

– Уздечка. Такая тонкая полоска соединительной ткани под языком...

– Кляк!.. – сказал я, попытавшись дотронуться кончиком языка до собственного френума. – Чувствуется, этот парень здоровьем не обижен. Просто богатырь!

– ..Пульмонарная адгезия, – продолжал перечислять Милтон задумчиво. – Пока не особенно серьезная и, определенно, не туберкулезная, что радует. Но эти спайки чертовски болят, кровоточат, и ужасно мне не нравятся. И еще – acne rosacea.

– Это, кажется, когда нос начинает светиться красным, как стоп-сигнал?

– Парню, о котором я тебе рассказываю, не до смеха.

Это заставило меня присмиреть.

– Что же с ним случилось? На него напали бандиты?

Милтон отрицательно покачал головой.

– Тогда, может быть, его переехал грузовик?

– Нет.

– Значит, он просто откуда-нибудь упал. Милтон остановился и, повернувшись ко мне, посмотрел мне прямо в глаза.

– Нет, – сказал он. – Ниоткуда он не падал. И ничего с ним не случалось, – добавил он, снова трогаясь с места. – Вообще.

Я промолчал, потому что сказать мне было нечего.

– Просто как-то вечером он почувствовал, что у него пропал аппетит, – задумчиво промолвил Милтон, – и пораньше лег спать. И все эти вещи случились с ним одна за другой.

– В кровати? – не поверил я.

– Ну, – проговорил Милтон скрипучим голосом врача-педанта, – если быть абсолютно точным, то его ребра треснули, когда он шел из туалета в спальню.

– Ты шутишь! – вырвалось у меня.

– Нисколько.

– Тогда твой пациент лжет.

Милтон снова покачал головой.

– Я ему верю.

Он верил своему пациенту, а я поверил ему. Я хорошо знаю Милтона: раз он допускает, что такое возможно, значит, у него есть к тому веские основания.

– Сейчас я много читаю о психосоматических расстройствах, – сказал я. – Но перелом фе.., как ты ее назвал?

– Фемуральной кости, – повторил он. – Говоря по-человечески, у него перелом бедра. Сложный перелом. Да, это действительно бывает достаточно редко, но все-таки бывает. Ты ведь знаешь, что мускулы бедра очень сильны? Когда человек просто поднимается по лестнице, они развивают усилие в двести пятьдесят – триста фунтов при каждом шаге. При некоторых спастически-истерических состояниях эти мускулы легко могут сломать даже самую крепкую кость.

– А как насчет всего остального?

– Функциональные расстройства, все до единого. Никаких вирусов, никаких инфекций.

– Похоже, дружище, теперь тебе есть о чем подумать! – воскликнул я.

– Да, – согласился Милтон.

Расспрашивать дальше я не стал. Дискуссия была закрыта – я понял это так ясно, как если бы услышал щелчок замка, замкнувшего уста доктора.

Через несколько минут мы остановились перед неприметной дверью, почти не бросавшейся в глаза благодаря соседству двух магазинных витрин, и по узенькой лестнице поднялись на третий этаж. Милтон поднял руку к кнопке звонка, но сразу же опустил, так и не позвонив. К двери квартиры была приколота записка, гласившая: "Ушел за лекарством. Входите".

Записка была не подписана. Милтон неопределенно хмыкнул, повернул ручку, и мы вошли.

Первым, что я почувствовал, был запах. Он был не особенно силен, но любой человек, которому когда-либо приходилось копать траншею на том самом месте, где на прошлой неделе была захоронена целая гора трупов, сразу бы его узнал. Такие вещи не забываются.

– Это некроз, черт бы его побрал! – пробормотал Милтон. – Ты пока присядь, я скоро вернусь.

И с этими словами он направился в дальнюю комнату, еще с порога бросив кому-то жизнерадостное: "Салют, Гэл!.."

В ответ послышалось неразборчивое, но радостное бормотание, услышав которое я почувствовал, как у меня ком встал в горле. Этот голос казался настолько усталым и измученным, что он просто не имел права звучать так приветливо.

Некоторое время я сидел, прилежно рассматривая рисунок на обоях и изо всех сил стараясь не слышать доносившихся из спальни характерно докторских, бессмысленно-бодрых междометий и ответного мучительно-радостного мычания. Обои в гостиной были совершенно кошмарными.

Помнится, в одном ночном клубе я видел номер Реджинальда Гардинера, который переводил на язык музыки самые разные образцы обойных рисунков. Сейчас я прибег к его методу, и у меня получилось, что обои в этой квартирке должны звучать примерно так: "Тело плачет, уэк-уэк-уэк... Тело плачет, уэк-уэк-уэк..." Мелодия была очень тихая, как бы полустертая, причем последний слог напоминал по звучанию сдавленную отрыжку. Я как раз добрался до особенно любопытного стыка в обоях, где они поменяли свою мелодию на противоположную и затянули "Уэк-уэк-уэк; плачет тело...", когда входная дверь отворилась, и я от неожиданности вскочил, чувствуя себя совсем как человек, которого застали там, где ему совершенно не полагается находиться, и который не может достаточно коротко и внятно объяснить свое присутствие.

Вошедший – высокий, легко и неслышно ступавший мужчина со спокойным лицом и прищуренными зеленоватыми глазами – успел сделать целых два шага, прежде чем заметил меня. Тогда он остановился – опять же не резко, а очень плавно и мягко, словно его организм был снабжен невидимыми рессорами и амортизаторами – и спросил:

– Кто вы такой?

– Черт меня побери!.. – вырвалось у меня. – Да ведь это Келли!

Он взглянул на меня пристальнее, и на его лице появилось точно такое же выражение, какое я видел уже много, много раз, когда во время наших вылазок в бары мы вместе сражались с "однорукими бандитами", и Келли напряженно всматривался в маленькие квадратные окошечки. В какое-то мгновение я почти услышал щелчки рычагов и увидел вращающиеся барабаны: лимон.., вишенка.., вишенка... Щелк!.. Танкер, прошедшие годы. Щелк!.. Техас, Келли. Щелк!..

– Будь я проклят! – протянул он, и я понял, что Келли удивлен еще больше моего. Потом он переложил в левую руку маленький сверточек, который принес с собой, и мы крепко пожали друг другу руки. У него была такая большая ладонь, что он с легкостью мог обхватить мою, а остатка пальцев вполне хватило бы, чтобы завязать полуштык "Полуштык – морской узел.".

– Где ты скрывался все это время? Как сумел меня выследить? – спросил он.

– И не думал, – ответил я. (Произнося это, я невольно вспомнил, с какой легкостью я всегда усваивал чужую манеру выражаться. Чем большее впечатление человек на меня производил, тем сильнее мне хотелось ему подражать. Были времена, когда я копировал Келли лучше, чем его собственное зеркальце для бритья.) При этом я улыбался так, что у меня заныли лицевые мышцы.

– Рад тебя видеть, – сказал я и в телячьем восторге снова тряхнул его руку. – Я приехал с доктором.

– Так ты теперь врач? – уточнил Келли, и по его тону я понял, что он готов к любым неожиданностям и чудесам.

– Я писатель, – возмутился я.

– Ах да, я слышал, – припомнил Келли и прищурился, как когда-то. И точно так же, как много лет назад, его взгляд напомнил мне хорошо сфокусированный луч мощного прожектора.

– Да, я слышал о тебе, – повторил он с нарастающим интересом. – Ты пишешь рассказы о гремлинах, летающих тарелках и прочем.

Я кивнул.

– Паршивый способ зарабатывать себе на жизнь, – без осуждения заметил Келли.

– А как насчет тебя?

– Я-то по-прежнему имею отношение к морю. Одно время я работал в сухих доках, занимался чисткой нефтяных танков, регулировал компасы, даже занимал должность страхового инспектора. Ну, в общем, ты знаешь...

Я бросил взгляд на его большие руки, которые, как я отлично помнил, умели с одинаковой легкостью вести сварной шов, держать курс и производить сложнейшие подсчеты, и снова поразился тому, что сам Келли не видел в этом ничего из ряда вон выходящего. Лишь с некоторым трудом мне удалось вернуться из прошлого к настоящему, и я кивнул на дверь спальни.

– Я, наверное, тебя задерживаю.

– Нет, нисколько. Милтон и сам знает, что делать. Если я ему понадоблюсь, он свистнет.

– Кто же болен? – удивился я. Его лицо потемнело как море перед штормом – потемнело внезапно и сильно.

– Мой брат, – промолвил Келли и окинул меня изучающим взглядом. – У него...

Тут он, похоже, сделал над собой усилие и сдержался.

– Он болен, – зачем-то повторил Келли и тут же добавил с какой-то неуместной поспешностью:

– Впрочем, он скоро поправится.

– Ну разумеется, – так же торопливо ответил я; при этом у меня сложилось впечатление, что мы оба лжем друг другу, и ни один из нас не знает, зачем.

Милтон появился из дверей спальни с довольным смешком, который оборвался лишь только он отошел достаточно далеко, и больной уже не мог его слышать. Келли повернулся к нему. При этом он двигался так медленно, словно это нарочитое спокойствие было единственным, что он мог противопоставить своему жгучему желанию схватить врача за горло и вытрясти из него последние новости.

– Привет, Кел. Я слышал, как ты вернулся.

– Как он, док?

Милтон быстро поднял голову, и взгляд его круглых, ясных глаз встретился с напряженным взглядом прищуренных глаз Келли.

– Тебе нельзя так волноваться, Кел, – спокойно сказал Милтон. – Подумай о брате: что будет с ним, если ты откинешь копыта?

– Не откину, док, не беспокойтесь. Скажите лучше, что я должен делать?

Милтон огляделся и заметил маленький сверточек, который Келли успел положить на стол. Взяв его в руки, он развернул бумагу. Внутри оказался черный кожаный футляр и два пузырька с лекарством.

– Приходилось когда-нибудь пользоваться этой штукой, Кел?

– Прежде чем стать матросом, Келли прослушал подготовительный курс при медицинском колледже, – неожиданно вставил я.

Милтон удивленно воззрился на меня.

– Так вы знакомы? Я посмотрел на Келли.

– Иногда мне кажется, что я его выдумал. Келли фыркнул и хлопнул меня по плечу. К счастью, я устоял, схватившись за встроенный шкафчик для посуды, а гигантская рука Келли продолжила движение и плавно перехватила у доктора набор для инъекций.

– Простерилизовать иглу и тубу, – продекламировал Келли монотонным, размеренным голосом, словно цитируя выученную назубок инструкцию. – Собрать шприц, не прикасаясь пальцами к игле. Для наполнения проткнуть иглой пробку флакона с лекарством и вытянуть поршень. Перевернуть иглой вверх и выдавить воздух во избежание эмболии. Затем, найти главную вену и...

Милтон расхохотался.

– Достаточно, достаточно!.. Да и вену искать не придется – это средство вводится подкожно, так что можешь вколоть его в любое место, куда тебе будет удобнее. Здесь я записал точную дозировку для каждого из возможных симптомов. Только, ради Бога, не спеши и смотри, не переборщи! Вспомни, как солят пищу: немного соли придает блюду вкус, но это не значит, что оно будет еще вкуснее, если ты высыплешь в него полную солонку...

Келли слушал с чуть сонным, не выражавшим никакой особой сосредоточенности лицом, которое, насколько я помнил, означало, что он, как магнитофон, фиксирует в памяти каждое слово. Потом он слегка подбросил кожаный футляр со шприцом и ловко его поймал.

– Может, лучше начать сейчас? – спросил он.

– Ни в коем случае! – ответил Милтон самым категорическим тоном. – Только если не будет другого выхода.

Келли, казалось, был несколько разочарован, и я неожиданно понял, что ему отчаянно хочется действовать, бороться, даже рисковать. Все, что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки и не ждать, пока терапевтические методы Милтона принесут хоть какой-нибудь результат.

– Послушай, Келли, – сказал я. – Твой брат для меня, это... В общем, ты понимаешь. Мне хотелось бы повидать его, если, конечно, он...

Келли и доктор заговорили одновременно.

– Ну разумеется, только лучше не сейчас, а потом – когда он немного оправится и будет вставать, – сказал один.

– Лучше в другой раз, я только что дал ему снотворное, – сказал другой, и, неуверенно переглянувшись, они оба замолчали.

– Тогда пошли выпьем, – предложил я, прежде чем они успели придумать новую отговорку.

– Вот теперь ты говоришь дело, – воодушевился Милтон. – Ты тоже с нами, Келли, тебе это полезно.

– Я не пойду, – сказал Келли. – Гэл...

– Я его вырубил, – откровенно признался доктор. – Ему нужно поспать, а если ты останешься с ним, ты будешь кудахтать над ним, как курица, и сдувать с него пылинки, пока в конце концов не разбудишь. Идем, Келли, я тебе как врач говорю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю