Текст книги "Все оттенки черного"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Щелк! – Колосов на ходу отстегнул псевдонаручники со своего запястья. (Браво ребяткам из оперативно-технического! Каких только хитрых штук не взято ими на вооружение!) Подмяв с лета под себя Кренделя, оказывавшего вялое и робкое сопротивление по причине хрупкого сложения, он намертво приковал его к ручке кейса с деньгами, помеченными спецсредством. Не зная специального секрета, эти псевдонаручники невозможно было одолеть не только самостоятельно, но и даже при помощи используемого в таких случаях ключа.

Впоследствии сотрудники РУБОП предъявили Кренделя понятым и засняли на видеокамеру именно в таком позорном виде: он держал проклятый кейс в левой руке, а правой сучил, дергал, словно надеялся порвать эти сучьи ментовские кандалы!

Но на столь триумфальной ноте операция «Желтый чемоданчик» не закончилась. Дальнейшие события стали весьма и весьма драматическими, если не сказать громче – героическим апофеозом.

Кабинет дирекции «колбасного цеха» наполнился народом: омоновцы в камуфляже и черных масках, сотрудники РУБОП, понятые. За дверью и внизу все еще слышался грохот: видимо, разгулявшийся не на шутку ОМОН крушил лотки с фаршем и гигантские мясорубки, гоняясь за последними строптивцами, оказывавшими «злостное неповиновение сотрудникам правоохранительных органов».

В этой веселой суете Обухов подошел к Колосову, сердечно обнял его за плечи – ну, вроде два боевых корешка после успешного завершения операции приветствуют друг друга скупо, по-мужски… Никита почувствовал, что ему под куртку за ремень брюк тихо сунули ствол. Оружие было заряжено холостыми. Но в тот момент в кабинете знали про то лишь они с Генкой, да еще один человечек, задействованный в предстоящей «инсценировке».

Сотрудники РУБОП занялись «сбором и документированием всей полноты собранных по делу улик». Позвякивающий кандалами Крендель неожиданно обрел голос и заявил протест: мол, все это, граждане понятые, обман и провокация, а мне подавай адвоката сию секунду и немедленно! Обухов повел Модина к выходу, заверяя, что «как только деньги оформят в качестве вещественного доказательства, их тут же ему вернут». Они с Колосовым тихонько вывели Модина в коридор и направились было в цех. И вот тут-то и прогремело!

С верхнего пролета служебной лестницы неожиданно раздался пистолетный выстрел. А потом…

Этот «бросок тигра из засады» Обухов репетировал с пятью своими сотрудниками и наконец выбрал одного, самого талантливого, в оные годы учебы в Омской Высшей школе милиции игравшего в местном народном театре. Парню придали максимально устрашающий вид: это яростное и окровавленное полубезумное создание вроде бы только-только вырвалось из железных лап омоновца-костолома и горело одним лишь желанием: отомстить!

С истерическим криком «убью гадину!» (бог мой, сколько Обухов бился с этим восклицанием! Что они только с коллегой из народного театра не придумывали в качестве выходной реплики нового персонажа: и «предатель, иуда!», и «убью гниду!», и «кровью, падаль, захлебнешься!». Но остановились на более скромном и коротком в смысловом отношении варианте)… Итак, с таким криком создание, вооруженное пистолетом, ястребом спикировало с верхней ступеньки на насмерть перепуганного Модина.

Наперерез ему такими же ястребами полетели и сотрудники правоохранительных органов. Тела, как пишут в детективных романах, сшиблись в воздухе. И далее все было красиво, стильно и натурально: бросок, вопль боли и… Обухов кубарем катится по лестнице… Жестокая потасовка, удар под дых, еще удар, еще и… Треск сломанных, как спички, ребер и ног, вопль боли и… Модин, прилипший потной спиной к холодной стене, видит дуло вражеского пистолета, направленного прямо… прямо ему в лоб! Бросок Колосова на защиту, новый вопль боли, а потом… два одновременно прозвучавших выстрела. И дальше – тишина.

Модин медленно-медленно начал сползать по стене вниз, хватаясь за сердце. У его ног раскинулся, нет – распростерся бездыханный труп нападавшего бандита. Искаженное ужасом, залитое кровью лицо… И – КОЛОСОВ, мрачный как туча, «потрясенный случившимся» (как-никак он ведь только что собственноручно «пристрелил бандита», спасая потерпевшего от неминуемой и жестокой смерти), царским жестом прячущий пистолет. Вот он протянул руку охающему от боли Обухову, помогая подняться с пола, мельком глянул на убитого и…

Что там было дальше, Модин уже не видел. Начальник отдела убийств едва успел подхватить его под мышки. От всего пережитого владелец сети торговых павильонов по продаже стройматериалов лишился чувств.

Они с Генкой сокрушались: эх, переборщили! Не помер бы заявитель со страха. Но все обошлось. Врач «Скорой», спешно вызванной к Модину, впорол ему укол, привел в чувство, померил давление, посчитал пульс и заверил: ничего страшного, сердце в норме, отдышится мужик.

До самого вечера в АО «Альбатрос» шла рутинная следственно-оперативная работа. Дело у РУБОП завертелось на всю катушку. Но все дальнейшее по красновской братве Колосова уже интересовало мало: мавр сделал свое дело, мавр может…

А потом, уже под вечер, произошло то, ради чего, собственно, и был затеян весь этот авантюрный сыр-бор.

У Генки Обухова пропадал яркий режиссерский талант. В тот памятный вечер Колосов в этом окончательно убедился: по Обухову плакал МХАТ и вся система Станиславского. Как и сцену нападения, сцену установления доверительного контакта со свидетелем Обухов срежиссировал лично от первой до последней реплики.

Когда Колосов вошел в кабинет, где Модина только что допрашивали в качестве потерпевшего по делу, ОТ НЕГО ЗА ВЕРСТУ НЕСЛО СПИРТНЫМ. Это было непременное условие «спектакля». Обухов сам щедро поделился с начальником отдела убийств личными запасами. От выпитой водки Никита ощутил странный прилив вдохновения: ведь сейчас предстояло так оголтело врать этому деляге, который…

Тревожный, полный страха и… сострадания взгляд впился в него, едва лишь он перешагнул порог кабинета: Модин суетливо привстал, закивал головой, явно не зная, что сказать своему «спасителю» – этому хорошо долбанувшему сыщику, который…

– Тот человек… парень, что напал… что стрелял в меня… умер? Вот Геннадий Геннадьевич сказал, что он… что вы…

Колосов мрачно и скорбно кивнул головой: «кранты, мол, красновцу, отмучился». Сел, сгорбившись, за соседний стол. Обухов поднялся, тяжко вздохнул, хлопнул сослуживца по плечу: ничего, мол, крепись. Что в нашей жизни не случается…

– Ну, хватит на сегодня, – он глянул на часы. – Станислав Сергеевич, и вам, бедолаге, сегодня досталось. А вы ничего, молодцом держались, хвалю. Я тогда на вас попер буром, не держите уж зла. Ладно? Врач сказал, вам в таком состоянии лучше самому за руль не садиться. Сейчас в дежурке узнаю насчет машины. Отвезем вас.

Он вышел, а точнее, выскользнул за дверь, оставив (как и было условлено) свидетеля и начальника отдела убийств наедине.

– Ужасно, ужасно все это, – Модин суетливо шарил по карманам. – Курить бросил – врачи запретили, знаете ли… А теперь сил нет как тянет.

Колосов молча протянул ему пачку сигарет и зажигалку.

– Вы мне жизнь спасли, молодой человек. – Модин вертел зажигалку, словно позабыл, как ею пользоваться.

– Никита.

– Вы мне жизнь спасли, Никита. Такое вот дело…

– Деньги сейчас ваши принесут. Пересчитаете при понятых. Расписку следователю напишете.

Модин закивал. А руки его все никак не могли найти себе места.

– А пистолетик ваш – ау, – Колосов пьяно усмехнулся. – Неприятности с пистолетиком-то могут возникнуть. Крупные.

– Он не был заряжен! А я… я тогда так испугался в машине, сам даже не помню, как за него схватился.

– А по виду вашему я б не сказал, что вы испугались, Станислав Сергеич.

– Правда? Ну, а я подумал: этот орет: «Выходите с машины!» Прикончат нас с вами, деньги, машину заберут, а потом…

– Рефлекс сработал, значит, – Колосов снова пьяно усмехнулся. – Инстинкт самосохранения. Как и у меня… – Он закрыл глаза рукой.

Модин придвинулся к нему ближе.

– Не надо, не надо об этом думать, Никита. Не нужно думать об этом вот так. Вы… вы мне жизнь спасли. Я в неоплатном долгу перед вами. Что я могу для вас сделать?

Колосов молчал. Модин кашлянул.

– Все, что с моей стороны… Я бы деньги предложил, но… – Он наткнулся на взгляд Колосова. – Ну вот. Я же знаю… Вы такой человек, что… – Модин затянулся сигаретой. – У меня, знаете, Никита, все из головы не идет. Вот сидел тут утром у вас, думал, хуже бандитов, а ведь по возрасту годятся мне в сыновья. Что они, сопляки, знают обо мне, моей жизни, чтобы сметь вот так унижать меня, только потому что я… что они… А потом вы собой рисковали, жизнь мне спасли, человека за меня уби… И я вот все думаю, ну отчего теперь со мной всегда так? Сначала все в штыки, полная, непонятная для меня неприязнь, а уж потом все по-человечески и… Ну вот у вас никогда не бывает так? Куда бы вы ни направились, ветер всегда поначалу вам в лицо. Но я хочу, чтобы вы поняли меня, Никита, чтобы вы знали: того, что вы для меня сделали, я не забуду никогда. Никогда, слышите?

– А я когда первый раз увидел вас, подумал – ну полное дерьмо «от Версаче». Галстук мне ваш тогда зверски не понравился.

– Галстук от «Ферре». – Модин расстегнул ворот испачканной пылью сорочки. – Жена мне их, как жениху, все покупает. А где вы меня видели-то?

– У дома Ачкасова. Мы после его самоубийства с прокурором к вдове ездили. Она и разговаривать с нами не стала. А вы туда на машине приехали. А потом похоронами командовали.

Модин кивнул. Лицо его потемнело.

– Друг он вам был близкий? – спросил Колосов.

– Был. С института дружили. Оба политех кончали. Мишку всегда в какие-то авантюры жизнь втравляла. Молодые были – ну! Море по колено. Как вы вот сейчас… Все казалось – жизнь впереди долгая, счастливая. – Модин смял окурок в пепельнице и тут же потянулся за новой.

– Наши в Старо-Павловске до сих пор голову ломают, с чего он вдруг в петлю-то полез. – Колосов упер подбородок в сцепленные пальцы. – Жизнь счастливая, говорите… Разве у друга вашего не было всего, о чем мечтать можно?

Модин смотрел в полированную поверхность стола.

– Я сегодня только понял, как мне его не хватает, – сказал он тихо. – Думал все про него, когда мы с вами ехали…. Это ведь как зараза: сначала все вопросы себе задаешь – почему? Почему? А потом… уже не задаешь.

– Ну и почему, по-вашему, он это сделал? С вами, как с другом, он не делился тем, что его угнетало?

– Не делился. Но я догадывался. Мы знакомы почти тридцать лет. Слова порой не нужны.

Колосов замер: вот оно. Сейчас только бы не сфальшивить, не спугнуть его!

– Кризис, что ли, на него так повлиял? С деньгами что-нибудь приключилось, да? – спросил он осторожно.

– Кризис! Скажете, Никита, тоже. В Мише самом давно был кризис. В нем и во всем, что его окружало там… Я чувствовал: с ним что-то творится. А потом что-то произошло. Страшное. Такое, что он понял – рухнуло все, ради чего он жил, работал, трудился.

– А ради чего он жил-то?

– Ради Васьки. Исключительно ради Васьки.

– Ради сына?

Модин кивнул.

– Боготворил его. Дышал им. Но если так сказать – это значит ничего не сказать про его отношение к мальчику.

– Поздновато он сына-то заимел.

– А в тридцать, Никита, об этом всерьез еще не думают. Есть вещи куда поважнее, да? – Модин скользнул взглядом по Колосову. – В сорок начинают думать. В сорок шесть уже не спят ночами, глядят тупо в потолок. Жизнь как песок сквозь пальцы… Говорят, если в сорок семьи нет – и не будет. А у Миши были проблемы. Он очень страдал из-за этого. Простата – наша ахиллесова пята. Понимаете, о чем я?

– Он не лечился?

– Лечился! И где только и у кого только… Сколько денег перевел. А потом однажды, семь лет назад, позвонил мне пьяный от счастья: «Старик, я встретил замечательную женщину, я женюсь!» – То есть? Не понял. Елену Львовну эту свою встретил? Железная леди она, как мне показалось. Стерва стервой.

– Ленка-то? – Модин потер лицо ладонью. – Знаете, чем она его приворожила? Тем, что забеременела. Сказала: «Жду от тебя ребенка, у нас будет сын». Он от счастья чуть с ума не сошел. И с ходу женился.

– А где они познакомились, не знаете?

– В Кисловодске. В соседних санаториях жили. Она туда по путевке от министерства приехала.

– А в каком министерстве она работала?

– Высшего и среднего образования. А до этого в МАРХИ преподавала, она историк по образованию.

– Хорошо вы осведомлены. Сама вам сказала?

– Терпеть меня не могла и не может все семь лет. Я у них и дома-то редко бывал. Так, с Мишкой раз в месяц встретимся, посидим где-нибудь, в клуб ездили оздоровительный по весне… Я справки о ней сразу же навел, как они… Мы партнеры, друзья. И мне не все равно было, кто там с ним, понимаете?

Колосов кивнул:

– А вы ее, вдову-то, тоже не сильно жалуете, Станислав Сергеич.

– Жесткая она была, как подметка. Волевая. Да и Мишу она подавляла, да и не любила, по-моему, хотя… Я ж говорю – ей просто повезло. Забеременеть при тех обстоятельствах… Подарок судьбы, так сказать, и для него, и для нее… отчасти.

– Отчасти?

– Ну, я думаю, она его сразу раскусила, сразу поняла, чем его накрепко к себе можно привязать. По ее настоянию он начал активное лечение. В центр какой-то новомодный ездил – китайская или тибетская, черт их разберет, какая методика лечения. Потом к бабе одной все ездил.

– К сексопатологу, что ли?

– Да нет. Типа экстрасенса что-то. Миша как-то обмолвился: форменная ведьма, умная как бес.

Колосов встал, подошел к окну.

– Но я все равно не понимаю, что же такое у вашего друга так внезапно стряслось, – сказал он, чувствуя, что вот-вот выйдет из роли. – Ну, мечтал он о ребенке, лечился. Так ведь сын у него родился, наследник. Семь лет они всей семьей прожили дружно. Чего же ему еще в жизни не хватало? Зачем вешаться-то?

Он оглянулся. Модин пристально смотрел на него.

– Никита, вы и это дело ведете, да? – спросил он.

– Да. Точнее, вел. Сейчас там и дела-то уже никакого нет. Дела возбуждают по статье «доведение до самоубийства». А ни одной улики на это самое «доведение» мы так и не нашли там. А что это за центр такой китайский был, куда Ачкасов ездил? Адрес не знаете? И что это еще за «ведьма» такая – не в курсе?

– Это для вас так важно?

– Я все свои дела до конца привык доводить, Станислав Сергеевич. Добиваться полной ясности. Как и по вашему дельцу, например… А с другом вашим – полная загадка там.

Модин закурил новую сигарету.

– Темная загадка. Я понял. Не нужно ничего больше говорить, Никита. Но сами вы у Елены ничего не узнаете. А я… Ну, словом, если что-то до меня дойдет, я… Мне и самому небезразлично, что стряслось с Мишей, но я…

– Что «но»? – Колосов спросил это таким холодным тоном, что Модин снова с удивлением на него посмотрел.

– Если что-то даже и станет известно, все равно уже ничего не поправишь. Вот смерть какая штука. А ведь когда Миша жив был, он считал, что непоправимых патовых ситуаций в жизни нет. Меня еще подбадривал.

– Такой был оптимист?

– Просто старался не терять надежды. Потому и добился в жизни так много. Старался не терять надежды и в самом для себя главном. Потому и перепробовал всю эту чепуху с исцелением, все искал. И верил, что найдет и добьется. Он как-то сказал, что ему и Лене чудо помогло обрести друг друга. Когда моя жена заболела, предлагал и мне съездить к той… Ну к той бабе, что якобы так им помогла. Узнаешь, мол, наверняка, – говорил он.

– Что вы должны были узнать?

– Ну, как оно дальше сложится у нас… У жены моей ведь вначале рак подозревали, Никита. Слава богу, диагноз не подтвердился. Камень в почке. Каждый день я Бога сейчас благодарю за этот камешек, честное слово!

– А чем же, Станислав Сергеевич, эта женщина вам могла помочь? Она, как я понял, ведь что-то вроде свахи или целительницы – шарлатанка, одним словом.

– Я сам Мишку не понял тогда. Но у меня состояние было – готов был за любую соломинку ухватиться, даже за такую нелепую. А он мне тогда искренне помочь хотел. Он очень, очень настаивал, чтобы я к ней съездил. И мне даже странно это было.

– Почему странно?

– Ну, странно было, что он вообще не забыл про все это после рождения сына. Ведь семь лет прошло. А он все помнил.

– Простите, я вас не понимаю, Станислав Сергеевич.

– Так глубоко в его память могло врезаться лишь что-то очень для него важное, что оказало существенное влияние на всю его жизнь, понимаете? Он такой был человек. И он искренне хотел помочь и мне, своему другу, таким вот странным образом. Я это чувствовал. Видите ли, в последние годы, продолжая искренне любить друг друга, мы редко виделись с ним, а уж разговаривать по душам вообще как-то разучились. Дела все, заботы… Мне кажется, будь я в тот роковой для него день рядом с ним, все бы обошлось. Он бы остался жив.

– Вы не знаете, как он тот день провел?

– А вы разве не интересовались?

– Интересовались, да ничего конкретного так и не узнали.

– Ну, Миша приехал на завод, как обычно, в половине девятого утра. Я с Ксеней Ландышевой разговаривал – это его секретарша, у нас секретов друг от друга нет. Был до часа на месте, проводил совещание. Потом ему позвонили. Секретарша не знает, кто звонил – набрали его личный номер. Он после разговора куда-то сразу же собрался, сказал, что вернется часа через два. Вернулся даже раньше, через полтора. Вторую половину рабочего дня провел в своем рабочем кабинете. Никого из сотрудников не принял. У него был сеанс у массажиста – он попросил отменить. Жаловался на высокое давление вроде… Охранник в офисе сказал мне, что уехал он с работы около половины девятого.

– На машине своей, значит, уехал?

– Нет. Когда он чувствовал, что ему неможется, никогда сам за руль не садился. Просил охранника вызвать ему машину – ну, по телефону – коммерческое такси.

– Разве под рукой не было свободной машины с шофером?

– Конечно, были. Но он попросил вызвать такси. Я разговаривал с охранником, тот признался: побоялся с извозчиками этими связываться, пока докандехают из города – не дождешься. Боялся заставить шефа ждать. Тормознул у проходной на шоссе первую попавшуюся с виду приличную машину – черную «Волгу», кажется. Водителю было все равно, куда ехать, лишь бы деньги платили.

– Домой-то в тот вечер Ачкасов так и не заехал.

– Нет. Лена на кладбище сказала мне, что в тот день он ей даже не звонил.

В кабинет вернулся Обухов.

– Машина в дежурке есть. Отвезут вас наши. А там, в соседнем кабинете, пиастры ваши ждут. Идите, получение оформляйте.

Модин тяжело поднялся. Стряхнул с рукава пепел от сигареты. Однако словно медлил уходить.

– Спасибо, спасибо вам большое. Если будут какие вопросы, проблемы – ремонт дома там, строительство дачное – ну всегда ко мне, я… У вас мой телефон есть, так что… А вам, Никита, я сам позвоню, если что-то… И не переживайте так сильно из-за всего этого. Прошу вас, не нужно себя так казнить. – Он схватил Колосова за руку и сильно потряс.

Когда за ним захлопнулась дверь, Колосов сел за стол…

– Удачно столковались? – Обухов позвенел ключами, отпирая сейф.

– Полнейшая идиллия.

– Ну и чудненько. Будет давать информацию?

– Надеюсь.

– А что глядишь, как на похоронах тогда? Чем опять недоволен-то?

– Ничем. – Колосов видел: Обухов уже недвусмысленно поглядывает на часы – десятый час, время коллеге из параллельной структуры и честь знать. Однако он не уходил.

– Деньги-то совал? – деловито осведомился Обухов.

– Нет.

– Не-ет? Вот жмот ползучий! Я-то думал, он со своей сохраненной «капусты» тысчонки четыре этак пожертвует, ну, как герою-спасителю. Ну, ты, естественно, открестишься, благородство и бескорыстие продемонстрируешь.

– Он, Гена… – Колосов нехотя поднялся. Чувствовал он себя прескверно. И сам не понимал почему. Ведь сам же обеими руками «за» был, когда они эту их «комбинацию» замышляли. Контакт с Модиным нужен был ему любой ценой, даже…

– Вся твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь, – Обухов усмехнулся. – А надо проще ко всему этому, коллега, относиться. Издержки профессии. Жестче надо работать с этой публикой. Что красновская братва, что этот жук коммерческий в фирменных штанах – кнут и пряник, вот что для них наготове должно быть. И все. А начнут лгать – небо с овчинку покажется. И ни один адвокатишка потом носа не подточит. Ну что, все, что ли? Ну, тогда бывай. Завтра утром по факсу рапорт тебе скину – ознакомишься. Что не так – скорректируешь. На ковер-то отчитываться теперь обоих вызовут. Совместная операция ж!

Колосов кивнул.

ДОМОЙ ОН В ТОТ ВЕЧЕР ТАК И НЕ ПОЕХАЛ. Сидел допоздна в своем кабинете, смотрел на зеленую настольную лампу. Потом сел в машину и поехал в Старо-Павловск. Всю дорогу ему казалось, что он едет к… Но до Май-Горы, до той старой дачи в яблоневом саду, он так и не добрался. На привокзальной площади ночного городка купил в круглосуточном ларьке бутылку водки. Отогнал машину за железнодорожные пути на пустырь. Выпил полбутылки, остальное зашвырнул в кусты (сам себе удивился!). Долго, очень долго, пока не заболела шея, смотрел на луну, поднимавшуюся над холмами. Отчего-то так и тянуло достать пистолет и разрядить всю обойму прямо в этот серебристый и торжественный диск.