Текст книги "Проклята луной (ЛП)"
Автор книги: Татьяна Зингер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Сергей в отъезде, ему достаточно оставить записку на столике в прихожей. Извиниться, пожелать удачи и попросить не искать её. Возможно, когда-нибудь она вернется, и они заживут как прежде либо разведутся навсегда. Когда-нибудь, но не сейчас.
Ева вызвала такси, которое отвезло её на вокзал. Там она глянула на расписание поездов и выбрала первый попавшийся. Купила билет до конечной станции.
Чутье подсказало, что пора выходить, когда туманная ночь сменилась рассветом. Ева вытащила чемодан на глухой полустанок, окруженный осинами. По единственной вытоптанной тропке плутала не меньше часа. Ухали совы, стрекотали ночные цикады. Ветер напевал колыбельную.
Этот дом на окраине давно пустовал. Когда-то в нем обитала ведьма (об этом Ева узнала позже), и местные жители не решались нарушать покой пугающих стен. Даже бомжи не забредали сюда на ночлег. Говорили, им на грудь ночью что-то давит.
Ева отворила скрипящую дверь. Вдохнула пыльный воздух. Прикрыв веки, вслушалась в тишину.
– Я дома, – улыбнулась сама себе.
И стены задрожали, приветствуя хозяйку.
10.
Ева обжилась в старой лачуге, потратив на нее массу времени и средств. Сменила абсолютно всё: обои, полы, проводку, мебель. Новый дом, точная копия старого, был выложен заново по камешку, по дощечке. Вместо строителей Ева наняла местных жителей, посему мужики боготворили «эту чокнутую». Разрешения жить в доме у нее никто не спросил. Пущай живет где угодно, главное, чтоб заработок давала.
Её появление стало сенсацией. О ней судачили, к ней заходили «на чашечку чая» и вынюхивали постыдные тайны. А Ева, к сожалению, на вид была совершенно приличной.
– Девка-то ладная, да затворница. Явно чой-то скрывает, – шептались старушки на лавочках, не стыдясь того, что «девка» их слышит. – Прибила, что ль, кого-то али ещё чего натворила дурного?
О Еве тотчас сложили миллионы сплетен и легенд: и про муженька, и про брошенных малышей кукушкой-матерью, и про какие-то мошенничества с валютой. Ева не отрицала, но и не подтверждала. Отшучивалась да переводила разговор.
В деревне Залесье не происходило ничего. Никто не рождался и не умирал, не женился и не разводился. Время тут остановилось. До ближайшего райцентра – три часа пути пешком или полчаса на автобусе, который ходит трижды в день. Передвижной магазин приезжает два раза в неделю, да и цены там по деревенским меркам неподъемные. Жители прокармливали себя самостоятельно. Ева с удовольствием покупала у бабы Марины крупные яйца, у пухлой Ирины желтые сливки, в которых стояла ложка. Что-то брала в магазине, ну и в райцентр каталась за необходимым минимумом. Старалась не шиковать, чтобы хватило накоплений.
Туалет стоял на улице и шатался от любого дуновения ветра, душа в доме отродясь не водилось. Ева привыкла мыться в бане у Ирины за шоколадку. Ирина как-то сразу сроднилась с «городской чудачкой» и назвала их подружками.
То, что творилось в душе «подружки», отпугнуло бы добросердечную Ирину, но Ева ей не открывалась.
– Я от мужа сбежала, – «призналась» она по секрету, после сотого выпытывания Ириной деталей переезда. – Мы с ним характерами не сошлись, но он никак не отпускал от себя. А я не выдержала и слиняла.
– Небось колотил?
– Ну… – Ева задумалась. – Бывало.
– Ты б лучше не деру от него дала, а ему по кочерыжке.
Ирина стукнула кулаком по столу, и тот застонал. Да, если такая вдарит, мужику сладко не придется. В ней же килограмм сто чистого веса, причем ни одного лишнего грамма. Все родные и глубокоуважаемые.
Но Еву она жалела всей своей простецкой жалостью, помогала, чем умела. А Еве она понравилась. Добрая, честная, без злобы. Ирина была хороша, кровь с молоком. Пухлые щечки, округлые бедра, необъятный бюст. Она будто сошла с полотен Тициана. Одинокая красавица, потому что деревня вымирала, а городские мужчины редко заезжали сюда.
С прочими соседями тоже приходилось находить общий язык. В деревне иначе нельзя. Тут или ты со всеми, или тебя нет. И случись что – никто не поможет. Поэтому Ева пыталась казаться общительной. Если в райцентр собралась – спросит, не нужно ли кому-то заехать в магазины. На праздники ходила, пусть и отсиживалась в уголке. От рюмки не отказывалась, с мужиками чокалась, хвалила хозяйские разносолы.
А животные её так и не полюбили. Деревенская живность обходила Евин дом за километр – впрочем, Ирина рассказывала, что та и раньше недолюбливала проклятый участок.
С весны, когда зацвели первые травы, Ева взялась изучать лес. Тот успокаивал как мамина колыбельная. Ева прижималась макушкой к шершавой коре дубов, и сердце переставало сочиться ядом. По наитию она собирала коренья и ягоды. Не варила из них ничего, разумеется, но высушивала на чердаке. Дом дышал травами.
Мир совершенно иной без компьютера и телефона. А в Залесье он особенно чистый, незамутненный ничем фальшивым. У селян стояли телевизоры, но Еве тот был ни к чему. Что она в нем не видывала? Склок да лживых расследований? Её всё устраивало.
Она бы так и обитала, ни о чем не тревожась, если бы не приехал Макс.
11.
Баба Марина с единственной дочерью рассорилась много лет назад. Что они не поделили, неизвестно, но баба Марина слышать о дочке не желала, как и о внуке. Поэтому когда тот заявился в деревню с рюкзаком за плечами – на порог не пустила. Теперь он сидел на своем рюкзаке прямо у бабкиных ворот и, по словам Ирины, «крутил какую-то черную фиговину» в руках.
– Бабка наша хороша. Ты слыхала, какими она его словечками крыла? – гоготала Ирина, попивая чай на неухоженной Евиной кухоньке. Чистоту Ева навела, а уюта не добавила. – А тряпкой как отходила! Ох, Евка, жаль, ты не смотрела!
Ирина, отдернув занавеску, давно пялилась в окно. Дом бабы Марины стоял как раз напротив лачуги Евы.
– А красивый, – протянула с огорчением. – Думаешь, глянет на меня или нет? Чего он эту фиговину вертит? Фотоаппарат, что ль?
– Ты его пригласи на чашечку кофе с ночевкой – точно глянет. Всё равно ему идти некуда, – посоветовала Ева. – Заодно про фиговину спросишь.
Она в окно не выглядывала и энтузиазма Ирины не разделяла. Для той любой представитель мужского пола хорош, будь он хоть косой, хоть однорукий.
– Ты права! – Ирина брякнула чашкой. – Пожелай мне удачи!
Она с грациозностью лани, но топая как слон, вылетела за порог. Ева откинулась на стуле, прикрывая веки. Клонило в сон и болело в темечке. Перед глазами бегали назойливые мушки. К грозе.
Дверь протяжно скрипнула. Ева приоткрыла правый глаз. Судя по озадаченной мордашке Ирины, знакомство с симпатичным внуком не сложилось.
– Сказал, что не хочет меня стеснять, – горько отрапортовала та. – И сидит дальше. Стеснять – удумал тоже! Его от чистого сердца приглашают, а он… Я б пирожков напекла. Кто ж в здравом уме моих пирожков отказывается, а?
Ева неопределенно пожала плечами. Ирины иногда слишком много. Наверняка поперла танком на паренька: пирожки, гости, ночевка. Неудивительно, что он струхнул и предпочел спать на земле, чем в её доме…
Ирина скоро ушла, огорченная провалом. Вовремя. Небо укрылось дождевым сумраком, и грянул гром. Молнии, сверкая, освещали Залесье, погруженное в чернильную тьму. Ливень забился в стекла.
Ева выбежала на крыльцо за оставленной курткой.
Серебряные всполохи озарили одинокую мужскую фигуру, сидящую у забора соседского дома.
– Иди сюда! – сложив ладони лодочкой, крикнула Ева.
Фигура её заметила, рванула в калитке, волоча за собой рюкзак.
Он представился набегу, влетая на веранду:
– Ты чудо, а я Макс!
И стянул насквозь промокшие кеды. Ева отправила гостя переодеваться, а сама заварила травяного отвара. В травках она мало-мальски разбиралась, мяту от полыни отличать научилась.
Макс, укутанный в шерстяной плед, дрожал. Вся его одежда, включая нижнее белье, висела на электрическом обогревателе. Тряпичный рюкзак, тоже промокший, обсыхал рядом.
– Неужели никто не предложил ночлега? – поразилась Ева, переливай отвар в кружку. Макс обхватил ту и прижал к груди.
Допустим, Ирину он отверг. Но в Залесье люд гостеприимный, тем более приютить внука бабы Марины – это не только сделать доброе дело, но и разведать какие-нибудь слухи.
– Тетка одна приглашала. Но я по дурости отказался, а номер дома-то не узнал. Ну а потом резко погода испортилась, и народ разбежался. К кому ломиться? Я ж полный неудачник. Ехал к вам полями какими-то, так машина увязла на полпути. А в ней все шмотки.
«Ты, главное, Ирину теткой при ней не назови, – усмехнулась Ева. – Она такого оскорбления не перенесет».
Кружка ходила ходуном в трясущихся руках Макса. Зуб на зуб не попадал. Ева подлила кипятка и, помассировав виски, попросила чувствовать себя как дома. Ухаживать за гостем она была не в состоянии – голова трещала. Гость оказался вполне самостоятельный и даже нагловатый. Залез в холодильник, сварганил бутерброд. Пошарил по шкафчикам в поисках майонеза, которого у Евы не водилось. Когда на тарелке остались одни крошки, Макс сыто зевнул.
– Только бы фотоаппарат не пострадал, – сетовал он, отжимая насквозь мокрый чехол.
Кнопка включения загорелась, по черному экрану поползли буквы. Макс дождался, когда появится изображение, посмотрел в объектив и облегченно выдохнул. Следом осмотрел телефон. Всё исправно работало.
– Надеюсь, завтра бабка перестанет выкаблучиваться. Я ей лекарств привез. – Макс постучал по боковому кармашку рюкзака.
Ева постелила гостю на узеньком диване-книжке в спаленке, а сама улеглась на кухонном полу. Дом не был приспособлен под гостей, посему, где нашлось спальное место, там и спишь. Ей многого не надо.
12.
Она позвала его сама. Невиданное дело! Жертва зовет убийцу. Овца жаждет быть съеденной волком. Но она звала, и он пришел… Неприлично не ответить на приглашение.
Она живет в деревянном доме в неприметной деревушке. На втором этаже разводит воронов и читает людские судьбы по их перьям. К ней обращаются редко – боятся. Единственная дочь, ошибка молодости, уехала в Израиль прочь от мамаши-ведьмы десять лет назад. Она совсем одна, на улице бывает редко, ни с кем не общается. Её смерть заметят не скоро.
Он проходит мимо маленького озерца, по которому кружат утки. Птицы чувствует его, разлетаются, истошно крякая что-то на своем утином. Он улыбается – глупые птицы предупреждают ведьму о госте.
Когда он входит, она курит за кухонным столом. Её улыбка широкая, точно ведьма повстречала доброго друга.
– Так вот ты какой. Почему так долго?
– Тебе не терпится умереть? – отвечает он с непониманием.
Что может быть лучше жизни?
– Небеса сообщили, что моя песня обрывается сегодня – а я не спорю с всевышними.
Она начинает петь что-то нелепое, какую-то детскую считалочку. И когда он ударяет её по затылку, и когда всаживает нож под ребро – она поет. Замолкает только, когда он оканчивает чертить улыбку от уха до уха. Нити, яркие-яркие, тянутся к нему. Он их нежно обхватывает пальцами, перебирает точно струны.
Её агония будет длиться долго. Он примет ведьмовские силы до капли.
Раз-два-три-четыре-пять. Негде зайчику скакать…
На втором этаже в стены бьются птицы. Каркают так, словно гибнут вместе с хозяйкой. А они и гибнут. Ломятся в стекла, царапают половицы. Но неминуемо затихают. Он приоткрывает дверь, ведущую в их обитель. Пол усыпан скрюченными тельцами, бьющимися в последнем припадке. Единственный живой ворон надрывно кашляет как умирающий старик.
Он наступает на него ботинком, прерывая мучения. Хруст костей, и всё. Долгожданная тишина.
Всюду ходит волк-волк. Он зубами щелк-щелк…
Идиотская считалочка разносится со всех сторон. Он не выдерживает, набирает перьев с пола и запихивает их в глотку ведьме.
Но пение не утихает, сводит с ума.
К тому же в его голове кто-то роется. Он чувствует стороннее присутствие. Этот кто-то дышит вместе с ним и смотрит его глазами. У него нет облика, но пахнет он цитрусом. Какая-то ведьма.
…Она умирает недолго, дня три. Он много курит, мало ест и не выходит за ворота. И всё же его присутствие успевают заметить. Назойливые старухи ломятся к ведьме. Он представляется перед соседями внуком и отводит им взгляд. Они никогда не запомнит ни его лица, ни голоса. Забудут, едва он уйдет.
Нити меркнут, истончаются. Не истинная ведьма, так, полукровка. Дальше тянуть из неё энергию – себе же вредить. Он обрывает её мучения одним ударом в грудь. Тело вздрагивает и опадает.
А в ушах – дурацкая считалочка.
13.
Ей давно ничего не снилось. Пустота, наполненная монотонной тишиной, – максимум, что происходило во сне. А теперь… Ева, как в прежние времена, отпивалась водой. Небо светлело, стряхнув с себя звездное покрывало. От непогоды не осталось и напоминания.
«А мы спрячемся в кусты, – било по затылку насмешливое. – Прячься, заинька, и ты».
Ведьмаку известно, что она следит за ним. Правда, ни он, ни она не знают, как Ева это делает. Но ведьмак может разгадать быстрее. И вычислить её. И поймать.
Ева помотала головой. Поставила кружку у мойки, но та соскользнула и с грохотом упала в раковину. На звук выбрался взъерошенный Макс в одних черных трусах-боксерах.
– Не спится?
– Извини, если разбудила. Постараюсь быть тише.
Но Макс не ушел, а щелкнул выключателем. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.
– На тебе лица нет, – с видом заядлого детектива сказал Макс. – Кошмары мучают?
– Типа того.
– Остаться? – участливо предложил он.
Ева хотела отказаться, но вдруг кивнула. Рядом с ним она почувствовала себя спокойнее. Как в отчем доме. Тепло и уют, укутывающие в теплый плед. Макс располагал к себе.
– Не подумай плохого, просто мне одиноко, – поморщилась она.
– Я знаю прекрасное лекарство от одиночества, – заулыбался этот странный человек, появившийся из неоткуда.
– Какое?
Вместо ответа он поднял указательный палец и убежал в комнату. Вернулся с бутылкой клюквенной настойки.
– О, ядреная штука. Бабке вез в подарок. Посуда есть? – и, не дожидаясь, достал с сушилки два стакана.
Макс разлил розоватую жидкость до середины. Жестом заправского бармена подтолкнул один стакан к Еве. Из второго отхлебнул сам.
– А теперь вещай, что тебе снится. Да поподробнее, я страсть как люблю страшилки!
Глоток опалил горло, пламенем выжег путь до желудка. В голове просветлело. Почему-то Ева заговорила. Разумеется, только про сон: о воронах, перьях, считалке и перерезанном горле. Макс завороженно выслушал, почесал в затылке.
– Хорош сюжетец. – Он смешно сощурил левый глаз. – Кстати, у тебя знакомое лицо. Ты не актриса часом?
Какая из неё актриса. Так, неудачница, беглянка, а по совместительству ведьма.
Они просидели всю ночь и целое утро. Давно проснулись селяне. Замычали коровы. Просигналил грузовик, оповещая о приезде передвижного магазина. Распогодилось, и жирное солнце взгромоздилось на синем небосклоне. Настойка кончилась, а Ева с Максом всё болтали и не могли наговориться. Ни разу не возникло неловкой паузы.
Он был по-особенному привлекательный. Светловолосый и сероглазый. Светлый и очень теплый, солнечный. Взгляд хитрющий, подбородок острый. Макс носил (как выяснилось, когда он всё же оделся) футболки с цветными рисунками, поверх которых надевал клетчатые рубашки. Мальчишка. Подросток в теле двадцатипятилетнего парня.
Они улеглись на диване-книжке, потому что Макс запретил спать на полу. Он обхватил ладонь Евы и потянул за собой. Голова была ватная, но Еве нравилось тепло рук и жар, исходящий от тела. И то, как Макс покрывал её кожу поцелуями. И его тяжелое дыхание. И даже скрип дивана. Когда всё кончилось, она, сама того не понимая, обняла Макса да так и задремала, уткнувшись в его спину. Он сквозь сон довольно хмыкнул.
Наивный мальчик и не догадывался, какая темная девочка ему досталась.
14.
Баба Марина внука пустила. Нехотя, костеря и его, и его родительницу, и каких-то непонятных людей, ругаясь на весь двор, но впустила. Ева подсматривала за сценой примирения через занавеску как школьница. Макс вкатил чемодан в дом бабки, та, взявшись за поясницу, поднялась по ступенькам и хлопнула дверью.
Тут-то Ева и испугалась. По-настоящему, дико, до изжоги в желудке и кома в горле. Она осталась одна.
Почему эти сны вернулись? Вещие ли они? Как проверить?
Нет, дома можно сойти с ума от паники. Ева быстренько оделась и выбежала во двор.
Ирина копалась в морковных грядках, кряхтя и охая. Волосы её были перетянуты косынкой, а ноги обуты в галоши. Лицо перепачкано землей. Истинная деревенская жительница, как с картинки.
– Не помешаю?
– Заходи, лежебока, – вместо приветствия сказала Ирина, не оборачиваясь. – Пока некоторые королевны посапывают до обеда, я вся упарилась. С утра на огород побежала с картошкой возиться, до обеда копошилась там как крот какой-нибудь. К тебе думала зайти на минутку, в райцентр позвать, а ты дрыхла вовсю.
Ева смутилась. Про ночь вдвоем с Максом ей не хотелось признаваться. Как-то оно всё неправильно вышло и спонтанно. Нет, Ирина тоже собиралась пригласить его на чай. Но то чай, а тут… Тьфу, поддалась как малолетка, честное слово.
– Не поделишься интернетом? – попросила Ева, потирая предательски покрасневшие щеки.
– Да запросто, – лениво отозвалась Ирина.
Она исчезла в доме и вернулась спустя пару минут с допотопным ноутбуком. Пухлый, тяжелый, весь исцарапанный, но живой. Ирина как-то хвалилась, что купила его лет десять назад и с тех пор бед не знала. «Не то, что нынешняя молодежь. Вон Ленка прикупила своему сыну этот, как его, планшет, а эта доска разделочная через год развалилась».
Откуда же была убитая женщина? Ведьмак проговаривал про себя название деревни. По звучанию походило на «веретено». Веретенное? Веретёнки? Интернет ловился плохенький, модемный, но карта, помедлив, открылась. Ева вбила в поиск первые буквы. Всего в России нашлось штук тридцать схожих названий. Да так можно всю жизнь кататься по селам в поисках нужного!
– Ты чего? – всполошилась Ирина. – Эй, очнись. Побледнела вся.
– Всё в порядке, – вымученно улыбнулась Ева.
Что же там было особенного? Ева сдавила виски пальцами. Над головами крякнула одинокая чайка. Точно!
Если на секунду поверить в то, что сон был вещим, то рядом с домом находилось озерце с утками. Ну же, где тут озера? Есть!
Ева хлопнула ладонью по колену. Вот и деревня Веретенное, вот и озеро. Дорога займет всего часов восемь, если успеть сначала на электричку, а потом на поезд.
– Не получится сегодня в райцентр, – притворно вздохнула Ева. – У меня важные дела.
– Деловая выискалась, – Ирина обтерла ладони о фартук. – Иди уж, мадама.
Ева в рекордные сроки собрала сумку и, вытащив из загашника несколько тысяч, вылетела на улицу. Дневной автобус отправляется через пять минут. До центра деревни – ровно пять, если пробежаться. Уже запирая дверь, она услышала за спиной:
– Уходишь? А я думал, покажешь мне окрестности. Сделаем парочку фотографий. Не?
От неожиданности Ева подскочила. Опершись на низенький забор, стоял Макс. Он похлопал по увесистому фотоаппарату, висящему за шнурок на шее.
Ева бы с удовольствием показала ему что угодно, но позже!
– Срочно уезжаю. Потом, ладно?
– Хорошо, – не стал спорить тот. – Тебя подбросить? Мне мужики машину вытянули.
Ева закивала головой. Если он довезет её до платформы, она успеет на электричку. В старенькой «Хонде» Макса пахло терпким одеколоном и почему-то кока колой. Он включил радио, и из колонок заиграла какая-то веселая зарубежная мелодия. Макс подпевал ей, насвистывая в такт, а Ева постоянно поглядывала на время. Только бы не опоздать.
«Хонда» остановилась у платформы, Ева метнулась по ступенькам, забыв поблагодарить Макса. Тут же показалась электричка. Лишь когда запрыгнула внутрь, Ева позволила себе выдохнуть от облегчения. Успела!
А куда, собственно, спешила? Что если сон – это только сон? И нормально всё с той теткой. Да и не живет она ни в каком Веретенном у озера. И вообще не живет. Зачем Ева едет незнамо куда? Неужели ей нечем заняться?
Ева тряхнула головой, отгоняя сомнения. Надо проверить. Если бы все сны были обманом, не произошло бы ничего из того, что произошло.
Дом стоял на самой окраине убитого годами селеньица из нескольких чахлых домишек, в которых жили не менее чахлые бабульки. Во всем ощущалось запустенье: в покошенных сарайчиках и сломанных заборах. Нечищеные дорожки и не крашенные стены. Ева увидела двухэтажный грязно-зеленый дом из своего кошмара. На душе стало тревожно и горько. Значит, не просто сон…
– Ты куда? – донеслось из-за спины бойкое.
– К… – Черт, как же звали ту ведьму? – Анне Марковне.
– А ты ей кто будешь? – недобро спросила тощенькая старушка, шмыгнув меж Евой и калиткой. Она уперла руки в бока, приобретая грозный вид.
– Внучка я её, – не моргнув глазом, ответила Ева.
Мало ли, сколько у этой Анны Марковны внуков. Увы, старушка не поверила, оглядела придирчиво.
– Была у Анки дочь беспутная. Скольких же она нарожала… – словно сомневалась старушка. – Нет, ну пущу тебя. Анка не любит, когда к ней шастают. Ходил тут один, всё ластился к ней. Тоже внучком звался. Теперь ты приперлась. Что, на хату бабкину позарились? Ну-ка кыш отсюда! Захочет пригласить тебя – встретит самолично. Я прослежу, чтоб не травили старухе душу. Внучата.
Ева спорить не стала. Она только сейчас поняла, что если ведьма мертва, идти в дом у всех на виду опасно. Старушка эта непременно припомнит Еву – вон она её изучает как, во всех деталях. И полиции, когда та придет, все эти детали будут озвучены.
Кстати, а если предположить, что Ева видела давнее прошлое: недельной или месячной давности? Нет, не складывается! Почему тогда эта старушка считает Анну Марковну живой?
Селянка провожала Еву взглядом, от которого щипало лопатки.
15.
Ночь укутала Веретенное покрывалом тьмы. Первые звезды проступили серебристыми точками. Стрекотали цикады. Запах черемухи дурманил сознание. Ева пробиралась от забора к забору, пряталась у деревьев и старалась не наступать на ветки или палую листву. Деревня спала. В окнах не горели огни, не перешептывались загулявшие жители.
Калитка поддалась, стоило её коснуться. Не заперта. Ева аккуратно тронула дверь, и та открылась с легким приветственным скрипом. Темно так, что вытяни ладонь – не разглядишь. Включив на телефоне фонарик, Ева осветила предбанник. Прошлась по узенькой веранде и оказалась на кухне.
Здесь правила смерть. Не нужно видеть, чтобы чувствовать её повсюду. И запах: сладкий, приторный, тошнотворный. Луч фонарика метнулся вниз, к обезображенному телу. Он высветил разрезанное горло и глаза, полные насмешки. Ева отшатнулась. От увиденного содержимое желудка попросилось наружу.
«А мы спрячемся в кусты. Прячься, заинька, и ты». Словно предостережение. Еве надо убегать, пока серый волк её не поймал. Прячься, глупая! Но куда?
Где искать улики, да и есть ли они тут вообще?
Ева бегло огляделась, метнулась на второй этаж к мертвым воронам. Высветила пол под тушками, но никаких следов или посторонних вещей (по крайней мере, заметных невооруженным глазом) не нашла. Вернулась на кухню. А чего она, собственно, ожидала? Плаката на всю стену с адресом маньяка?
Луч света коснулся полупустой чашки на столе, пачки ментоловых сигарет. В блюдце, служащем пепельницей, лежали окурки. Ева подошла ближе, переступив через мертвое тело. Покопалась в тех. Есть! Окурки отличались. На ментоловых – губная помада. Другие чисты. Вокруг фильтра тонкая серебряная полоска и название марки. Итак, убийца курил «Парламент».
Можно отдать навести на окурки полицейских, но Ева почему-то была уверена: ничего те не сделают. Это только в фильмах у стражей порядка есть всякие заумные приборы, считывающие ДНК и прочее. А в реальности… Нет, пусть они, конечно, лежат, Ева их не заберет. Но свяжет ли полиция их с убийцей, а если да, то вычислит ли по ним ведьмака, способного наводить забытье на обычных людей? Маловероятно.
– Я постараюсь отомстить, – шепнула Ева на прощание мертвому телу и прикрыла за собой дверь.
Родной дом встретил её густой тишиной в полдень следующего дня. Чего-то здесь не хватало, только чего? Ева легла на постель, совершенно измотанная, и вжалась носом в подушку. Терпкий мужской аромат выбил дыхание. Невероятно вкусный, засасывающий запах.
Да почему же она думает о нем?! Не об аромате, а о его владельце… Непривычное Еве чувство, от которого немели пальцы, а сердце трепетало, расползалось по душе. Она никогда ни в кого не влюблялась. Ну, в школе, конечно, мечтала о старшеклассниках, но не более того. С Олегом связалась из корысти – отрывалась за нищенские годы. Сергея Ева полюбила, но иной любовью: вдумчивой и серьезной. А так, чтобы мечтательно обнимать подушку, – такое впервые.
Как назло, в дверь постучали, едва она, довольно лыбясь, прикрыла веки.
«Ну его», – Ева перевернулась на другой бок.
Назойливый стук не прекращался. Ева встала, кряхтя и позевывая. На пороге мялась Ирина, занявшая весь проход своей монументальной фигурой.
– Эй, красотка, – пробасила она, – там одежонка прикатила. Пошли мерить! Купим шмотья раз в десятилетку, себя побалуем.
Ева хотела отказаться, но решила, что согласиться легче, чем объяснять, почему это ей не нужна новая одежда. Ирина просто так не уйдет. Она считает Еву замкнутой и всеми путями старается вывести её в местный социум. Чей-то день рождения – айда туда. В райцентр приехал артист – живо к нему. И плевать, что у артиста ни голоса, ни харизмы, а на дне рождении к приходу Евы все уже вдрызг пьяны.
Разумеется, в фургоне «Газели» не завалялось ни одной стоящей вещицы. Безразмерного шмотья аляповатой расцветки, которое щербатая продавщица усердно втюхивала деревенским, навалом, а чем-то приличным даже не пахло.
– Берите-берите, меня вспоминать добрым словом будете, – заверяла она Ирину, пытающуюся влезть в ярко-желтую юбку.
Ирина повздыхала, покрутилась у зеркала, опять повздыхала. Выглядела она, мягко говоря, не очень: резинка-пояс сдавила бока, длина на ладонь ниже колена зрительно укорачивала ноги.
– Съездим в центр и купим одежду там, – успокоила её Ева.
– Тебе легко говорить, – всхлипнула Ирина. – На тебе вон как юбочки сидят замечательно, а мне с моей коровьей талией только в брезент заворачиваться. Да и куда мне их носить. Не на грядки же.
– Нормальная у тебя талия! Ну-ка хватит страдать. Я, может, за такую фигуру, как у тебя, всё бы отдала.
– Правда? – Ирина стерла выступающие слезинки рукавом.
Ева кивнула.
Они брели обратно медленно, никуда не торопясь. Ирина сетовала на жару, которая выжгла ей клубнику. Ева обмахивалась свернутой газетой. Солнце невыносимо пекло макушку, и накатывала зевота.
– Привет! – Из-за поворота вынырнул Макс и пошел по правую руку от Евы. – Как твои дела?
Ирина открыла рот, не понимая, её спрашивают или нет. Затем посмотрела на Еву, которая заметно стушевалась.
– Уже приехала? – допытывался Макс. – А мне не сказала.
– Так вы знакомы? – вмешалась Ирина, поджав губы.
– Угу, – смутилась как старшеклассница Ева.
Да что с ней такое?! Почему она стесняется? Парень как парень, ничего необычного. Сергей и то импозантнее был, с изюминкой и такой ухмылкой, от которой штабелями валились поклонницы. А Макс, он… простой.
– Оставлю вас, – Ирина свернула на первом же перекрестке. – Мне в огород надо. Ну, это, пока, что ль.
Возникла неловкая пауза. Ева проводила взглядом ссутулившуюся Ирину, у которой отняли крохотный шанс на любовь.
– Так как дела? – Макс по-свойски подмигнул.
– Всё отлично, – Ева выдавила улыбку.
Перед глазами стояла скрюченная воронья тушка и «Парламент» в пепельнице-блюдце.
– Можно к тебе вечером забежать? – Макс глянул на электронные наручные часы в ярко-синем корпусе. – Часиков в десять? У нас так хорошо получилось пообщаться, я бы хотел повторить. Ты плохого не подумай! – замахал он руками. – В плане общения хорошо получилось всё. Тьфу, и не только общения, но повторить хотел бы общение. А-а-а, что я несу!
Он смешно тряхнул головой. Ева хмыкнула.
– Если отвезешь меня до магазина, вечером я вся твоя.
Нестерпимо хотелось курить. И выпить чего-нибудь настолько крепкого, что отключило бы память. А лучшего собутыльника, чем Макс, представить сложно – с ним комфортно спиваться.
16.
В голове было пусто, перед глазами плыло. По телу растекалось тепло. Сколько же она выпила? Вроде пила меньше Макса, а он расслаблен в то время, как у нее подкашиваются ноги.
– Так, значит, ты самовольно заняла дом какой-то местной ведьмы и тунеядствуешь тут? – хмыкнул Макс и добавил: – Мне бабка всё про всех рассказала. Ты, говорит, ничем не занимаешься, а денег куры не клюют. Признавайся, чем промышляешь? Уж не черной ли магией?
«Ты недалек от истины», – подумала Ева и натужно засмеялась.
– Чернее самой ночи. У-у-у.
Она изобразила страшную (как ей показалось) гримасу. Макс отшатнулся в шуточном испуге.
– О, великая колдунья, когда ты покажешь мне окрестности?
– Да покажу я, отстань только! Сдались они тебе?
На сковородке скворчала поздняя яичница. Её бы снять с огня, да ноги совсем ватные. Ева тоскливо глянула в сторону плиты, и Макс, поняв намек, поднялся со стула и разложил яичницу по тарелкам. Он чувствовал себя хозяином, спокойно копался в ящичках, а Ева не запрещала. Пусть копается, так как-то домашнее.
Спина у него широкая, под рубашкой перекатываются мышцы. Худой, но симпатичный.
– На чем мы остановились? – он отрезал вилкой кусок и запихнул в рот. – Ах, да. Мне по работе надо. Фоток наделать и всё такое прочее.
– Ты, кстати, кем работаешь? – Ева поковырялась в тарелке, но аппетита не было. Как в него влезает столько еды? Буквально полчаса назад они доели бутерброды, а он опять голодный.
Макс, задумавшись, почесал затылок.
– Как бы тебе сказать, – начал он. – Если по-простому, то фотографом в одном журнальчике. Ну-у, – прикусил губу, – о природе, о жизни, о быте. Скукота смертная, но для начала карьеры – самое оно. Мне шеф дал задание зафоткать местные просторы. Как там поэт писал? А! Эти бедные селения, эта скудная природа… – процитировал и склонился в полупоклоне.
Они вновь проболтали до рассвета и, уже ложась в постель, договорились встать пораньше, чтобы запечатлеть местные красоты при свете восходящего солнца. Разумеется, пораньше не получилось…
Как Ева и предполагала, фотографировать в их деревне было нечего. Вон пасется стадо коров. Вон старик Митрофан выгуливает коз. Всеобщая любимица одноухая Жучка обгрызает кость. Зеленеющей полосой тянутся засеянные поля, заканчиваясь где-то за горизонтом. У пугала, зовущегося Степаном, вороны выклевывают глаза-пуговицы. Между тем, Макс щелкал то одно, то второе. И яблони в молодых зеленых яблочках, и кусты малины, и неспелую сливу.
– Улыбнись! – то и дело говорил он Еве, и та строила какую-нибудь мину.
