355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Теодор Гамильтон Старджон » Умри, маэстро! (авторский сборник) » Текст книги (страница 18)
Умри, маэстро! (авторский сборник)
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:43

Текст книги "Умри, маэстро! (авторский сборник)"


Автор книги: Теодор Гамильтон Старджон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Как пришить тётушку

– Вот чертяка, – восхищенно произнесла старая леди. Тон ее, пожалуй, мог бы показаться странным, поскольку белок она не переваривала, особенно тех, что воруют птичий корм и сало из кормушек. Прикованные к постели люди не могут не любить птиц. И тем не менее старуха добавила:

– Ох, есть у тебя мозги в голове.

Обращалась она к белке, которая после двух безуспешных попыток добраться до птичьей кормушки оказалась как раз на той ветке, откуда удобнее всего было прыгнуть.

Старая дама терпеть не могла белок, непунктуальность, неаккуратность, рисовый пудинг, жадность, рекламу, особенно на телевидении (а телевизор она смотрела очень часто), тупоумие, племянника Хьюберта. Хьюберт нимало не походил на рисовый пудинг или на белку, но для тетушки он служил воплощением всего вышеперечисленного.

Отчасти.

В этом, наверное, все и дело, думала старая леди, восхищаясь проклятой белкой. Все верно, она ненавидит Хьюберта во всех его ипостасях – от внешнего вида до рода занятий (Хьюберт работал ассистентом продюсера в одной из коммерческих телепрограмм, а значит – мыл чашки, говорил: "Вас понял, сэр", и вечно был на побегушках). Она его ненавидит – отчасти. Пусть по большей части. Но не полностью.

А белка тем временем добралась до латунной ручки, при помощи которой открывалась и закрывалась кормушка. Всем белкам белка: хитрая, плутоватая, проворная воровка.

Беззлобно выругавшись, старуха дернула за проведенную к ее кровати веревку, и кормушка поднялась на положенное место, то есть на верхние ветви березы. Эту хитроумную кормушку, способную путешествовать от окна старухи к дереву и обратно, как и кое-что еще в этом доме, изобрела сама хозяйка, а смастерил Хьюберт. Ну что о нем можно сказать? Нет, конечно, он не совсем криворукий. В принципе с работой справиться способен, просто он сначала перепробует все неверные способы, и только потом доберется до верного. Тетушка содрогнулась, вспомнив бесконечные недели хаоса в доме, когда ее племянник трудился над сооружением кормушки. Но теперь, так или иначе, устройство работало, и старая дама каждое утро подтягивала кормушку к окну, дабы наполнить ее.

Она взглянула на часы и сунула руку под подушку, чтобы достать пульт дистанционного управления телевизора. Телевизор она любила и без смущения в этом признавалась. Особенно она пристрастилась к телевизору в последнее время. И еще она обожала именно этот телеприемник, ей нравилось смотреть на него даже тогда, когда он не включен. Этим вот телевизором Хьюберт пытался убить ее, и она, в общем-то, помогала ему.

Этот телевизор – не чета птичьей кормушке. Там тетушка только и делала, что понукала Хьюберта. В случае же с телевизором она подала идею, убедила Хьюберта в необходимости ее реализации, а затем старательно разыгрывала дурочку, причем Хюберт так и не понял, что она далеко не так глупа, что она всего лишь играла роль простодушной старушки. А Хьюберт – тетушка скрепя сердце признавала это – в работе над телевизором проявил изрядное упорство и прилежание. На этот раз Хьюберт изменил себе и настойчиво добивался своей цели.

Уже много времени прошло с тех пор как он впервые попытался убить ее. Поводом тогда послужила Сюзи Варина. Наверное, у него много накопилось за долгие годы, но именно Сюзи стала последней каплей. Сюзи была у них прислугой, и тетушка, подумать только, тетушка, как последняя дура, предоставила ей кров. Она, тетушка, не предполагала, что Хьюберту придет в голову связаться с женщиной, и тем паче с Сюзи. Да, она ошиблась. Она прекрасно разбиралась в денежных вопросах, в простых механизмах, в птицах, в хронометрах, но за всю свою долгую и полную забот жизнь (в кошельке у нее никогда не было незаработанного цента) она так и не научилась ориентироваться в хитросплетениях отношений между мужчиной и женщиной. В этой единственной области она могла допустить ошибку – и допустила. Сюзи была маленькой хищницей, пронырливой и алчной. О Хьюберте старуха судила в общем-то верно, он не подошел бы к женщине, даже встретив ее на необитаемом острове, настолько непоколебимо он был убежден в своей непривлекательности. Но он, как и его тетушка, не принял во внимание дьявольское мастерство лести, которым в совершенстве владела Сюзи. Похвали мужчину за его мужские качества, и можешь из него веревки вить. Так что Хьюберт, чей опыт в общении с противоположным полом сводился к игре в почту в десятилетнем возрасте (тогда все девочки, не сговариваясь, отправили его в ящик для писем, не нашедших адресата), стал легкой добычей. Завоевать его сердце львице Сюзи было ничуть не труднее, чем скатиться на лыжах с пологого склона.

Роман Хьюберта и Сюзи продолжался несколько месяцев прямо под носом тетушки, в ее собственном доме. Их шашни сходили им с рук не только потому, что Сюзи держалась очень скромно, то есть выбрала разумную тактику для достижения своих целей, и не только потому, что старая тетушка не была настроена на данную волну. Хьюберт был настолько ошарашен тем, что с ним произошло, что впал в оцепенение, и родная тетушка, самая близкая его родственница, считала, что он ведет себя, как всегда. Он не пропадал по ночам, двигался, как обычно, то есть словно во сне, и даже не предался мотовству интересы Сюзи простирались несколько далее новых шляпок. Этого обстоятельства старая леди, разумеется, так и не узнала, даже после того, как обнаружила опасность и молча ликвидировала ее источник.

Тайна раскрылась совершенно случайно. Однажды в половине третьего ночи тетушке зачем-то вздумалось глянуть с лестницы вниз, и она увидела, как ее племянник выходит почему-то из столовой да еще посылает в сторону двери воздушный поцелуй. Она отступила в темный угол, и племянник прошествовал мимо нее по лестнице, блаженно улыбаясь. В руках у него были не только туфли, но и нижнее белье. Не заметив слежки, Хьюберт проследовал к себе в комнату и заперся изнутри. Тем временем старая дева, необыкновенно подвижная для своих лет, молнией метнулась вниз и застыла на пороге столовой.

На толстом меховом коврике были расставлены в ряд четыре массивных стула старинной работы. На спинке ближнего к двери стула висела темная блузка и белел лифчик, а возле дальнего стула стояла парализованная страхом и яростью Сюзи Карина. На ней была юбка, соответствующая блузе. В комнате было темно, но картина эта навсегда отпечаталась в памяти обеих женщин. Опомнившись, Сюзи шагнула назад и растворилась во мраке. Ничтоже сумняшеся тетушка подошла к каморке дворецкого – именно там скрылась Сюзи, – захлопнула дверь и задвинула тяжелый засов. Затем она стремительно прошла в кухню и заперла каморку дворецкого с другой стороны. И все это время в доме стояла мертвая тишина, нарушаемая только лязганьем засовов. Никто не произнес ни слова.

Тетушка обошла нижний этаж, убедившись, что все ходы и выходы надежно заперты, за исключением окна в буфетной, широко распахнутого в прекрасный ночной мир, вернулась в столовую, двумя пальцами взяла блузку и лифчик и отнесла их, держа на вытянутой руке, в комнату прислуги. Там она решительно и быстро упаковала все вещи Сюзи, достала из встроенного сейфа двухнедельное жалованье служанки, засунула деньги в один из двух чемоданов и затянула все ремни, после чего отнесла чемоданы в кухню, положила их на мусорное ведро и отправилась спать.

Она плохо знала женщин, зато хорошо знала Хьюберта и понимала, что в любом затруднительном, даже скандальном положении, он будет слепо исполнять то, что ему скажут, причем командовать им будет не Сюзи. Никто никогда не узнает, как скоро дошла эта истина до Сюзи, но она дошла, это факт, так как на следующее утро тетушка спустилась в кухню и уже не увидела чемоданов девушки.

Хьюберт спал сном праведника. Тетушка приготовила завтрак и властным голосом приказала ему спуститься. Когда он вошел, зевая и потягиваясь, она велела ему поставить стулья на место. Хьюберт оглядел кухню, увидел тетушку, самолично ставящую на стол поднос, и побелел. Он, конечно же, вернул стулья на место, сел на один из них и принялся за завтрак.

Впрямую об этом эпизоде в доме никогда не говорили. Был, правда, один случай, когда (два дня спустя после изгнания Сюзи) Хьюберт, отобедав, наигранно-небрежной походкой актера из любительского драмкружка направился в прихожую и взял в руки шляпу. Тогда тетушка сообщила ему:

– Отныне за каждым твоим шагом будет следить частный детектив. Отчеты будут направляться мистеру Силверстейну.

Надо заметить, что мистер Силверстейн, юрист, занимавшийся в основном завещаниями и управлением наследствами, был старшим компаньоном в рекламном агентстве, куда Хьюберт совсем недавно устроился на работу.

Потому-то Хьюберт замер. Несмотря на маленькое жалованье, он жил в прекрасном и уважаемом доме. Расходов у него почти не было, тогда как под рукой было все, чего душа пожелает. О том, чтобы добиться всего этого самостоятельно, смешно было и думать. Короче говоря, Хьюберт повесил шляпу на место и безмолвно поднялся наверх. В обычный час и он, и его тетушка заснули в своих кроватях.

Нельзя не признать, что до сих пор все действия тетушки были продиктованы исключительно заботой о племяннике. В таком маленьком городе, где каждой собаке становится известно все, невозможно сделать карьеру, путаясь с такой женщиной, как Сюзи Карина, даже если оформить отношения с ней законным образом. Против Хьюберта мгновенно возникло бы сильнейшее предубеждение. О том, чтобы наказать племянника, тетушка вовсе не помышляла. Мало того, она по-своему даже зауважала Хьюберта – естественно, не за его поступок, а за то, как ловко он сумел обвести ее вокруг пальца. Она всегда восхищалась мастерской работой, в чем бы та ни состояла. Скажем, творчество Фрица Крейслера[27]27
  Фриц Крейслер (1875 – 1962) – австрийский композитор и прославленный скрипач.


[Закрыть]
она ценила не столько за качество музыки, сколько за ловкость пальцев исполнителя. Ничуть не меньше она восторгалась мастерством жонглеров в цирке. Когда-то ей довелось приобрести набор из восьми нефритовых шариков разного размера, покрытых странными письменами, которые, наверное, пытливому исследователю открыли бы немало захватывающих историй. Но тетушке не было дела до символики этих шаров, до их происхождения, до их прежних владельцев. Ее привлекала исключительно искусная ювелирная работа. Потому она и была готова простить племяннику его грех. Впрочем, награждать его за мастерски выполненный проступок у нее тоже не было желания. И возмещать ему потерю она тоже не собиралась.

Новая служанка, которую звали миссис Карстерс, никоим образом не могла служить заменой Сюзи. Это была вечно измученная дама, при приближении к ней у мужчин становилось кисло во рту.

Все произошло во вторую ночь пребывания миссис Карстерс в доме.

Снова глубокая ночь, снова лишь неверный лунный свет, льющийся в окна, освещает место действия.

Проснулась тетушка совершенно неожиданно; так просыпаются от какого-то звука, который к моменту пробуждения уже умолк, и в ушах отдается только эхо, но слишком частый пульс неопровержимо свидетельствует о том, что повод для волнения действительно был.

Итак, тетушка проснулась, села на кровать и затаила дыхание, несмотря на бешеное сердцебиение. Услышала она сдавленный, приглушенный хохот, едва различимый; откуда он доносился, определить было невозможно.

Тетушка встала и опять затаила дыхание.

Теперь до нее донесся смачный звук поцелуя.

На цыпочках она подбежала к двери, выходившей на лестницу, и прислушалась. По всей видимости, ее пробудил и пригнал к двери фантом. Ровным счетом ничего слышно не было. Ничего. Ни слова, ни вздоха.

Она снесла бы любую обиду, но не эту. Она ни за что бы не согласилась стоять и тупо ждать следующего звука, следующего вздоха. Ждать и задаваться вопросом, где они... Кто они... Кто? Миссис Карстерс...

Тетушка ринулась в бой.

Ее правая нога наткнулась на что-то уже на самой верхней ступеньке.

Она вылетела из комнаты молнией, и вот уже парит в воздухе над лестницей, а внизу – нижние ступени... Что-то черное, прямоугольное – мимо... И – удар в поясницу, по локтям. Боли не было, не было, не было, сначала боли не было, а потом...

Было уже темно, потому-то у нее не потемнело в глазах, просто темнота перешла в черноту. Но в последнюю секунду, пока черный покров еще не совсем накрыл ее, она вроде бы увидела, как из столовой показалась человеческая фигура, подхватила черный прямоугольник, возможно, набитый чем-то толстый чемоданчик, и скрылась. Потом была еще вспышка, позволившая тетушке разглядеть (сквозь дикую боль в локтях) миссис Карстерс, вышедшую в холл. А потом – чернота.

***

Одиннадцать лет.

Она думает об этом одиннадцать лет. За одиннадцать лет многое можно передумать. Лежа в постели, очень многое можно передумать. Трудно вообразить, сколько может передумать человек, прикованный к постели в течение одиннадцати лет. Знать, что никогда больше не придется кататься на коньках, предпринимать пешие прогулки – и не сойти с ума? Ей это удалось. Танцевать? Танцами она никогда не занималась, недостойное это дело.

Так что же произошло в ту ночь? То самое, что отпечаталось в ее памяти? Она не могла с уверенностью сказать. И она уже никогда не узнает наверняка. И миссис Карстерс, и Хьюберт утверждали, что слышали только звук падения. Они вызвали врачей и полицию, в доме шныряло много народа, и никто уже не был в состоянии определить, какие двери были заперты и было ли закрыто окно в буфетной. Очень, очень осторожно она рассказала о доносившемся снизу смехе и о звуках поцелуев, а потом о черном прямоугольнике под ногами, и ее выслушали, но так, что она сочла за благо больше не упоминать об этом.

Она могла бы вернуться к этому вопросу десять лет спустя, когда миссис Карстерс, охромевшая за эти годы и сделавшаяся неповоротливой, прибиралась в буфетной и наткнулась на старый пылесос, забытый под мраморным столом. Трубки у него не было, щетки – тем более, но колесики сохранились. Именно такой пылесос мог притаиться на темной лестнице, ожидая, что на него наступят. Но тетушке пылесос не показали, и миссис Карстерс не стала упоминать о своей находке. Да и зачем? Пылесос ни на что не годился, и на крышке у него была вмятина, как будто на него когда-то наступили. Целый день он – похожий на небольшой чемоданчик – лежал возле мусорного бака, ожидая своей участи.

Ну да, была Сюзи Карина. Кстати, а что с ней стало? Она, оказывается, нашла очередное ничтожество по фамилии Смит или вроде того; у его отца была фирма по продаже автомобилей, причем оборот был таков, что деньги сами делали деньги. А Смит-младший назывался продавцом. Она вышла за него замуж, и он ее искренне любил, о чем она, впрочем, не догадывалась до того самого дня, когда он застрелил ее, а она-то как раз намеревалась заключить еще более выгодное соглашение. В общем, ни Хьюберт, ни его тетушка могли о ней больше не думать. По правде говоря, они и до того нечасто о ней вспоминали. Гораздо больше они думали друг о друге. Смерть Сюзи попросту внесла ясность.

Прикованная к постели тетушка окончательно поработила племянника. Он – или же его возлюбленная, что, в конечном счете, не меняет дела – совершил на нее покушение, и она привязала его к себе деловыми отношениями, банковскими счетами, чувством вины, угрозой судебного преследования за тяжкие телесные повреждения. И Хьюберт, робкий, бессловесный, беспомощный Хьюберт остался. Единственная перемена в его беспечальной жизни состояла в том, что он оставил свое незначительное место в рекламном агентстве (на котором он, вероятнее всего, просидел бы остаток жизни) и занял еще более незначительное положение на телевидении, где его ждала перспектива подняться до того уровня, на котором он подвизался в рекламном бизнесе, и провести остаток жизни там.

А о чем думал Хьюберт? Вполне вероятно, что он вообще не думал; он был к этому не очень приспособлен. Но чувствовать он умел, и его тетушка позаботилась о том, чтобы он кое-что чувствовал. Она язвила его и шпыняла, сажала его там, где ей хотелось, и гоняла почем зря. У нее появилась привычка звать его к себе и не разговаривать с ним, а таращиться на светящийся экран своего обожаемого телевизора, а он переминался с ноги на ногу, и тогда она говорила ему, чтобы он не шумел. Еще она читала ему вслух – пособия по ремонту машин, статьи о птичьем корме из специализированных журналов, судебную хронику, заметки об убийствах, а он молча сидел и слушал, и мысли его витали где-то далеко, и лишь иногда на его широком улыбчивом лице появлялась недовольная гримаса. А еще тетушка любила говорить ему: "Милый Хьюберт, ты не представляешь себе, как легко человеку умереть. Вспомни хоть нашего доктора Магина, он такой веселый был, жизнерадостный, а вот поранил пятку и умер через неделю. Но, Хьюберт, в первую мировую я видела обрубки людей, без ног, без рук, слепых, глухих и немых, а они все-таки не умирали! И прикованный к постели полутруп, Хьюберт, может очень долго прожить. Не опускай руки, Хьюберт, работай, займи чем-нибудь свой ум. Знай, что лучшее ждет тебя впереди, и тогда будешь жить вечно. Кстати, пересядь сюда, Хьюберт". И Хьюберт покорно пересаживался на указанное место только потому, что тетушке было угодно пересадить его. Ну да, она ненавидела его. Ну да, ей хотелось его убить, и она его убивала. Она ела его поедом и выжидала. Она твердо вознамерилась пережить его, вознамерилась прожить долго, долго, выпив из Хьюберта все соки. "Уложи меня, Хьюберт, уложи свою старую тетку. Опусти жалюзи. Открой окно". А когда он артачился, тетушка говорила ему: "Плати за кров, Хьюберт". Денег он тетке никогда не платил; он хорошо понимал, что означали ее слова. Зарабатывай, делай, как сказано, будь паинькой. Плати за кров. И он платил: каждый вечер разворачивал телевизор экраном к кровати, опускал жалюзи, задергивал шторы, открывал и закрывал окна, проверял работу отопления.

Он мало что понимал в технике, и тетушка все ему объясняла. Он докладывал ей, какие секции батареи парового отопления горячие, и она говорила, на какую величину нужно поставить термостат в подвале. По характеру помех на телеэкране она видела, обязаны эти помехи своим появлением включенному утюгу миссис Карстерс или работающему у соседей грилю. Она учила Хьюберта вязать, приговаривая: "Без труда не выловишь и рыбку из пруда". Конечно же, он вечно путался, и тетушка молча наблюдала за его мучениями. Она изобретала разнообразные приспособления и заставляла Хьюберта мастерить их. По указанию тетушки Хьюберт перебросил через потолочную балку толстую веревку с латунной ручкой; держась за нее, тетушка доставала до подоконника и поворачивала телевизор, если Хьюберта не было дома. Уже было сказано о том, как долго Хьюберт возился с кормушкой для птиц. А еще он сделал шкафчик, стоявший у изголовья тетушкиной кровати, и провел звонки, при помощи которых она могла призвать его, а также миссис Карстерс, к себе. Он оборудовал в комнате небольшой верстак. Тетушкиной изобретательности не было конца. В частности, Хьюберт соорудил пульт дистанционного управления для телевизора; в те времена такие пульты еще были редкостью.

Тетушка всегда жила деятельной жизнью. Пусть кое-чего она так и не смогла понять, зато она всегда активно трудилась. В юности она работала на механическом заводе. Она была миниатюрной девочкой в те времена, и у нее одной во всем городе были такие крохотные ручки, что она могла завинчивать гайки внутри карбюратора. Она была первой женщиной, вступившей в Бархарборский яхт-клуб, и регулярно одерживала победы в регатах. Довелось ей побывать и судебным репортером. Получив диплом юриста, она работала секретарем в суде, то есть вела все дела вместо высоколобых судей. Упорным трудом она скопила приличную сумму, грамотно ее поместила и получила значительный доход. А с некоторых пор вся ее недюжинная жизненная сила была направлена на Хьюберта. Жизнь ее неизменно оставалась насыщенной.

И тогда Хьюберт вновь задумал ее убить. Она заметила это сразу и затаилась, стараясь вычислить, что у него на уме. Когда она была в ванной, он крался в ее комнату, делал там что-то и бесшумно удалялся.

Вскоре тетушка выяснила, в чем дело. Он ослаблял винты на задней панели телевизора. Он действовал осторожно, день за днем. Ясно было, что объектом его внимания стали четыре верхних винта и три нижних. Она ничего ему не говорила. А он вел себя совершенно как обычно – сидел около нее, слушал, когда она читала вслух, смешил ее... А потом, когда она катила в ванную комнату в инвалидном кресле, невероятно тяжелом и потому ненавистном, он пробирался в комнату (она останавливалась на полпути и исподтишка наблюдала) и чуть-чуть ослаблял винты.

Одного ее слова было бы достаточно, чтобы он прекратил, но ей было интересно наблюдать. Тайная работа продолжалась пять дней, а на шестой день, когда Хьюберт ушел на работу, тетушка устроилась перед телевизором, как она делала каждое утро, и обнаружила, что телевизор сломался. При помощи веревки с латунной ручкой она добралась до столика с колесами, на котором стоял телевизор, и развернула его. Вытащив три открученных винта, она отогнула заднюю панель и заглянула внутрь. Внутри не было нескольких ламп.

Тетушка легла на спину и задумалась. Что это? Заботливый племянник старается ограничить неуемный интерес тетушки к внешнему миру? Или это мелкая мальчишеская пакость? Нет, она-то знала своего Хьюберта. Даже он не так глуп, чтобы проделывать подобные штуки из чистого озорства. Что ж, он заплатит за это! Годы и годы придется ему расплачиваться. Нет, что-то он задумал, вот только ловкости ему как всегда не хватило. Но все-таки с ним нужно держать ухо востро.

– Хьюберт, – сказала она ему вечером, призвав его к себе (за свой стол она его не допускала), – у меня барахлит телевизор.

Он не стал разыгрывать удивление, он вообще не стал ничего разыгрывать, только ответил заранее заготовленной фразой:

– Хорошо, я отнесу его вниз, и завтра его отремонтируют.

Все это было сказано ровным, невыразительным голосом. А потом он сел там, где ему было указано. Тетушка побеседовала с ним, почитала ему. Но что-то в этот вечер было не как всегда. Он чувствовал, что по крайней мере половину времени она помнит о его присутствии.

Наутро он, кряхтя, оттащил вниз телевизор, а во второй половине дня вновь объявился в тетушкиных покоях в обществе незнакомого мулата. Они внесли в комнату телевизор, большой серый телевизор с широким экраном, современной модели.

– Это что за чудовище? – вскричала тетка.

– Тот телевизор безнадежно испорчен, – заявил Хьюберт. – Так мне сказал этот человек. Так что я купил новый.

– Но это же кошмар!

– Я уже купил его, – веско произнес Хьюберт. Тетушка фыркнула, но затем объяснила племяннику, как подключить провод и как включить штепсель в розетку. К новому телевизору прилагался очень удобный пульт дистанционного управления, позволявший не только регулировать громкость звука, но и переключать программы. Когда телевизор заработал, старуха несколько успокоилась. Но, ради всего святого, что означает эта странная игра?

Она все поняла на следующий день, когда явилась миссис Карстерс со своим вечным артритом и с очередной порцией почты. Поблагодарив служанку, хозяйка принялась разбирать рекламные проспекты, счета и журналы, и среди последних обнаружился один, которому следовало бы прийти раньше. Это был журнал для потребителей, из тех, что выдают оценки товарам, имеющимся на рынке. Старая дама никогда не пропускала ни одной печатной строчки; журнал был оплачен, так не выбрасывать же деньги на ветер!

Почему же этот журнал опоздал? И почему с конверта сорвана небольшая

полукруглая печать? Хьюберт? Неужели он взял журнал, держал его какое-то время у себя, а потом опустил в почтовый ящик, уходя на работу? Для чего?

Она принялась листать журнал. Мыло, усовершенствованные консервные ножи, настольные телевизоры, итальянские и французские автомобили... Настольный телевизор! Вот ключ к разгадке! Приобретая телевизор, он хотел познакомиться с мнением экспертов.

Вот нужная страница. Так, этот самый телевизор, даже картинка есть. Рекомендации? Самые отрицательные. Крайне, однозначно отрицательные. И цифровой код тот же самый – тетушка не поленилась убедиться в этом и подползла к телевизору, вцепившись сильной рукой в латунную ручку. Совпадают все двенадцать цифр. Эта модель, не будучи правильно заземленной, уже послужила причиной смерти одного мужчины и одного ребенка.

Некоторое время старая леди тупо переводила взгляд с журнальной страницы на телевизор и обратно, а потом вдруг радостно воскликнула, отшвырнув журнал подальше:

– О, так вот оно что!

Добрый мальчик Хьюберт долго лелеял ненависть в том дальнем уголке сердца, где полагалось бы быть сладкому кефиру. И вот до чего он додумался! Он знал, что между ней и телевизором существует незримая, но прочная связь, и вдруг в один прекрасный день – четыре месяца назад? или пять? – он услышал в новостях про опасную модель. Ох, как он, должно быть, носился со своей идеей! Сколько же прошло времени, прежде чем она у него оформилась? Долго, наверное, он напрягал мозги, пока не выдумал такое утонченное зверство: испортить ее старый телевизор и заявить, что починить его невозможно. Ох, малыш, ох, мой башковитый малыш, думала тетушка, постарался ты на славу.

В тот вечер впервые за долгие годы безжизненное лицо Хьюберта как бы осветилось, как будто под его кожей потекла свежая кровь. Тетушка была к нему добра. Несомненно, она измывалась над ним, но она была добра к нему.

Наутро, когда миссис Карстерс покинула комнату после обязательной уборки, тетушка Хьюберта порылась на своем верстаке и отыскала маленькую электрическую лампочку и два проводка около фута длиной. Она соединила проводки и проверила, действует ли лампочка. Потом, хихикая, несмотря на острую боль, которой всегда сопровождались физические усилия, она забралась в кресло-каталку, подъехала к углу комнаты и присоединила один конец провода к трубе батареи, а другой – к металлическому боку нового телевизора.

Ничего не произошло.

При помощи пульта дистанционного управления тетушка включила телевизор и опять соединила его с батареей.

Но лампа не загоралась. Телевизор был в порядке.

Бедный Хьюберт. Незадачливый Хьюберт.

Несколько секунд она, невзирая на боль, полулежала в своем кресле и тихо качала головой, исполненная жалости к племяннику. Выбрать телевизор, способный нести смерть, поставить его у ее кровати... И обсасывать в своем хилом мозгу одну-единственную жалкую мысль: "Может, она как-нибудь..."

Ох, как ему не повезло! Неужто он не знает, что убивает только разряд, пронизывающий все тело? Вот если встать босыми ногами в лужу, желательно на железную крышку люка, и засунуть нос в электрогенератор, тогда, может быть... Или взяться за водопроводный кран и сунуть мокрый палец другой руки в розетку... В этом случае еще можно на что-то рассчитывать. Но Хьюберт, по-видимому, разделял заблуждение большинства насчет того, что убить может и ток, прошедший через палец. Или же он вовсе положился на волю случая.

Забравшись опять в постель и как следует отдохнув от тяжких трудов, она вновь с жалостью и нежностью подумала о Хьюберте. Он так старался... Не говоря уже о том, что ему пришлось таскать телевизоры по лестнице вверх и вниз. По-своему мысль была не так уж плоха. Только следовало знать, как действовать.

Она весь день лежала и думала о племяннике и его поступке. Когда она приняла окончательное решение, то почувствовала, что стрелки часов ползут непростительно медленно. О, как ей хотелось, чтобы он сию секунду был рядом! Вселенная заиграла перед ней яркими красками, а она-то и не подозревала, каким серым было до тех пор ее существование. Но теперь мрак рассеялся, и перед ней возник самый замечательный, самый роскошный план, который ей предстояло осуществить.

Нужно помочь Хьюберту.

Он сам не справится. Его нужно подготовить, все рассчитать за него, все организовать. Более того, он должен думать, что действует без посторонней помощи. Раз он взял на себя такой труд, значит, ему очень хочется достичь цели. Но он не получит должного удовлетворения, если не будет уверен в том, что сделал все от начала до конца собственными руками.

Когда он вечером поднялся к ней, она говорила с ним нарочито резко и грубо, чтобы он ничего не заподозрил. А потом она приступила к делу. – Хьюберт! – сказала она тоном, который означал: "Тебе пора поработать". Хьюберт неохотно поднялся.

– Кольцо! – Она указала на подвешенное к потолку кожаное кольцо, через которое была пропущена веревка. – Веревка чересчур натягивается.

Хьюберт посмотрел.

– Выглядит нормально.

– Ну да, тебе же не приходится этим пользоваться. В общем, повесь сюда что-нибудь, что не тянется.

Хьюберт наморщил лоб. Тетушка решила, что он похож на беззубого, силящегося справиться с хорошо прожаренным бифштексом.

– Цепочка, – наконец произнес он.

Она заворчала. Цепочка будет греметь. Проволока когда-нибудь да порвется. И в конце концов она искусно подвела Хьюберта к мысли о медном шнуре, который надо будет чем-нибудь оплести. Это красиво и удобно. Подобно Сократу, она задавала племяннику множество наводящих вопросов, пока не натолкнула его на идею двух прочных колец, прикрепленных к потолку, одно над кроватью, другое в углу. Медный провод должен был быть натянут между ними и прикреплен к чему-нибудь прочному. Хьюберт прилежно записал все, что нужно купить, и провел незабываемую ночь в предвкушении следующего дня. Работа, однако, растянулась на трое суток, но все-таки была закончена. А тетушка тешила себя сладкой и притом верной мыслью, что ее племянничек пока не догадывается, насколько хорошо медный провод вписывается в "его" смелый план. Она представляла себе в красках, какая у него будет улыбка, когда его наконец озарит. Как он будет горд собой, какие надежды заиграют перед ним! Вот это, думала она, и есть настоящая жизнь. Разве могла бы женщина (тетушка нередко в мыслях сравнивала себя с просто "женщинами"), способная, как считается, на всяческие хитроумные уловки, методично, шаг за шагом, нет, дюйм за дюймом провести овечку мужского пола по проложенной ею самой тропе, чтобы он при этом думал, что идет сам, без всякого поводыря?

Много лет ей не доводилось испытывать такого подъема. Она чувствовала себя блестяще. Ей было хорошо. Так хорошо, что она позволила себе двухдневный отдых. Она просто лежала на спине и с наслаждением обдумывала следующий шаг, который предпримет всемогущий мужчина – повелитель своей судьбы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю