Текст книги "Яд-шоколад"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Катя слушала напряженно, не перебивая.

– Когда он сказал, что этот человек живет в Дзержинске… Я… я сразу за это ухватился, а дальше все пошло разматываться как нить из клубка – обнаружилось, что Шадрина видели возле места убийства второй жертвы Елены Павловой, что его на допрос в УВД вызывали, нашли видеозапись допроса – там камера в кабинете работала, как и положено в таких случаях, подняли его документы медицинские, выяснили, что он аутист. София Калараш – первая жертва – тогда при осмотре тела были выявлены следы спермы. Не изнасилование, признаков его мы не нашли, хотя трудно было установить точно – такая мясорубка… Поехали в тот московский ДЭЗ, где София дворником работала, нашли ее подругу, они вместе из Молдавии в Москву приехали, предъявили ей фото Родиона Шадрина с видеозаписи. Она его узнала – мол, да приходил этот парень к Софии… Я когда это услышал, меня как током шарахнуло. Вот же… все складывается…

– Половой контакт с жертвой мы выявили лишь в самом первом случае, – сказал Сиваков, – София Калараш, однако, не была изнасилована. Во всех остальных случаях никакого полового контакта уже не происходило. Но характер ран в области половых органов свидетельствует о том, что удары ножом наносились ритмично, имитировались половые фрикционные движения. Убийца орудовал ножом, словно половым органом. И сейчас в случае с Викторией Гриневой налицо то же самое. Не идентично, но очень похоже.

– У меня в голове тогда все сложилось, все стало ясно… Это же классический случай, классический маньяк, – Гущин спрятал платок и нервно заходил по кабинету. – Первая жертва… половой контакт… С Софией Калараш, видимо, у него не особо получилось, женщина над ним посмеялась, возможно, стала издеваться. Он же больной, чтобы контроль над собой потерять, Шадрину много не надо. Он убил ее. А на всех последующих жертвах он таким образом вымещал свою несостоятельность, свою импотентность. Это классика еще со времен Чикатило.

– И вы отправились с опергруппой и спецназом домой к Шадрину? – спросила Катя.

– Да, как только сложили два и два. А дома у него в сумке обнаружили окровавленный лифчик Марины Терентьевой.

– И результаты анализа ДНК Родиона Шадрина полностью совпали с ДНК по сперме при исследовании тела Софии Калараш, – сказал эксперт Сиваков.

– У него на теле имелась татуировка под мышкой, – Гущин показал где, и Катя вспомнила видеозапись, которую она смотрела на диске. – На лице у лейтенанта Марины Терентьевой был вырезан ножом такой же знак.

– На лбу, – уточнил эксперт Сиваков, он затушил сигарету в пепельнице, помолчал, потом заявил: – На таких уликах любой суд дал бы Родиону Шадрину пожизненное, не будь тот психически больной.

– У него и так пожизненное, только в психушке спецтипа, – сказала Катя. – Да, улики впечатляющие. Конечно, не могло возникнуть никаких сомнений, что это именно Шадрин убийца-маньяк.

– И это еще не все, – полковник Гущин словно оправдывался, словно пытался доказать самому себе – мы сделали все правильно тогда, мы сделали все, что в наших силах.

– Не все? Есть еще доказательство его вины? – Катя находилась под впечатлением от услышанного.

– У нас есть свидетель, который Родиона Шадрина опознал, – ответил Гущин.

– Свидетель? И что же вы раньше молчали, почему не сказали мне сразу? Кто он?

Но в тот момент фамилии свидетеля Катя не услышала. У Гущина зазвонил мобильный.

Он молча слушал, что ему говорят, затем дал отбой.

– Из Орла? – спросил эксперт Сиваков. – Ну и как там дела обстоят?

– Родион Шадрин находится в орловской психиатрической больнице, – ответил полковник Гущин. – Они забирают его оттуда, сегодня оформят все бумаги в больнице и завтра этапируют его к нам сюда. До Москвы Шадрина вместе с нашими оперативниками будет сопровождать орловский ОМОН, для исключения всех возможностей побега.

Катя, услышав это, совсем притихла. А потом она вспомнила о самом главном, как ей показалось на тот момент:

– Федор Матвеевич, а что тот аноним, он потом вам перезвонил насчет вознаграждения? Вы заплатили ему деньги?

– Нет, больше никаких звонков не поступало.

– Никаких звонков? Но ведь звонили-то ради денег. И не стали их брать? А вам не показалось это странным?

– Мы в то время Шадрина по всем убийствам проверяли, я занят был по горло. Про звонок я, честно говоря, забыл. Мы тогда сразу поняли – взяли именно того, кого нужно.

– И вот прошло два года. И у нас новое схожее убийство, – подытожил эксперт Сиваков.

В кабинете повисла пауза.

Затем Гущин сказал:

– Министерство присылает нам для разовой консультации своего эксперта по серийным преступлениям. Они категорически настаивают – при вновь открывшихся обстоятельствах чуть ли не в приказном порядке. Эти новомодные веяния сейчас, с этими, как их, черт… название не запомнишь… профайлеры… Нотации приедет нам читать о том, как, мол, думает убийца и чего он там себе воображает.

– Когда приедет профайлер? – спросила Катя.

– В среду. Соберем полный актовый зал для него, как на лекцию.

– Это хорошо, надо послушать обязательно. Это полезно. А у меня к вам предложение, Федор Матвеевич. Вы договоритесь, и поедем навестим знаете кого? – сказала Катя.

– Шадринских папашу с мамашей?

– Нет, у родителей его я была, и он ведь не сбежал из психбольницы, как я подумала… Он там… Я предлагаю вам навестить его тетку, сестру его матери, ту, которая им так активно помогает по жизни, – сказала Катя.

– Это еще зачем? – спросил Гущин.

– Ну, его мать в разговоре со мной обмолвилась, что ее сестра никогда не верила в виновность Родиона. Потому и помогает им во всем. Так вот я подумала – может, у нее есть какие-то основания для такой уверенности?

– Вера Масляненко, мы ее допрашивали два года назад, – сказал Гущин. – Заносчивая дама, богата как ростовщик и сейчас вдова фабриканта. Фабрика у них кондитерская в Подмосковье, конфеты их ты небось ела, в магазине их сейчас полно.

– Все равно вам Родиона Шадрина ждать завтра до вечера, пока его доставят, – сказала Катя. – Если не поедете, то я отправлюсь к ней одна, вы только позвоните ей сами официально.

– Мы поедем вместе, – сказал полковник Гущин.

– Хочешь дам тебе один совет? – спросил его эксперт Сиваков. – Врачебный.

– Какой совет?

– Успокойся. Возьми себя в руки. Все в жизни случается. Ошибки тоже. Не стоит хвататься за любую утлую соломинку.

– А кто тебе сказал, что я не спокоен? – с вызовом спросил полковник Гущин.

Глава 21
Родственники

На следующее утро после оперативного совещания полковник Гущин сам позвонил Кате и сказал, чтобы та спускалась во внутренний двор Главка – они отправятся навестить «родственников маньяка».

Он так и произнес это родственники маньяка,и Катя поняла, что он с нетерпением ожидает доставки Родиона Шадрина в Москву из Орла.

Но пока их ждали в другом месте.

Дом, а точнее, огромный особняк Веры Сергеевны Масляненко – родной тетки Родиона Шадрина, тоже располагался в Косине. Это сообщил Кате Гущин: мол, живут они недалеко от Шадриных-Веселовских там же в Косине, только это уже не Черное озеро, а Святое, и поселочек там ого-го-го для сплошной элиты. А что дом, который Вера Масляненко подарила своей сестре, не так уж далеко, то это неудивительно. Муж Веры, кондитерский фабрикант Масляненко, в прошлом активно скупал недвижимость в строящихся в окрестностях коттеджных поселках и сам в то строительство делал инвестиции.

– Я ей звонил вчера, договорился о встрече. Два года назад мы ее допрашивали и ее сына Феликса тоже. Но чисто формально, тогда с Шадриным уже все нам ясно было, – рассказывал Гущин по дороге в Косино. – Вера Масляненко в то время только-только мужа схоронила, от рака фабрикант умер. Она горевала о нем сильно. А тут мы Родиона Шадрина задержали, дело закрутилось. Тетка, вдова, тогда просто в прострации была, никакая, я помню, я с ней лично беседовал – на том допросе еле-еле слова цедила сквозь зубы.

– Вообще удивительно все это, Федор Матвеевич, – объявила Катя.

– Что удивительно?

– Такие родственники у серийного убийцы.

– Круче некуда. Но это уж как жизнь повернется, как карты лягут. Каждому свое. Покойный муж Веры в Подмосковье большим бизнесом ворочал – пищевая промышленность. С бывшим губернатором знакомство вел. Он намного старше Веры, так же как и муж ее младшей сестры Надежды. Обе в свое время вышли за «папиков». – Гущин хмыкнул. – Только вот старшая-то Вера очень удачно, подцепила себе богача. Тогда, два года назад, когда мы с ней у меня в кабинете беседовали, когда она вся в своем горе после похорон, я все равно заметил – она панически боялась…

– Чего она боялась? – тут же насторожилась Катя.

– Ну, что вся эта история с родственником-маньяком и ее семьи коснется. Что журналисты пронюхают, что Родион Шадрин ее родной племянник, родная кровь. У них же тут, в Подмосковье, фабрика кондитерская, а пройди такой слух, что они родичи нового Потрошителя, кто бы эти конфеты у них, шоколад стал покупать? Никто. Ее тогда от большой огласки спасло лишь то, что сразу стало ясно и нам и прессе, что Шадрин психически больной, что ему спецбольница и лечение светит, а не тюрьма. Психбольной есть психбольной, пресса эту тему особо будировать не стала. Ну а потом мы программу по защите к Шадриным применили – только из-за их несовершеннолетних детей. А Вера стала сестре помогать активно.

– Федор Матвеевич, а что же теперь будет? – спросила Катя.

Гущин повернулся – он сидел на переднем сиденье рядом с шофером, Катя, как всегда, сзади. Грузный, в мятом костюме, осунувшийся и даже лысина как обычно не блестит, не сияет глянцем – он глянул на Катю. Понял, что она имеет в виду не только новое убийство, но и все, что за ним последует.

– Предстоит большая работа, – ответил он.

– Да, я понимаю, – Катя кивнула. – Я вам помогу. Не ради моей статьи. Просто я хочу понять, что же происходит сейчас, раз вы тогда, два года назад, поймали Майского убийцу.

Они ехали мимо кварталов новостроек. А затем мимо кварталов коттеджей, кондоминиумов. Затем показалось Белое озеро и яхт-клуб. Черное озеро осталось где-то там, в другой стороне. А тут возникли прелестная церковь и парк – ухоженный, однако все равно похожий на лес. А затем они свернули с улицы Оранжерейной в сторону Косино-Ухтомского, и узкая проезжая дорога повела в глубь парка к Святому озеру. Здесь в сосновом бору вдали от многоэтажек по берегам озера располагались виллы и особняки – некоторые совсем новые, без заборов и ограждений, с модной стриженой лужайкой. Другие старой постройки начала девяностых – за высокими заборами. Кирпичные замки с медными крышами из тех, что когда-то строили «новые русские» в красных пиджаках, исчезнувшие ныне как редкий экзотический вид.

К такому вот замку из красного кирпича с нелепыми башенками и безвкусными эркерами, под медной крышей, построенному в глубине Святоозерного парка, они и подъехали.

Гущин вышел из машины и позвонил в домофон калитки. Назвал себя, и калитка открылась. Они вошли на участок.

Катя смотрела на дом – да, это вам не коттедж Шадриных-Веселовских, это прямо фамильное «новорусское» гнездо. Только вот окна не мешало бы помыть в этом доме – тусклые пыльные окна. И дорожки на участке, сырые после вчерашнего ливня, посыпанные гравием, все замусорены прошлогодней листвой и сором – не мешало бы их подмести. Такой роскошный огромный дом надо содержать в порядке, а то все быстро приходит в запустение и теряет вид.

Она ожидала, что дверь особняка откроет… да кто угодно – в таких декорациях можно ожидать и охранника-гориллу, и чопорного дворецкого, как то показывают в английских детективных сериалах.

Но дверь дома распахнулась и…

У Кати захватило дух.

Она увидела вампира!

О да, именно так ей показалось в тот момент – дверь особняка под медной крышей – нелепого, кондового, вросшего в землю фундаментом, кряжистого, открыл вампир – красавец принц-кровосос.

Это существо… Катя даже сначала не восприняла его как парня, мужчину, а именно как нежить… так вот это странное существо имело очень белое лицо, подведенные черным глаза и брови, волосы цвета воронова крыла. Лишь потом, ближе рассмотрев его, Катя поняла, что парень… этот вот молодой парень загримирован, точно актер или танцовщик балета. Он был облачен в черный бархатный сюртук, черные бриджи, высокие сапоги из черной кожи. Белое кружевное жабо оттеняло матовость его напудренных щек.

Тонкий, как хлыст, высокий, изящный в костюме щеголей викторианской эпохи – таким Катя впервые увидела Феликса Масляненко – антикварного гота.

Полковник Гущин – человек простой и без затей, сразу не узнал его, хотя два года назад лично допрашивал, как и Веру Масляненко. Он принял Феликса за шута горохового.

– Полиция области. Начальник управления полковник Гущин. Вера Сергеевна дома?

– Мама вас ждет.

– Феликс, это кто там еще? Кого к нам несет? – послышался из дома женский голос.

Катя подумала, что это сама хозяйка, вдова фабриканта окликает своего сына… надо же это существо… ну точно по виду вампир, принц-кровосос… и этот вампир – двоюродный брат серийного убийцы…

Все это пронеслось у нее вихрем в голове, а потом она увидела женщину на фоне окна и поняла, что это не мать Феликса, не Вера Масляненко. По виду гораздо старше Феликса, эта женщина в матери ему все же явно не годилась. Тоже высокая, широкобедрая, немного нескладная, темноволосая и не очень красивая – с обычным не слишком запоминающимся лицом, без всякой косметики, одетая в дорогой бежевый спортивный велюровый костюм от именитого дизайнера. Она стояла у окна, держа в руках раскрытую книгу.

– Это полиция к маме, – сказал Феликс. – Сестренка, шла бы ты к себе.

– Мама в туалете, у нее жестокий запор, – объявила, нимало не смутившись подробностями, женщина в бежевом. Она жевала. На подоконнике перед ней – коробка шоколадных конфет. – Это всегда у нее, когда она меняет воду. А в Питере другая вода. Вот в результате проблемы с кишечником. Вы садитесь. Подождите маму, – она указала на кожаный диван и кресла.

– Нет, лучше пойдемте в гостиную, я вас провожу, – сказал Феликс.

– В сиреневой гостиной свинарник, там еще не убрано после твоей вечеринки, – сказала женщина в бежевом, беря из коробки конфету.

– Простите, а вы дочь Веры Сергеевны? – спросил Гущин.

– Да, я Мальвина. Это не шутка, это мое настоящее имя, папочка меня так назвал, – Мальвина Масляненко тускло улыбнулась. – Угораздило же, да?

– Пройдемте в кабинет, – сказал Феликс.

– Они тут уже в креслах сидят, чего ты их как овец гонишь? – капризно спросила Мальвина.

– Мы будем тебе тут мешать.

– Ничего подобного, – Мальвина взмахнула раскрытой книгой.

– Может, мы действительно вам мешаем? – спросила Катя. Она с великим интересом разглядывала их обоих, но больше, конечно, его – брата… существо, так похожее на принца-кровососа.

– Вы мне не мешаете, я к лекции готовлюсь. Полезно прерваться.

– А вы что, преподаете? – спросила Катя.

– Да, читаю лекции студентам.

– А какой предмет?

– Литература, поэзия.

– А где? – машинально спросил полковник Гущин; он оглядывал этот дом и… черт, может быть, Кате это в тот момент показалось, но он к чему-то украдкой принюхивался!

– В университете и на подготовительных курсах, но в частном порядке.

– А, это хорошее дело – литература, – Гущин кивнул и снова, как показалось Кате, потянул носом.

Попыталась принюхаться и она. Воздух спертый. Эти богатые комнаты с темными обоями, роскошными хрустальными люстрами и нелепой лепниной на потолке не мешало бы основательно проветрить. И вообще не мешало бы тут убраться, пройтись с пылесосом, мокрой тряпкой. Такой огромный дом. Казалось, он должен быть полон прислуги, а тут вроде никого.

Они сидели, ждали. Феликс остался в дверях, прислонился спиной к дверному косяку.

– А чего это вы к нам? – спросил он после паузы. – Я вас помню, два года назад вы меня допрашивали. Про Родиошу разговор шел у нас с вами.

– И я вас вспомнил, только не сразу узнал. Вы что, молодой человек, к театральной постановке готовитесь? – спросил Гущин.

– Нет. Это мой повседневный костюм, – Феликс усмехнулся. – Я бы тогда и к вам в полицию так явился. Но мама на коленях умоляла меня одеться как все.

– Феликс у нас не может как все, он особенный, – сказала Мальвина. – Особенным нелегко. Вот послушайте, что пишет Михаил Кузмин о людях особенных.

– Кто? – недоуменно спросил Гущин.

– Михаил Кузмин – поэт Серебряного века. Моя следующая лекция о нем. На составные части разлагает кристалл лучи – и радуга видна… Я вышел на крыльцо – темнели розы и пахли розовою плащаницей. Закатное малиновое небо чертили ласточки… и пруд блестел…

Катя взглянула в окно – ласточки чертят небо… А дальше – озеро.

– Это прямо ваш пейзаж, – сказала она. – При чем же тут люди особенные?

– Порой, когда готовишься к очередной лекции, такие ассоциации возникают поразительные, – Мальвина Масляненко взмахнула томиком поэзии Серебряного века. – Непрошеные гости сошлись ко мне на чай. Тут, хочешь иль не хочешь, с улыбкою встречай. Забытые названья, небывшие слова… От темных разговоров тупеет голова…

– Мы к вам по официальному делу, уважаемая, – объявил Гущин. – И не надо тут ерничать.

– А кто ерничает? – улыбнулась Мальвина. – Это Кузмин.

Улыбка осветила и украсила ее лицо. И тем не менее Катя отметила – Мальвина не очень похожа на своего брата Феликса – совсем другой тип внешности. Он парень, однако – хрупкая, тонкая кость, а она – женщина – кость широкая, а это значит, что к сорока годам начнет полнеть, раздаваться вширь в бедрах.

– «Форель разбивает лед», – сказала Катя. – Ваша лекция об этой поэме Кузмина?

– Да, меня тут посетила идея, что он – единственный настоящий трубадур в русской поэзии в смысле ассоциации со средневековыми трубадурами. Только вот он воспевал очень странную любовь, – Мальвина взвесила томик стихов на ладони. – В широкое окно лился свободно голубоватый леденящий свет…

Катя снова взглянула в окно – то ли облачность затянула майское небо в мгновение ока, то ли холодом дохнуло – в комнате внезапно стало сумрачно и одновременно светло.

А потом она поняла, в чем дело – Феликс выключил зажженную настольную лампу, стоящую на антикварном комоде у двери. И остался лишь дневной свет.

– Зеленый край за паром голубым… Исландия, Гренландия и Туле… зеленый край за паром голубым… И вот я помню – тело мне сковала какая-то дремота перед взрывом. И ожидание, и отвращение. Последний стыд и полное блаженство, а легкий стук внутри не прерывался, как будто рыба бьет хвостом о лед, – Мальвина закрыла книгу. – Это ведь сердце так стучит, сердце в груди. На мой взгляд, самое точное описание физической любви.

– Сестра, у них от тебя пухнет голова, – сказал Феликс. – Они не твои студенты, ты что, разницы не видишь?

– Я различаю разницу, а ты… не богемских лесов вампиром – смертным братом пред целым миром ты назвался, так будь же брат!

Катя слушала с великим интересом. Мальвина – старшая словно дразнила брата, виртуозно вставляя стихи Михаила Кузмина, точно это была ее собственная речь. И это сравнение с вампиром – она словно угадала Катины мысли!

– Я думаю, студентам нравятся ваши лекции.

– Трудно угодить, приходится выдумывать порой бог весть что, такие ассоциации, такие парадоксы. – Мальвина взяла из коробки еще одну конфету. – Студенты сейчас такие умные стали, ничем их не проймешь. Вот и подбираешь разные фишки. А вы… вы ведь не следователь, правда? И не сыщик?

– Нет, я…

– Как видно, вы вовсе не игрок, скорей любитель или, верней, искатель ощущений. Но в сущности здесь – страшная тоска… однообразно и неинтересно… У нас здесь… дома…

– Я работаю в Пресс-центре ГУВД области, я криминальный журналист, – сказала Катя. Она уже потерялась – где стихи Кузмина из поэмы, а где слова ее собеседницы, которая говорила стихами наизусть.

– Как интересно, вы, наверное, про Родиошу статью собираетесь писать? Странно, что до сих пор про него фильма не сняли, не показали по телевизору всю эту историю, как он убивал людей.

– Мальвина, Феликс, идите к себе!

Это произнес звучный властный женский голос в тот самый момент, когда дверь в дальнем конце комнаты распахнулась и высокая дама в черном домашнем кимоно вошла в комнату.

Кимоно – настоящее, японское, тяжелого шелка.

Дама – светловолосая, с модной стрижкой. Катя сначала даже не поняла, сколько ей лет, отметила лишь, что она чрезвычайно эффектна.

А потом из открытой двери потянуло сквозняком, и возник этот запах – прокисших сладостей, шоколада и еще чего-то тяжелого, приторного. Странное смешение приятного и неприятного аромата.

Феликс посторонился, пропуская сестру, направившуюся вон из комнаты по приказу матери Веры Сергеевны Масляненко. Проходя мимо Кати, Мальвина дотронулась до ее плеча – легонько, точно подбадривая, как новообретенную подругу:

– Теперь она внимательно и скромно следила за смертельною любовью, не поправляя алого платочка, что сполз у ней с жемчужного плеча…

На плече Кати – пашмина, она взяла ее в это утро вместо кофты и куртки, набросить на плечи, если вдруг день захолодает.

– Мальвина, Феликс, я жду, и люди ждут, они пришли ко мне по делу. Вы тратите их время. Оставьте нас. Прошу меня простить за то, что и я заставила вас ждать, я не очень здорова сегодня. Устала как черт. Только вчера вернулась из Петербурга, – обратилась к Гущину и Кате Вера Сергеевна Масляненко.

Ее дочь и сын ушли.

Катя разглядывала Веру Сергеевну. В глаза бросались две вещи – она гораздо старше своей сестры Надежды, она очень следит за собой, и лицо ее до сих пор хранит следы невероятной, редкой красоты. Уж на что мать Родиона Шадрина Надежда поразила Катю своей внешностью, но эта его тетка…

Катя вспомнила актрису Тамару Макарову в роли Хозяйки Медной горы. И награждает же природа женщин такой красотой!

– Что случилось? – тревожно спросила Вера Сергеевна. – Почему к нам снова полиция? Столько времени прошло. Что-то не так с моим племянником? Он сбежал оттуда, где вы его держите, да?

– Родион, ваш племянник, из Орловской психиатрической больницы специального типа не сбежал. Но сегодня вечером его оттуда привезут в Москву, мы этапируем его. Он признан невменяемым и недееспособным, поэтому по закону я обязан известить об его этапировании его близких. Вы можете сообщить вашей сестре, Вера Сергеевна, – сказал Гущин.

– Да, я скажу ей, позвоню, но что случилось? Почему ко мне опять приходит полиция? Почему не к Наде?

– Я уже беседовала с вашей сестрой и ее мужем, – сказала Катя. – Теперь нам надо побеседовать с вами.

– О чем? – Вера Сергеевна села в кресло, запахнула кимоно.

Катя поймала взгляд Гущина – ну что же ты, давай. Ты же инициатор этой поездки, так задавай свои репортерские вопросы, а я задам потом свои.

– Мне показалось, что ваша сестра Надежда смирилась с тем, что Родион изолирован в лечебнице за совершенные им убийства. Ее муж тоже. Я не стану обсуждать с вами вопрос их честности, знали ли они раньше о том, что он делает, – сказала Катя. – Я спрошу вас о другом, из-за чего мы, собственно, и приехали к вам, Вера Сергеевна. Ваша сестра Надежда сейчас уверена в том, что ее сын убийца. Но она сказала, будто вы… вы никогда в это не верили. Вы были убеждены, что Родион никого не убивал. Не могли бы вы объяснить, почему?

– Это Надя вам так сказала? – Вера Сергеевна плотнее запахнула кимоно. – Не могла я в это поверить, понимаете меня? Этот мальчик… наш Родиошечка, он же рос на моих глазах. В нашей семье. Он всегда был человечек луны, не от мира сего. Да, родился такой вот, аутист… Но мы любили его. Мы все очень любили его. И Надя, и я… и мой муж Валерий. И муж Нади Рома – мы все любили его. И он рос, и мы не видели от него никогда ничего плохого. Только помощь и доброту.

– До-бро-ту? – непередаваемым тоном переспросил Гущин.

– Доброту, на какую только был способен его больной разум, – Вера Сергеевна выпрямилась в кресле. Голос ее обрел всегдашнюю уверенность и властность. Так обычно она разговаривала с персоналом на своей шоколадной фабрике. – Когда мой муж тяжело болел, когда наши дела пошли наперекосяк, так что пришлось продать колбасный завод, и когда я, чтобы выправить ситуацию, моталась по банкам, искала кредиты, организовывала производство на нашей кондитерской фабрике, когда я сутками дома не бывала, так была занята, чтобы все не пошло тут прахом без моего мужа, который уже не мог ничем руководить, когда у нас тут врачи чуть ли не ночевали, сиделки торчали, потому что мой муж наотрез отказался проводить свои последние месяцы в больнице – он боялся умереть там, хотел умереть дома, тогда Родион был с нами здесь, рядом. И он был лучше любой сиделки, любого медбрата для моего мужа. Он помогал нам в болезни – мне, моим детям, нашей семье. Надя тоже помогала. Но поймите разницу – Надя здоровый нормальный человек. А Родиошечка неполного разума, и он находил в себе силы нам помогать! Не верьте всем этим бредням об аутистах, что они социально обособлены и замкнуты, порой агрессивны и склонны к насилию. Если бы вы видели, как Родион обращался с моим мужем в болезни, как помогал, сразу бы поняли, что этот мальчик не способен убивать.

– Два года назад, когда мы с вами встречались на допросе в управлении уголовного розыска, вы мне ничего такого о вашем племяннике не говорили, – заметил Гущин.

– Что вы вспоминаете, что было тогда? Я мужа схоронила только-только. Не знала, как жить дальше одна. А тут этот кошмар с арестом Родиоши, обвинения какие-то дикие, что он маньяк, этот самый Майский убийца, о котором газеты писали. Надя была тогда на грани. Я тоже на грани. Похороны, а потом весь этот кошмар, такой позор… такой ужас… У Нади дети маленькие, им чуть ли не бежать пришлось из этого чертова городишки, они боялись – ведь все что угодно с ними родственники убитых могли сделать. Могли квартиру поджечь или с детьми что сотворить в отместку. И я… я тоже дико за них боялась. Но я не верила, понимаете, я не верила, что Родиоша виновен. Он не способен убить. Он не такой.

– Так Родион с вами общался? И со своими двоюродными братом и сестрой? Разговаривал? Поддерживал нормальный контакт? – спросила Катя. – Насколько я знаю, на следствии он не общался ни с кем, не давал показаний, полностью ушел в себя. Я видела на записи – он все время барабанил.

– А что вы хотите, если его схватили и посадили в тюрьму? С его-то мозгами, – Вера Сергеевна пожала плечами. – А то, что он барабанит… у него потрясающее чувство ритма, способность к музыке невероятная. Это у него дар такой. Его барабанщиком взяли в эту их группу… Надя мне тогда говорила, фашистское название… удивительно, как молодежь сейчас падка на все подобное.

– Чертовски падка, – согласился Гущин. – Скажите мне, пожалуйста, отчего ваш сын с утра пораньше одет точно на карнавал и даже накрашен, словно женщина?

– Так и знала, что вы спросите про Феликса, – Вера Сергеевна укоризненно покачала прекрасной своей головой, точно они спросили нечто неуместное. – Да, он такой у меня мальчик. Он не гей, он нормальный, просто у него такой способ самовыражения. Это называется сейчас у молодых – готы, а мой Феликс гот антикварный, есть у них такое направление. Вы не представляете, сколько мне стоит его одежда, это ведь вещи от-кутюр. Я сначала пыталась это прекратить, противилась, просила его быть как все. Но он не может быть как все. И я смирилась. Я его мать, мне нужен здоровый, нормальный сын, а не закомплексованный неврастеник с подавленным либидо.

– Прекрасный дом вы подарили своей сестре и ее семье для переезда по программе защиты свидетелей, хотя она под программу и не подпадает как мать убийцы, – заметила Катя.

Вера Сергеевна глянула на нее и тут же отвела свой взор.

– Я обязана ей помочь. Она в беде. Надя моя сестра, она росла на моих глазах, я заменила ей во многом мать, потому что наша мать пила как сапожник и рано умерла. Мы остались одни совсем девчонками, отца мы своего никогда в глаза не видели. Я работала как вол, Надя еще в школе училась. Я работала, чтобы она росла и училась. Потом я вышла замуж. Надя жила со мной в нашей семье. Я ей больше, чем сестра, – голос Веры Сергеевны дрогнул. – Cейчас она в огромной беде. А у меня после смерти мужа есть возможность ей помочь. Этот дом… он ничего не значит, я бы больше отдала, я бы все отдала, что имею, лишь бы моя сестра Надя и ее дети были снова счастливы.

– Вы во многом нам облегчили задачу по защите этой семьи своей помощью, – сказал Гущин.

– Уж поверьте, я сделала это не ради какой-то там вашей программы, – резко сказала Вера Сергеевна. – Я не верю, что мой племянник Родиоша виновен, вот и все. Не ве-рю.

– Мы это поняли, – осторожно сказала Катя. – И основания вашего недоверия вполне для вас убедительны, как я вижу. Вы считаете, что знаете Родиона лучше нас?

– Уж поверьте, гораздо лучше. Для вас он только псих, кровавый маньяк.

– Но ведь было много улик, фактов, доказывавших его вину, – сказала Катя. – Очень много фактов.

– Мне ни о каких фактах ничего не известно. А… да, сестра говорила мне перед самым моим отъездом за границу, уже потом… мол, у Родиоши, когда за ним приехали полицейские, из сумки достали какую-то вещь и что эта вещь вся в крови и принадлежит одной из убитых женщин.

– Да, такая вот улика, – подтвердила Катя. – Весомая. И вашу сестру эта улика, кажется, убедила в виновности Родиона.

– А меня нет. Подите вы к черту со своими уликами, – Вера Сергеевна вспылила. – Поймите вы, он больной, не от мира сего. Он сумку свою таскает с собой, бросает где ни попадя. Могли ему туда сунуть. Вполне могли подложить. В этой его группе рок-музыкальной – вполне, вы проверьте, что там за народ, что за парни. Почему название фашистское… я забыла… Ваффен… нет, не Ваффен и не Вермахт… какое-то другое.

– А вы куда-то уезжали?

– В Швейцарию, Бельгию, по делам фабрики. А дети мои учились в Швейцарии. Феликс полтора года в школе бизнеса в Женеве. А Мальвина… она стажировалась там, в университете, язык, французская литература.

– Значит, ваш сын только недавно вернулся из-за границы? – спросил Гущин.

– Да. Мы тут еще не успели обжиться в этом нашем старом доме, – Вера Сергеевна оглядела стены, огромное панорамное окно с видом на лес.

– То-то я заметил, дом нуждается в ремонте, – сказал Гущин.

– Мне некогда домом заниматься. Я все дни на фабрике. Я осталась одна без мужа, я фиговый бизнесмен, а надо быть крутой, иначе сожрут и фабрику обанкротят в момент. А нам нужны деньги – на бизнес, для моих детей, для Нади и ее детей. Я должна работать не покладая рук. Теперь я могу вас спросить?

– Да, конечно, Вера Сергеевна.

– Почему вы опять пришли… полиция? – Вера Сергеевна посмотрела на Гущина, на Катю. – Вы сказали, Родиошу привезут из Орла из больницы сюда… Зачем? Что случилось?