Текст книги "Рейтинг темного божества"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА 15
В ЛЕСУ

«Чего ты ждешь? Уезжай!»

Уезжай! Ирина повторяла это каждый раз, как они виделись. Но Иван Канталупов каждую новую встречу вел себя так, словно она не говорила этих слов никогда. Дракон давно уже покинул свое ущелье, а дорогу назад засыпал горный обвал. Впереди была иная дорога и лес – нескончаемый лес до высоких звезд.

Дорога свернула – и озадачила его. Дракон огнедышащим плевком своим легко мог поджечь чащу, как факел, и осветить себе путь. Но Иван Канталупов поступил проще: включил мощные фары новой, уже не «мышкинской», а «московской» машины. Он водил ее по доверенности. Это была бежевая «Тойота-RAW».

Дорога изогнулась ужом, свернула раз и еще раз, уводя все дальше и дальше в лес. Да, подумал Иван Канталупов, это вам не сеансы медитационной релаксации в занюханном дворце культуры точной механики. Это совсем другое дело – в лесу, на свежем воздухе, на воле, под вечным сиянием Млечного Пути. Хотя суть и здесь и там одна и та же.

Три часа назад в Москве он виделся с Ириной у нее дома. Они встречались так вот уже не один месяц. Дома была мать Ирины – сидела на кухне, смотрела одним глазом в телевизор, другим в пасьянс. Ирина выглядела усталой и подавленной, говорила капризно: «Уезжай, Иван, завтра же уезжай домой! Чего ты добиваешься?» Он ответил кротко: «Ничего, просто хочу видеть тебя». Она закурила сигарету, повторила нервно: «Убирайся, ты мне осточертел! Неужели ты не понимаешь, я не желаю тебя видеть. Я хочу остаться одна».

Он поднялся и направился в прихожую. Он давно заметил – за время их с Ириной знакомства и у него, и у нее изменилась походка. У него стала тверже, тяжелее, увереннее. Даже когда его вот так в открытую гнали прочь, он уходил походкой мужчины, твердо решившего вернуться. У нее же словно сократилась длина шага, поступь осталась все той же легкой и грациозной, но вместе с тем стала какой-то младенчески-семенящей, суетливой.

Она выставила его за дверь, и он подчинился. И теперь Ирина была отделена от него километрами пути, рокотом мощного японского мотора, догорающим закатом жаркого июньского вечера, светофорами, придорожными подмосковными деревнями.

Начало смеркаться, а он ехал все дальше. Стало темнеть. А он все ехал и ехал – прочь от Москвы. Чувствовал в груди жар охотничьего азарта и какую-то странную сумасшедшую радость. Сердце отбивало ритм – здоровое, могучее сердце Дракона. И не было в этом сердце места обиде, боли, отчаянию. И теперь уже ровным счетом не значило ни черта то, что она, его возлюбленная женщина, крикнула ему сегодня, едва сдерживая злые горькие слезы: «Уезжай! Убирайся!» Ее можно было понять. И даже по-мужски великодушно пожалеть – ведь ее бросил любовник. Тот парень на крутой иномарке, которого она так любила, за которого мечтала выйти замуж и которому так щедро и пылко отдавалась в номере второсортной гостиницы.

Канталупов помнил, как он, тот, кого звали Брат Стефан, сказал ему: не изводи себя понапрасну, у нее с этим парнем все равно ничего не выгорит.

И точно – прошли месяцы, очень тяжелые, страшные для него месяцы, а затем все уладилось как-то вроде даже само собой. Дракон едва не спятил от радости – махал перепончатыми крыльями, трепыхался, как желтый цыпленок . Еще чуть-чуть, и он чирикнул бы, гаркнул бы пламенно во всю свою луженую драконью глотку: «У нее ни черта не вышло! У моей любимой, у прекрасной моей королевы, ни черта не вышло с этим ублюдком!»

Только в этой малости Иван Канталупов лгал себе: парень, по которому сохла его Ирина, ублюдком не был. Он был весьма известный в столице скульптор – креативный и модный. В довесок к его стильной внешности и крутой спортивной тачке у него имелся еще и весьма состоятельный папаша. Имелась и салон-мастерская в Крылатском. Пару раз радиостанция «Серебряный дождь» назвала его молодым соперником Церетели, и он вел себя соответственно, чувствуя всеми фибрами души, что самое главное в его творческой жизни еще впереди. Красавица же Ирина, возлюбленная канталуповская королева, ради которой тот бросил налаженный бизнес в тишайшем Мышкине, семью и друзей, очень быстро ему надоела. Он перестал ей даже звонить.

Канталупов вспомнил, как он говорил, что все так и будет. Он был мудрым и в таким делах не ошибался. Он вообще редко ошибался в чем-то, потому что некоторые вещи видел как бы насквозь, как бы через прозрачное стекло. Вот и с Ириной, королевой светлой, не обманул, не слукавил. А возможно, даже и поспособствовал разладу, размолвке любовников и остуде со стороны скульптора-креативщика. Каким образом поспособствовал? О, об этом Иван Канталупов его не спрашивал, просто верил, всем своим честным, бедным, страстным, драконьим сердцем верил, что это возможно. А еще он свято верил его словам о том, что вера двигает горами. Дракона в его мглистом ущелье ведь и так со всех сторон окружали горы, и ему ничего не оставалось, как силой пробивать себе через их гранитную толщу путь.

Однажды он спросил его – ну ладно, ты явил настоящее чудо, ты здорово помог мне: больше она со своим скульптором в гостиницу на ночь не ездила. Но со мной-то она… меня-то она… меня ведь она так и не полюбила! Он засмеялся на это, словно услышал свежий анекдот, и ответил: «А чего ты хочешь от меня, Иван? Я же предупреждал тебя: любовь – это твое желание. Тебе искать путь, как его исполнить. А я могу указать только вехи этого пути».

Вехи пути к исполнению желания оказались с острыми разящими шипами. Канталупов и не подозревал, что его на самом деле ждет впереди. Но он был готов ко всему. Ему было уже все равно, и сворачивать на полдороге он не собирался: впереди была заветная цель, и он, как танк, пер к ней напролом.

Он часто возвращался мыслями к тому дню, когда их пути впервые пересеклись – там, на Крымском мосту, в трогательной сцене спасения утопающего. Он назвался тогда Стефаном, просто и скромно Стефаном, и привез полумертвого Канталупова в свой дом. Там были белые стены, много зелени, светлая спальня, белые шторы на окнах и маленькая медсестра в белом халатике. Она осмотрела Канталупова и сделала ему укол в предплечье. После этого сладкого укола он уснул и спал долго. Ему приснился совершенно волшебный сон – будто он в номере какой-то гостиницы и с ним его Ирина. Он сжимает ее в своих объятиях и любит, любит, любит до умопомрачения, все никак не в силах насытиться своей страстью. А она, покорная и нежная, целует его глаза, нос его такой смешной, курносый, стриженные ежиком волосы. Гладит и ласкает его, все жарче, все исступленнее.

Он вскрикнул во сне и проснулся в тот момент, когда наслаждение стало запредельно острым, отозвавшись сладкой болью во всем теле. Рядом с собой на постели он увидел медсестру – у нее было личико фарфоровой куколки и волосы странного платинового оттенка, как и у того, кто назвался Стефаном. Белый халатик разошелся, открывая ухоженное тело и упругую грудь. Тесно прижавшись к ослабевшему от наслаждения Канталупову, эта беляночка без всякого стеснения продолжила свое занятие – руки ее нежно и плавно скользили по его обнаженному животу и бедрам. Еще не успев толком проснуться и сообразить что к чему, он весьма бурно кончил. Медсестра-беляночка вытерла свои прозрачные хрупкие ладошки о шелковую простыню. Она улыбнулась Канталупову и коснулась губами его щеки. Но это было совсем непохоже на женский поцелуй.

– Ну вот, тебе и легче, парень, – услышал Канталупов знакомый мягкий голос. – Познакомься, это моя сестра Анна.

Все последующие месяцы общения с ним и с нею, его сестрой, Иван Канталупов терялся в догадках – для чего она надела на себя в ту, самую первую их встречу, этот прохладный, крахмальный, сияющий белизной медсестринский халат? В таком облачении он никогда ее больше не видел, хотя белый цвет она обожала и нередко рядилась в длинные странного покроя белые балахоны во время сеансов трансмедитационной релаксации, собиравших полные залы адептов. В белом она должна была появиться и здесь, на ставших уже традиционными лесных мистериях.

Лесные мистерии… Канталупов думал о них со странным чувством. Да, это вам не семинар для полоумных левитаторов и релаксантов во дворце культуры завода точной механики. Это действо выше градусом, и публика на него съезжается совсем иная. И никого из желающих приобщиться и поучаствовать не пугает ни этакая даль – почти двести километров от Москвы, ни этакая глушь – ближайшая деревня в пятнадцати верстах, а главный ориентир – покосившийся дорожный указатель на просеку к лесному озеру. Но суть действа все та же, как и там, во дворце культуры. Все тот же театр, без которого пока не обойтись. Не зря, наверное, он говорил: «Время кликуш прошло, время волхвов проходит, наше с вами время, братья и сестры, еще не наступило…»

Он называл братьями и сестрами немногих. С самого первого дня знакомства с ним там, на Крымском мосту, Иван Канталупов случайно или неслучайно оказался в числе этих избранных, особо приближенных. Он был горд его выбором. Но порой думал: а почему он выбрал для себя именно их тесный, спаянный общей целью круг? Может быть, потому, что все они слушались, почитали его? Потому что верили его словам, не ставя ни единой буквы под сомнение? Или же оттого, что их мысли и сокровенные желания были у него как на ладони? Читать в их сердцах и умах было ему легко, как по открытой книге. Но даже у него, наделенного таким редким даром, этот фокус получался не со всеми. Возможно, только их – немногих, избранных, отмеченных какой-то особой печатью, он видел насквозь, а другие – прочие, кто обращался к нему за советом, исцелением и помощью на всех этих нескончаемых сеансах, семинарах и мистериях, были для его внутреннего взора темны и недоступны пониманию.

Эх, видел бы меня сейчас кто из мышкинцев , подумал Иван Канталупов, крепко сжимая руль. Так ни в жизнь не поверили бы земляки своим глазам! А ведь год всего и прошел какой-то, с тех пор как сел он на родной пристани на тот московский теплоход. Нет, видно не теплоход то был, а сама судьба.

А Мышкин – городок его кондовый, родина его изначальная – за это время совсем не изменился. Пристань все та же, и Волга все та же. И сын его Игореха тоже не изменился, не вырос особо даже – пацан мелкий. Жена Ольга, брошенная, покинутая, – о, та изменилась кардинально! Гордость свою женскую окончательно в землю втоптала. Звонит и звонит на его мобильный – плачет, упрекает, грозит, скандалит. Он, Канталупов, у нее теперь и сволочь, и подонок, и гад ползучий…

Насчет последнего эпитета она, пожалуй, и права – дракон, он ведь и правда гад, из семейства гадов. В грязи, несмотря на все свои радужные крылья, чешуйчатое брюхо волочит.

Ничего, поползаем еще немного в этой грязи, в крови… А потом возьмем и взлетим на крыльях мечты. Ждать совсем недолго уже осталось. А препятствия, что на пути к общей цели внезапно возникли, уже общими же усилиями близки к устранению.

Мимо Канталупова по неосвещенному шоссе промчалась на большой скорости машина. За ней другая. Тишину ночи вспорол рев мотоцикла. Канталупов сбавил скорость, уступая дорогу, – что ж, народ съезжается. Скоро и там, в лесу у озера будет целая толпа, как и в том затхлом дворце культуры завода точной механики застойных времен.

Через два километра он свернул направо – на просеку. Свет фар выхватывал из темноты длинную вереницу припаркованных автомобилей. И они все продолжали прибывать. Хлопали крышки багажников, двери, пикала сигнализация. Из машин высаживались шумные компании. Канталупов подъехал к озеру и оставил свою «Тойоту» в лесу. Темнота не пугала и не смущала его – здесь он бывал не раз и даже с закрытыми глазами мог найти дорогу к воде.

– Я бываю здесь регулярно. Подзаряжаюсь. Тут просто сумасшедшая энергетика. Чувствуешь себя на двадцать лет моложе…

– Что ни говори, а в языческих перформансах был и сохранился некий целительный посыл…

– Импульс!

– Я и говорю: посыл. Осторожнее, тут контейнер-мусоросборник.

– Девчонки, а какие сюда мужики порой на огонек заглядывают – отпад! Я зимой семинар Тантры-йоги посещала. Так там одни дохляки закомплексованные. Руки потные, нервные все какие-то, зажатые, пугливые как зайцы. А тут у Брата Стефана и сестры Анны совсем другой народ. В прошлый раз я с одним таким познакомилась – так думала, что…

– А сексом обязательно заниматься?

– Ну, можешь, конечно, строить из себя пай-девочку, только…

– Да я просто спросила, ты что? Я же сама хотела…

– Ой, а свечи-то мы не забыли?

Мимо Канталупова, оживленно перешептываясь, прошмыгнула стайка молодых женщин – явно подруг.

Люди все прибывали. Казалось, в самом воздухе ночи витало какое-то странное всеобщее возбуждение, и оно нарастало с каждой минутой. В темных зарослях, не дожидаясь начала действа, уже вовсю обнимались парочки. В сумках звякали бутылки. Канталупов прошел мимо двух парней, целовавшихся взасос возле красного спортивного «Мерседеса». Тут и там в ночи мерцали оранжевые огоньки. Это возжигались свечи, их становилось все больше и больше – точно сюда, к озеру, слетелся целый рой светляков. Со всех сторон слышались приглушенные голоса:

– В прошлый раз сестра Анна говорила, что Изида смогла зачать ребенка даже от мертвого Озириса. Существуют мощные магические ритуалы, которые лечат импотенцию лучше всякой «Виагры»… Только надо послать к черту предрассудки и брезгливость.

– А мне только и остается теперь, что просить Изиду. Моего Сашку совсем простатит замучил. Я с прошлого здешнего сеанса фигурку священную привезла ему, ну у которой член-то шевелится, а он так на меня разорался… Шваркнул ее прямо в камин, идиот… Я ему говорю – я за нее триста баксов сестре Анне уплатила, это действенный амулет, ради нас же с тобой стараюсь. А он орет: «Дура набитая!» – точно это я виновата, что у него простатит…

– Тут мне рассказывали про одну бабу, жену бизнесмена. Посещала она эти мистерии. Так вот ей очень помогло – родила, представляете? Причем никакие там пробирки, никакие суррогаты не понадобились. Ну, уж а если магия Изиды-Осириса моего благоверного оживить не поможет, ей-богу, буду на стороне замену искать. А что? За этим сюда многие ездят…

– А как же СПИД?

– Какой может быть СПИД на священных мистериях? Брат Стефан объяснял же нам, это все – как бы мгновенный перенос в прошлое на звездолете мироздания… Ну, и потом, либо – либо, тут уж всякий сам себе выбирает – бояться или просто на все эти страхи забить. Но вообще за все время тут никто пока ничем не заразился – наоборот исцеление обрели, надежду…

– Знаете, я потом в нашем банке парня случайно встретила, ну, с которым мы здесь… Он так на меня глядел! Меня аж прожгло. Как все же мужики меняются, когда им есть что вспомнить…

Сдавленный смешок, и еще одна женская не в меру болтливая компания скрылась в зарослях. Иван Канталупов остановился, давая этому бабью убраться подальше с глаз долой. Сердце, как колокол, било в грудь. Он снова представил себе Ирину. Нет, нет – Дракон сказал нет – светлой королеве тут не место.

В ночи горели уже десятки свечей. Вспыхивали факелы, темнота отступала. Берег небольшого круглого лесного озера был заполнен людьми. В черное небо кто-то запустил флэш-файер. Двое парней пронесли на плечах большой деревянный ящик, похожий на гроб. Он был очень тяжел – доверху набит плодородной землей. В его деревянной крышке были просверлены отверстия, через которые пробивалась густая изумрудная зелень свежих всходов. По толпе прошел гул оживления. Тут и там вспыхивали все новые огни. Над озером плыл густой цветочно-цитрусовый аромат. Как обычно, собравшиеся навезли с собой массу ароматизированных аксессуаров.

– А что означает этот ящик?

За спиной Канталупова теснились вновь прибывшие. Видимо, их привез на озеро какой-то адепт-завсегдатай. Новички были сплошь молодежь – парни, девчонки. Они приплясывали, подпрыгивали на месте от нетерпения и любопытства.

– Я же объяснял вам, Люся, ящик – это сакральный символ бога Озириса, земля – это его темная сторона, всходы – прорыв из тьмы к свету. А столб – Джэд, это, так сказать, фаллический символ…

– Вон, вон его поднимают. Он встает. Я вижу! А почему он на плоту в воде?

– Вода – это квинтэссенция женского начала. А где должен помещаться вселенский бог-фаллос, как не в женской стихии?

– Простите, Самсон Аркадьевич, я не поняла…

– Вы смотрите, Люся, смотрите. Такие вещи постигаются визуально…

У самого берега в воде кипела работа – собравшиеся поднимали с помощью веревок высокий гладко отесанный столб, увенчанный рогами, вырезанными из дерева. Столб крепился на небольшом плоту, убранном травой и срезанными ветками. Плот оттолкнули багром, и он медленно поплыл на середину озера. Несколько мужчин и женщин бултыхнулись следом в воду и уцепились за его края. В свете факелов, флэш-файеров и восковых свечей, оставленных у самой кромки воды, плот напоминал спину огромной рыбы, в которую вонзили рогатый гарпун. Рога столба-Джэда четко вырисовывались на фоне звездного неба, нацеливаясь на Млечный Путь.

Под звездами Млечного Пути и рогами Иван Канталупов и увидел его. Он стоял неподвижно, прислоняясь спиной к столбу. Тело его было влажно от воды, белое льняное парео, прикрывающее бедра, намокло. По толпе прокатился рев, свист, радостные возгласы. Словно на рок-концерте, собравшиеся приветствовали любимого исполнителя и жаждали его песен. Он протянул руки, словно собираясь обнять всю эту разношерстную, гомонящую, жадную до зрелищ орду.

Иван Канталупов внезапно почувствовал, как у него перехватило горло, – он , этот человек… Брат Стефан… Канталупов сейчас чувствовал к нему такую любовь, такую благодарность… Он спас ему жизнь там, на Крымском мосту, и он же вернул ему надежду на счастье, твердо пообещав Ирину.

Человек на плоту в белом мокром парео был выше среднего роста, сухощавый, среднего возраста, однако внешне моложавый, стройный. У него была загорелая кожа и белесые волосы – и цвет их в свете огней был какой-то неживой.

«А-а-а-а! – пронеслось по толпе. – О-о-о-о-о! Оле-оле-оле-е!»

Иван Канталупов начал протискиваться ближе к воде. Ведь он ехал сюда, к нему, из такой дали. Он ехал не просто так, а по важному, чрезвычайно важному делу.

Но его опередили. Из толпы вытолкнули парня в полосатых звездно-американских плавках. Он вел себя странно – то и дело запрокидывал кудрявую голову, смеялся. Движения его были сильны и пластичны и вместе с тем беспорядочны. С разбега он бухнулся в воду и поплыл к плоту мощным брасом. Канталупов видел, что он ждет пловца. Когда тот, мокрый и задыхающийся, вскарабкался на плот, толпа снова начала скандировать, петь «Оле-е– Оле!», как на футбольном матче. Но вопли утихли, едва лишь заговорил он :

– Входи. Зачем ты прибыл к нам?

– Я прибыл, потому что… я просто не мог иначе.

Голос новичка прерывался. Не то чтобы он был очень пьян, однако же…

– В каком состоянии ты прибыл? – он говорил с новичком как всегда мягко, звучно, доброжелательно.

– Я… это, я очищен от грехов. Со мной полный ништяк. И я это… я полон желаний.

– Кто ждет тебя?

Иван Канталупов видел: новичка охватило замешательство. Обычно мистериальный текст загодя заучивался наизусть, но молодость, легкомыслие, возбуждение, вино и травка многим мешали запомнить все слово в слово. Но и к этим чисто человеческим слабостям он был весьма снисходителен.

– Меня ждет этот… как его… Тот, чей свод из огня, чьи стены из змей живых, чей вдох – ваша кровь, чей выдох – ваши мечты, – новичок отбарабанил все это раскатистой скороговоркой.

– Скажи нам, кто он?

– Это Озирис Преображенный, Вечный, вернувшийся к нам! – новичок в эйфории восторга обнял столб-Джэд, запечатлев на этом символе вселенского фаллоса смачный поцелуй, а затем с радостным воплем сиганул с плота назад в озеро. Тело его ушло под воду. Прошла минута, а он все не всплывал. На берегу воцарилась тишина. Все ждали. Иван Канталупов наблюдал прежде такое не раз – вся штука была в том, сколько времени очередной новичок продержится.

– Йах! – пронзительно воскликнул человек на плоту, и следом за ним люди на берегу вскинули руки над головой, указывая на взошедший над озером месяц.

– Йах! – повторил Иван Канталупов одними губами. – Лунный серп. Эх, видели бы, видели его родные мышкинцы, сейчас, здесь, повторяющим слова магической, истинно великой формулы, смысл которой скрыт от глупой толпы, приехавшей на озеро в погоне за раскрепощенным сексом и острыми ощущениями.

– Ашер! – провозгласил человек на плоту, и следом за ним люди на берегу наклонились в едином порыве и зачерпнули у себя из-под ног горсти земли.

– Ашер! – повторил Канталупов. – Земля.

– Нефертум! – воскликнул человек на плоту. И, словно вызванный этим окриком, из воды, как черт из табакерки, выскочил полузадохшийся, отфыркивающийся новичок. Он пробыл под водой полторы минуты, чем и показал, что выдержал первое на пути к Озирису испытание.

«Нет, – подумал Канталупов, – на нефертум – прекрасный колос, черный колос этот придурок совсем не похож».

Нефертум – прекрасный колос, черный колос, срезанный лунным серпом, упавший на землю… Жертва великой июньской жатвы.

Как же давно была эта жатва, и как это давно теперь близко им всем, тем, кого он называет своими братьями и сестрами!

Толпа на озере глухо, нестройно затянула ритуальный гимн Озирису: «Многоименный! Преображенный! Дивный образами, темноликий! Тайный обрядами в храмах! Скрытый в земле…»

Над озером с треском разорвалась петарда. Красно-зеленый сноп огней взмыл над водой, точно дракон махнул своим хвостом и ударил по водной глади, сокрушая своих врагов. Плот причалил обратно к берегу. Человек в белом мокром парео сошел с него, и его тут же окружила толпа, сквозь которую было уже не пробиться.

– Что-то я не совсем врубился в этого вашего Озириса, – услышал Канталупов хрипловатый басок у себя за спиной. – На черта нам тут какой-то Озирис. Но телки тут и правда отвязные – Климыч не соврал. Но я вообще-то думал, что тут база нудистов.

– Серый, пошли, там в тачке две из Солнечногорска причапали – одна на меня прямо с первого взгляда запала. А подруга у нее как раз в твоем вкусе – смугляночка…

– Вы впервые тут?

– Я впервые?! Да я с супругой!

– А мы сюда уже четвертый раз приезжаем. Тут у нас есть две знакомые пары, ну мы и меняемся… Ощущения – прямо космические. Никогда не думала, что нас с мужем это настолько затянет…

В лесу и на берегу зажигались костры. Разговоры, смех становились все громче. Тащили ящики с пивом и красным вином. Июньская ночь только начиналась, только входила в свой ясный зенит.

Среди огней мелькали тени – кто-то кого-то уже преследовал, ловил, стискивал в объятиях, поднимал на руки, осыпая поцелуями и обещаниями, лукавя на каждом слове и изнемогая от всеобщего бьющего через край животного вожделения. Некоторые закрывались в машинах, но большинство уединялось с партнером или партнершей в зарослях кустарника, в овраге, в ельнике на берегу. В озере резвились голые пьяные купальщики. В кустах орешника нестройный хор молодых пьяных голосов вновь затянул ритуальный гимн.

Здесь, на берегу и в лесу, не было ни милиции, ни бдительной общественности, не было и чужих глаз. Здесь можно было раскрепоститься в доску, обрести любовника или любовницу на час, обменяться женами и мужьями, всласть обсудить с мимолетным партнером достоинства анального и орального секса, а потом и испробовать все сказанное на практике. Здесь никто никому не мешал и не читал нудной морали, здесь никто никого не боялся и не стыдился. Сюда, на ночные мистерии Озириса, приезжали скучающие бизнесмены и их жены, золотая молодежь и старые девы, зрелые мужчины и семейные пары, подруги, друзья, любовники, гомосексуалисты, лесбиянки, поклонники Инь – Ян и Камасутры, балерины, владельцы ресторанов, менеджеры, дантисты, художники свободных профессий, банковские клерки, туроператоры, танцовщицы, матери семейства, мужья, женатые вторым браком, бисексуалы, мазохисты, политики, уставшие от политики, и спортсмены, мечтающие сбросить стресс после ответственных состязаний. Здесь всем находилось место. Некоторых привело сюда плотское любопытство, других врожденная развращенность. Иных же, совсем немногих, духовная жажда и поиск новых богов.

Среди этой разгорающейся как пламя всеобщей оргии Иван Канталупов, хотя он и видел все это прежде и не однажды, как-то растерялся. Мышкинская закваска все же давала себя знать. Он искупался в озере, а потом вернулся к своей машине – то ли от усталости, то ли от рассеянности, то ли по иной какой причине, он забыл на заднем сиденье то, что, собственно, и должен был сегодня привезти и показать ему, то, что пока только еще ждало своего часа. «Что это у тебя, клюшки для гольфа? – с усмешкой спросила его сегодня днем Ирина. – Ты тут у нас в Москве увлекся еще и гольфом? Ну, ты совсем даешь!»

Канталупов сказал ей, что это складной спиннинг, но он бессовестно соврал. Да, Дракон впервые соврал своей возлюбленной королеве. Это был не спиннинг и не клюшки для гольфа – в спортивном чехле хранилась винтовка с оптическим прицелом. Канталупов приобрел ее за полторы тысячи долларов в Нальчике, куда специально летал по его личной просьбе. Сюда, на озеро в ночь мистерии он приехал к нему за дальнейшими инструкциями. Они и должны были стать кульминацией действа – той его тайной, сокровенной частью, которую из его уст сегодня достоин был услышать только он один – Дракон.