Текст книги "Идолопоклонница"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
А вместе с женихом приехал и свидетель. Женя уже давно знала, что им будет Антон, и несколько опасалась встречи. Не столько опасалась, сколько ждала этой встречи с неприязнью. Во-первых, не слишком-то приятно было вспоминать их поход на шашлыки, а во-вторых… Помнится, Лариска что-то тогда сказала про черный список. Вроде как Антон занес ее туда, как не представляющую ровным счетом ни малейшего интереса. Хм, подумаешь! Ишь, какой гурман выискался! И, памятуя об оскорблении, которое ей никто не наносил, Женя поприветствовала коллегу по свадебной церемонии довольно прохладно.
И, наверное, зря. Ведь им предстояло целый день быть вместе. Сначала на церемонии в загсе, потом несколько часов кататься бок о бок в машине по памятным местам, потом праздничное застолье в ресторане. И, нравится ей это или нет, а свидетель со свидетельницей на свадьбе тоже вроде как выступают парой. Пусть и не являются ею на самом деле, но быть рядом вроде как обязаны…
Впрочем, во всем этом свадебном переполохе Антон, казалось, даже и не заметил столь отчужденного поведения Жени. По крайней мере, сам даже не подавал виду, что когда-то занес ее в свой таинственный черный список, как наименее вероятную кандидатку в сердечные подруги. Вполне искренне улыбался, вообще вел себя очень естественно и даже заботливо, в случае необходимости, например, при посадке в свадебный кабриолет и при высадке из него, непременно оказывался рядом и предупредительно протягивал руку, чтобы Женя могла на нее опереться.
А после загса, после торжественного возложения цветов к вечному огню, молодожены радостно объявили:
– А теперь – шашлыки! Едем на нашу полянку!
Ехать в лес в нарядном платье и на высоченных шпильках Жене не сильно улыбалось. Но в том-то и дело, что от нее самой в этот день ровным счетом ничегошеньки не зависело. Это был день Ларисы и Вадима, и в этот день выполнялись только их желания, только их прихоти. Это был их праздник, и окружающие обязаны были сделать его незабываемым. А потому нравится, не нравится – сказали в лес, значит в лес.
Впрочем, найти ту самую полянку оказалось непросто. Да никто особенно и не старался. В первый ведь раз они ездили на электричке, и в лес шли со стороны железной дороги. Теперь же подъехали совсем с другой стороны, и тащиться далеко от дороги ни у кого желания не было. Не слишком-то побродишь по лесу в лакированных штиблетах да парадных костюмах!
Едва вышли из машины, уже почувствовали сногсшибательный аромат свежеподжаренных шашлыков. Оказывается, Вадим подсуетился, заранее организовал сие скромное мероприятие. На уютной полянке уже стоял мангал, вокруг которого суетились какие-то незнакомые Жене люди. Даже столик соорудили ради такого дела – не сидеть же невесте в кринолине на земле! На столе – бутылки с красным вином и шампанским, тарталетки с разными начинками, овощи-фрукты. Стулья же вполне заменили загодя распиленные на чурбаны бревна.
Лес. Осень… От праздничного Женькиного настроения не осталось и следа. Потому что опавшая листва, толстым пушистым ковром покрывавшая землю, издавала характерный звук. Слишком характерный, чтобы на Женю не нахлынули болезненные воспоминания. Как ни старалась идти аккуратненько, как ни старалась производить как можно меньше шороха своими движениями, а острые носки туфель помимо желания подбрасывали листья, и они тут же укладывались обратно маленькими кучками. И, словно под действием гипноза, Женя тут же принялась собирать букет из цветных кленовых листьев.
И, в очередной раз погрузившись в печальные воспоминания, даже не заметила, с каким восторгом Вадим осыпает невесту теми же листьями. Хоть и не цветы, а все равно получалось красиво. Лариска от счастья заливалась колокольчиком, Антон фотографировал счастливых молодоженов, а на Женю, кажется, никто не обращал ни малейшего внимания…
На свадебном банкете Женин взгляд наткнулся на одну из гостей, и, презрительно скривившись, она резко отвернулась в другую сторону. Вот ведь Сычева, даже не предупредила, что пригласила Пивовариху!
Впрочем, обижаться на Лариску всерьез было бы нечестно. Свадьба – это такое мероприятие, на которое приглашают всех друзей, а Любка ведь и по сей день считалась подругой Сычевой. И пусть последние два года они встречались все реже, потому что на первом плане у Лариски все это время был один только Вадик, но формально они все равно считались подругами, а потому не пригласить Пивоварову было бы попросту невежливо.
Гости ели, гости пили. Танцевали в перерывах. И как ни неприятно было Жене видеть Пивоварову, а взгляд словно бы сам собою снова и снова устремлялся к главной предательнице. И очень часто взгляды бывших подруг встречались. И если Женя смотрела на Любку с нескрываемым презрением, то та, напротив, искала снисхождения, заглядывала так просительно: 'Неужели ты до сих пор на меня сердишься?'
Пивоварова, в недавнем прошлом невероятная красавица, не раз и не два отбивавшая парней у сокурсниц, как-то словно бы потускнела. И волосы уже не выглядели столь блестящими, как раньше. Даже цвет стал какой-то блеклый, бледно-рыжий. А ведь Любка так любила яркие цвета! Что с ней произошло? И как-то не то чтобы располнела, но погрузнела, потяжелела. Даже подбородок с ямочкой стал как будто квадратный, массивный. И, глядя на растерявшую былой лоск подругу, восемь лет назад ставшую предательницей, Женя вдруг поймала себя на мысли, что ее ненависть к Пивоваровой как-то плавненько перерождается в жалость. Ох, бедолага, как ее жизнь-то потрепала!
Когда веселье достигло своего апогея, когда народ, хорошенько подзарядившийся алкоголем, в очередной раз вышел на танцпол перед невысокой эстрадой, Пивоварова набралась смелости и подошла к Жене. Присела рядышком, пользуясь отсутствием Ларискиного отца, сидевшего по правую руку свидетельницы, в который уж раз за вечер просительно заглянула в Женькины глаза:
– Жень, ты до сих пор сердишься?
Если бы она подошла в самом начале вечера, Женя ее определенно послала бы куда подальше. И таких гадостей наговорила бы, что потом, быть может, до конца жизни сожалела о собственной несдержанности. Но за то время, что между бывшими подругами шла молчаливая игра в гляделки, много мыслей пронеслось в Женькиной голове. И главная из них – а Любка-то еще более несчастна, чем сама Женя!
Однако и ласкового тона, равно как и сочувствия, Пивоварова, по глубокому Женькиному убеждению, не заслуживала.
– А ты думала, при виде тебя я заплачу от счастья и немедленно брошусь в твои объятия?!
Люба виновато отвела взгляд в сторону. Потянула немножко время, потом сказала тихо, так, что Женя не столько услышала из-за громкой музыки, сколько поняла по губам:
– Ты прости меня, Жень, я такая дура!
Женя не ответила. Только вздохнула тяжело, в очередной раз вспомнив, как все эти годы люто ненавидела предательницу, как хотелось повыдирать ее ярко-каштановые локоны, выцарапать ее подленькие глазки-вишенки. А теперь, увидев перед собою бледную копию былой красавицы, вместо дикой ненависти почувствовала вдруг жалость и даже вроде бы сочувствие. Хотя, если хорошенько подумать, разве Пивоварова заслуживала чьего-нибудь сочувствия? Тем более Женькиного.
– Жень, – чуть громче добавила Люба, засомневавшись, что ее предыдущие слова были услышаны. – Слышишь, Жень? Ты простила бы меня, а? Ведь столько лет прошло. Ты думаешь, я ничего не понимаю? Еще как понимаю! Да, я знаю, я поступила подло, очень подло. Но это я теперь знаю, понимаешь? А тогда…
Вот только про 'тогда' не надо! Не надо про 'тогда', ведь и без Пивоварихи тошно! Ведь и так осень, и так листья, и без ее 'тогда' уже все, что так тщательно загонялось вглубь памяти, оказалось на ее поверхности! Не хватало только, чтобы Любка, предательница, вызвала из небытия имя подлеца, которое так старательно пыталась забыть все эти годы Женя.
– Вот только не надо имен, слышишь?! Не смей называть его имя! – воскликнула она и на глазах почему-то появились предательские слезы. Вот только расплакаться перед предательницей не хватало!
Пивоварова во все глаза уставилась на нее.
– Ты что, Жень, ты до сих пор, что ли? – так и не осмелилась она произнести страшное слово. – До сих пор?.. Господи, Женька, ведь столько лет прошло!
Женя резко отвернулась в сторону, не желая, чтобы ее слезы видела Любка. Потом вдруг резко повернулась обратно и воскликнула в сердцах:
– Да? Столько лет? Тогда чего же ты пришла прощения просить? Стало быть, и ты ничего не забыла! Стало быть, помнишь, все прекрасно помнишь! Знаешь, кто кого предал, ты все знаешь! Знает кошка, чье мясо съела. Чего тебе надо, чего ты от меня хочешь?!
Пивоварова не отворачивалась, смотрела прямо в глаза бывшей подруге. Что ж, она и вправду заслужила такой тон.
– Хочу, чтоб ты меня простила, – твердо ответила она. – Знаешь, Жень, за мою подлость жизнь меня уже наказала. А может, не жизнь, может, это он и наказал…
– Не надо имен! – почти крикнула Женя.
К счастью, музыка играла очень громко, а потому ее то ли просьбу, то ли требование услышала лишь Пивоварова.
– Ну ладно, я поняла. Ты что, боишься его имени? – растеряно спросила Люба.
Женя презрительно усмехнулась, забыв про слезинку, одиноко сверкающую на правой щеке:
– Еще чего! Его имя умерло, а поэтому не смей произносить его вслух. И вообще! Еще не хватало мне перед тобой оправдываться!
– Да нет, – примирительно отозвалась Пивоварова. – Ты не поняла – это ведь я пришла оправдаться.
– А, вот оно что, – со злостью ответила Женя. – Ну давай, оправдывайся. Давай-давай, мне интересно, чем именно ты можешь оправдаться. Твоему поступку оправдания быть не может.
– Может, – спокойно возразила Любка. – У меня очень веское оправдание – он меня тоже бросил. И тоже беременную.
Женя зло усмехнулась:
– Ха, тоже мне открытие! Секрет полишинеля. Об этом все давно знают. Да только нас с тобой в любом случае сравнивать нельзя. Я никому подлостей не делала, а значит, и не заслуживала подлостей в свой адрес. Ты же сделала подлость мне, и в ответ получила по заслугам. Только мне-то все равно досталось больше, хоть ни в чем и не была виновата. Кроме того, что влюбилась, как идиотка, в последнюю сволочь…
– Я тоже влюбилась, – упрямо возразила Пивовариха.
– Ты… Ты не влюбилась, ты просто увела чужого мужика у беременной бабы, вот как это называется. Ведь ты же знала, что он собрался жениться, ты же знала, что я беременная! Мы ведь уже вместе жили! Если бы не ты…
Пивоварова перебила:
– Если бы не я, он все равно ушел бы. Пусть не ко мне, так к другой. Или и вовсе ни к кому. Он из тех, кто всегда уходит, при любом раскладе. И не надо искать виноватых. Виноват только он. А я… Я – такая же жертва, как и ты.
– Такая же? – рассердилась Женя. – Как бы не так! Сравнила хрен с пальцем! Я – жертва невинная, я никому не сделала плохо, я никого не предавала! А ты если и жертва, то виноватая, такая же предательница, как он! Ты не имела права забирать его у меня!
– Я его любила, – упорствовала Любка. – Я его всю жизнь любила, даже когда еще не встретила. Я просто желудком чувствовала, какой он должен быть. А когда встретила, он сразу начал ухлестывать за тобой. Что мне оставалось делать? Я ведь не вмешивалась, я тихо страдала в сторонке, даже не пыталась отбить его у тебя. Завидовала страшно, но не предпринимала ни малейшей попытки. А потом, когда он от тебя ушел… Домой к старикам не вернулся – мамаша его поступок очень-очень не одобрила. Сначала она не одобряла его выбор, то есть тебя, ворчала на него за неразумность, потому-то он и ушел к тебе, сугубо назло мамаше. А потом она его отказалась принять обратно. Так он сразу вспомнил про меня. Давно, наверное, чувствовал, что я к нему неровно дышу…
– Хех, чувствовал! – усмехнулась Женя. – Не чувствовал – видел! Сколько раз подшучивал на этот счет! Вернее, это мне тогда казалось, что подшучивал. Только что-то не по его сделаю, только что-то не нравится – с гаденькой такой улыбочкой говорит: 'Смотри, Женька, уйду к Любке, будешь потом локти кусать!' Думала, шутит, – еще раз добавила она горько.
– Вот и ушел, – растерянно протянула Пивоварова и замолчала.
Молчала и Женя. Было жутко обидно, что тот, чье имя Любка любезно согласилась не называть вслух, бросил ее. Не менее обидно было, что Пивоварова с такой готовностью распахнула перед ним объятия, зная, в каком положении находится Женя. А обиднее всего было то, что его миллион раз проклятое имя никак не выветривалось из головы. Как, впрочем, и он сам. Что не помогли восемь прошедших лет избавиться от тяжелых воспоминаний. Что не только воспоминания, не только имя предателя мучили ее все эти годы, но и… какой ужас – любовь? Неужели любовь? Неужели все эти годы Женя по-прежнему любила своего безымянного предателя?! Нет, нет, неправда, она его все эти годы ненавидела! И не Женя виновата, что ненависть иной раз так похожа на любовь!
Вокруг бывших подруг шумела свадьба. Кто-то, не дожидаясь громких тостов, тихонечко выпивал за столом, кто-то вяло ковырялся вилкой в салате. Кто-то от души отрывался на танцполе под разухабистую ресторанную музыку, другие вышли на улицу перекурить.
– Знаешь, Женька, давай выпьем, – предложила Пивоварова. – Ты как к водочке относишься?
Женя неопределенно пожала плечом:
– В основном никак. Предпочитаю вино. А лучше шампанского.
Любка услужливо налила ей шампанского, себе плеснула водочки в чужую рюмку:
– А, водка все равно всю заразу продезинфицирует! Ну что, Жень, за нас? За то, что мы с тобой выстояли после такого удара судьбы. А еще за то… За то, что я, Жень, я, Любовь Пивоварова, гордая и довольно вредная баба, быть может, немножечко подлая…
– Немножечко? – не без ерничества перебила ее Женя.
– Немножечко, – упрямо подтвердила Пивоварова. – Так вот. Я, Любовь Пивоварова, официально приношу тебе свои извинения. Официально и искренне. Принимаешь ты их или нет – это твое личное дело. А я все эти годы мечтала об этой возможности – извиниться перед тобой. Думаешь, я не понимаю?
Потом, словно вспомнив что-то, Люба внимательно посмотрела на рюмку, зажатую в руке:
– Нет, так не пойдет. Пока я тут перед тобой расшаркиваться буду, водка нагреется. Ты любишь теплую водку?
Женя брезгливо сморщилась и подернула плечами, демонстрируя отвращение к столь сомнительному удовольствию.
– Вот и я не люблю, – согласилась Пивоварова. – Так что хватит болтать. Пьем. А прощать или не прощать потом будешь. За нас!
И залпом опрокинула в себя содержимое рюмки. Задержала на мгновение дыхание, замахала руками. Женя услужливо подсунула ей свой стакан с лимонадом. Любка решительно отвела ее руку в сторону, и схватила с тарелки маринованный огурчик:
– Ты что, кто ж водку запивает? Огурчик – самое то, что доктор прописал, самая русская закуска!
Женя молча выпила шампанского, аккуратно поставила хрустальный фужер на стол. Закусывать не стала. Отвела взгляд в сторону танцующих, правда, вместо них видела все те же самые цветные кленовые листья, мелкими фонтанчиками рассыпающиеся под чьими-то ногами. Под чьими-то? Как бы не так. Под ее ногами. И под ногами того, кто очень профессионально умеет делать людям больно…
А Пивоварова после водочки повеселела:
– Так о чем, бишь, я? Ах, да, все о том же. Знаешь, Женька, я ведь прекрасно понимала, что творю. Знала, что ты рожать собралась. Знала, что вы уже почти женаты. Но вот когда обнаружила его, улыбающегося, на собственном пороге… Такая вдруг радость охватила – вот он, мой шанс! Вот она, удача, судьба! Я ведь искренне считала, что он мне судьбой предназначен, потому и пустила, не раздумывая. Уверена была, что ты – его главная ошибка. А тут – вот он, на моем пороге, собственной персоной. Ну скажи, Жень, ну могла ли я от него отказаться? Вот ты сама мне скажи: окажись ты на моем месте, ты бы отказалась? Ты бы выгнала? Если любила давно, не особо надеясь на взаимность? А тут – вот он, – повторила она и затихла на минутку, заново переживая прошлое.
И Женя мимо воли задумалась. А правда – как бы она поступила на Любкином месте? Вот если бы любила Любкиного ухажера, если бы посчитала его своею судьбой. Воспользовалась бы она тем, что ее условный кавалер оказался на Женькином пороге? Как бы поступила? Выгнала бы прочь, опасаясь за семейное счастье подруги, или с радостью впустила бы, забыв обо всем на свете?
А как Женя поступила с Димочкой? Ведь знала, что женат, разве это ее остановило? Если речь идет о любви – разве есть что-нибудь, способное остановить человека? Тогда за что она все эти годы ненавидела Пивовариху? Может быть, она и правда любила, а не из чистой подлости пригрела предателя на своей груди?
Но даже если любила – что это меняет? Подлость всегда остается подлостью, и никакая любовь тут не может быть оправданием! И то, что Женя и сама в некотором роде уподобилась Пивоваровой, не совсем корректное сравнение. Потому что Алина Петракова ей совершенно посторонний человек, а потому она ее не предает. И вообще – разве Алина может быть подходящей женой Димочке? Это же абсурд! Кто он и кто она. Он – это же ОН, это же сам Дмитрий Городинский, непревзойденный гений, золотой голос современности! И кто такая по сравнению с ним Петракова? Полный ноль и абсолютное ничтожество! Это как раз Петракова нечестным путем завладела Димочкой, а потому Женя никого и не предавала, она всего лишь попыталась забрать свое!
– Знаешь, Жень, – после довольно долгой паузы продолжила Пивоварова. – Он такие слова красивые говорил. А про тебя сказал, что никогда не любил, мол, просто пожалел глупую забрюхатевшую девчонку. Говорил, что сугубо из жалости, понимаешь? Жалко, мол, дуреху, стало, куда она сама с дитенком денется? А потом, мол, понял, что на одной только жалости семью не построишь… Говорит, понял, что никогда не смогу полюбить ни ее, то есть тебя, ни ребенка твоего. Так и сказал: 'твоего', как будто сам к нему ни малейшего отношения не имеет. А тебя, говорит, давно люблю, давно в твою сторону посматриваю, да не хотел Женьку огорчать. Он ведь меня даже с мамашей своей познакомил, представляешь? Мол, знакомься, мамочка, вот моя любимая женщина, вот она, моя будущая жена. Какая, говорит, ты, мамуля, у меня молодец, какая мудрая и прозорливая женщина! Как сразу просекла, что Женька Денисенко – не моя половинка, ошибочка вышла. А вот Любаша Пивоварова – моя мечта, моя любовь до гроба!
Люба всхлипнула, налила водки, и, даже не предложив Женьке, махом выпила. Хрустнула огурчиком и продолжила:
– Представляешь, сволочь какая?! Я-то размякла от таких слов, расчувствовалась, как последняя дура, и даже не сообразила, что он таким макаром пытался к мамочке своей подластиться! Чтоб простила неразумного сына, чтоб в родной дом впустила. Ну, мамаша-то, знамо дело, на то и мать, чтоб прощать. Так что двери отчего дома распахнулись пред заблудшим сыном. А он, сволочь, пользуясь моментом собрал манатки и был таков. К мамочке вернулся, к папочке. А я одна осталась. И тоже с пузом. Слава Богу, срок еще позволял избавиться от приблудыша. И ведь как убеждал, гаденыш: 'Рожай, Любаня, обязательно рожай! Это мне Женькин ребенок даром не нужен был, а от тебя, от любимой женщины…'
И тут уже заплакала Любка.
– Нет, Жень, представляешь, какой козел, а? Только утром 'уси-пуси', мол, люблю и все такое, а вечером, как только от его мамаши вернулись, тут же манатки собрал. Хоть бы ради приличия переночевал, а уже утром ушел. Так нет же, он, видимо, еще у мамаши своей все продумал, решение принял. А по дороге домой ну такой ласковый был, такие слова говорил! А дома сразу переменился. Вот ей Богу, Женька, сразу! Только порог переступил, и сразу такой деловитый стал. Аккуратненько так рубашечки свои сложил, бритву, зубную щеточку. Даже, сволочь, зубную пасту забрал!
Женя слушала молча. Не перебивала, только ужасалась, как же их с Любкой угораздило влюбиться в такую сволочь. Это ж надо, даже зубную пасту забрал!
Пивоварова еще раз всхлипнула и улыбнулась натужно:
– Слушай, Жень, а может, нам бы радоваться надо, а? что избавились от такой сволочи? Представляешь, если бы он на тебе женился? Или на мне? Понарожали бы детей от этой скотины, всю жизнь пришлось бы этого урода терпеть, все его выбрыки. А он бы еще на сторону бегал. Это уж как пить дать – еще тот кобель, такой никогда не угомонится! Разве что в результате несчастного случая лишился бы своего подлого достоинства. Нет, Женька, мы с тобой радоваться должны, что все так произошло…
Однако вместо радости Любка разревелась пуще прежнего:
– Ой, Женька, как я его люблю, эту паскуду! Ненавижу до смерти, и разлюбить не могу! А еще… у меня ведь теперь детей не будет. Так докторша сказала… Вот ты мне и скажи – стоят ли все эти мужики наших бабьих слез, а?! Мы их ненавидеть должны, а вместо этого убиваемся из-за них, как последние дуры!
– Это точно, – печально констатировала Женя. – Дуры и дуры, что тут скажешь?
И тоже всхлипнула.
Быть бы там всемирному потопу, да тут очень кстати подошел Антон.
– Эй, девчонки, вы чего грустите? Что за слезы? За подружку радуетесь? Или оплакиваете ее жизнь холостяцкую? Неправильно это. На свадьбе надо веселиться, а не слезы лить. Жень, пошли танцевать? Нам с тобой по статусу положено хотя бы один танец станцевать. Не возражаешь?
Нет, Женя не возражала. И даже одним танцем не ограничилась. Танцевать с Антоном оказалось не только довольно удобно, но и приятно. Даже где-то уютно. В какой-то миг ей даже показалось, что хорошо бы вот так всю жизнь и протанцевать, положив голову ему на плечо. Как-то так спокойно и надежно было в его объятиях, и уже не вспоминалось ни о каком черном списке. Осень и кленовые листья и вовсе словно выпали из ее сознания. Только спокойствие и уют, и ничего кроме. А потом вдруг Женя устыдилась своих мыслей: да что же это она, о чем только думает? А как же Дима?!
