Текст книги "Идолопоклонница"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Ребята рассмеялись.
– Нет, Жень, правда? – подключился Вадим. – Я, например, менеджер строительного супермаркета. Антон у нас рекламист. А ты?
Женя недовольно промолчала. Ну кому какое дело, где она работает, чем она занимается, как живет? Ну почему, почему ее не хотят оставить в покое?
Лариска пришла на помощь:
– А Женька у нас – менеджер проектов по продвижению на рынок импортных дыроколов!
Ребята вновь рассмеялись. Женю же происходящее стало невыносимо раздражать. На глазах у изумленного Антона Женя взяла крупный помидор и яростно впилась в его сахарную плоть зубами…
Глава 7
И снова привычно текла жизнь Евгении Денисенко. К ее немыслимому облегчению, поход в лес на шашлыки не принес ей дополнительных проблем – видимо, Антон понял, что ему не удалось ее заинтересовать. Впрочем, вполне вероятно, что и Женьке точно так же не удалось заинтересовать его. В любом случае, это ее очень устраивало. И зачем ей осложнения? У нее ведь и так все хорошо.
Да, хорошо. У нее есть Дима. Жаль, конечно, что разговоры с ним неизменно сводились к монологу, но все равно Жене не было с ним скучно. И уж чего у Городинского было не отнять, так это умения слушать. О, как внимательно он ее слушал! То одобрительно, то сочувствующе смотрел на Женьку, как будто даже покачивая головой в поддержку ее слов. И так ли важно было то, что он никогда не отвечал? Ведь даже молча он очень активно участвовал в беседе.
Иногда по вечерам забегала соседка Катя. Они жили, что называется, дверь в дверь, и одна стена была общей на две квартиры. Раньше там жили Сергеевы. Впрочем, и сейчас тоже. Только старшие Сергеевы уехали в однокомнатную квартиру, полученную в наследство, а эту, двухкомнатную, оставили сыну. Игорь был на три года старше Женьки, и в свое время она изрядно от него натерпелась – сколько помнила себя, они всегда что-то не могли поделить, постоянно воевали друг с другом. Когда-то давно, так давно, что теперь можно было смело сказать 'в прошлой жизни', Женя его ненавидела. Однако прошло время, они выросли, войны как-то незаметно сошли на нет, и Игорешка уже перестал казаться таким противным. А потом и вовсе женился. Рановато по нынешним меркам, ведь едва-едва порог двадцатилетия перешагнул. Сначала их женитьба казалась случайной, какой-то несерьезной, шутейной, уж больно молоды были оба. Но как-то неожиданно для всех семья Сергеевых оказалась крепкой и стабильной. И теперь подрастали двое деток: шкодливый Сережка и крошечная Алинка. Девчушке не исполнилось еще и года, но мама Катя уже позволяла себе периодически бросать детей на отца и хотя бы минут на пятнадцать устраивать себе перерывы от материнских хлопот.
Сама Женя старалась у Сергеевых лишний раз не появляться. Не потому, что до сих пор воевала с Игорем. И не потому, что чувствовала себя в их квартире неуютно. Пока не родился старшенький Сережка, Женя бывала у них частенько, даже вроде как подружилась с ровесницей Катей. А вот потом, когда появились дети… В общем, с тех пор Женя предпочитала принимать Катю у себя.
Впрочем, 'принимать' – звучит слишком торжественно. Нет, конечно, ни о каких приемах и светских раутах речи быть не могло. Просто умотавшейся вусмерть с малышней Кате необходима была хоть какая-то передышка, отдушина, когда она могла бы хоть несколько минут не дергаться, чтобы спокойно выпить чашку чаю. Ведь дома оглоедики, как называла детвору Катя, покой давали только ночью, когда сладко посапывали носиками, свернувшись калачиками в постелях.
Катя забегала в гости едва ли не каждый вечер, отношения между соседками были весьма теплыми, и тем не менее обе называли друг друга именно соседками, потому что дружба – это нечто большее, чем ежевечерние пятнадцатиминутные чаепития. Дальше обычной болтовни их отношения не заходили. Катя не особо распространялась насчет своего прошлого, Женя, соответственно, своего. Прошлое – закрытая тема для обоих, они даже не сговаривались об этом, просто проявляли взаимную тактичность, не нарушая личных прав и свобод друг друга. Говорили, в основном, о погоде, о каких-нибудь катаклизмах, приключившихся на другом конце земного шара, иногда самую малость даже о политике. Впрочем, не столько о политике, сколько о политиках. Даже о работе практически не говорили. Потому что Катя не работала, а распространяться о своих дыроколах еще и дома у Женьки не было ни малейшего желания.
Катя частенько говорила о детях, но, почувствовав напряжение в поведении хозяйки, обычно сразу переводила разговор в другое русло. И для Жени до сих пор было загадкой – знает ли соседка о ее прошлом, или же не знает. В то время, когда у нее произошла личная трагедия, Катя, наверное, еще не была даже знакома с Игорем. С другой стороны, уж сам-то Игорешка прекрасно знал о Женькиной беде – ведь все соседи видели ее беременной, как видели и будущего отца ее ребенка. И уж, естественно, все прекрасно были осведомлены, что он ее бросил. Как и о том, что ребенок не выжил.
Сама Женя этот вопрос никогда не поднимала. А Катя… Даже если и знала, то тактично молчала, за что Женя была ей крайне благодарна. И, пожалуй, именно поэтому с удовольствием устраивала вечерние чаепития для соседки: и человеку приятно, и самой не накладно, не хлопотно. Да и, что ни говори, хоть какое-то проявление жизни…
За Катей только-только закрылась дверь, И Женя было вознамерилась расстелить постель, как раздался телефонный звонок. Стоит ли говорить, что телефон в ее квартире звонил не слишком часто? По большому счету это могла быть только Сычева или мама.
Так и оказалось: в трубке раздался голос матери, довольно неприятно дублирующийся эхом междугороднего звонка.
– Дочуля, привет, моя родная! – громко воскликнула Ираида Алексеевна.
Женя обрадовалась:
– Мамуля! Привет! Как ты там?
Пока жили вместе, отношения между матерью и дочкой были весьма напряженные и даже порой далекие от родственных. Теперь же, когда мать была так далеко, да еще и принимая во внимание, что виделись они в последний раз два с лишним года назад, Женя действительно была рада звонку.
– Все нормально, – успокоила ее Ираида Алексеевна. – Сюрприз вот тебе готовим с Андреем Павловичем.
– Ты приезжаешь, да?!
Женя и обрадовалась и в то же время несколько испугалась. Пока они так далеко, практически на разных концах континента, вроде даже скучали друг по другу. А вот если мать приедет, да надолго? Опять начнут ругаться? А то и того хуже: что, если они надумали вернуться насовсем? И поселятся, естественно, в этой же квартире, ведь о другой жилплощади они могли бы только помечтать. Ох, не дай-то Бог!
Однако Ираида Алексеевна быстро ее успокоила:
– Не угадала. Пока не получится. Это совсем другой сюрприз, Женька. Никогда в жизни не догадаешься.
Не успела Женя толком обрадоваться, как тут же вновь насторожилась:
– Только не говори, что приискала мне там жениха.
– Нет-нет, Жень, ну что ты! – поспешно, даже, пожалуй, слишком поспешно, ответила Ираида Алексеевна. – Просто… Понимаешь, мы вот с Андреем Павловичем ребеночка сообразили. Так что через пять месяцев быть тебе старшей сестрой!
У Жени дух перехватило. Ничего себе новости! Господи, да о чем же она думает? В ее-то годы, и ребенок?!
– Ты что, беременна? – не сумев скрыть трагизма, спросила она.
– Ага! Представляешь?!
И столько счастья, столько восторга было в ее голосе, что Жене стало стыдно за свои мысли. И в то же время до чертиков завидно…
– С ума сошла! Мам, в твоем возрасте… Ты соображаешь?!
Ираида Алексеевна обиделась. Еще бы: возраст – это всегда было ее больной темой:
– А чем тебе мой возраст не нравится? Мне всего сорок три. Некоторые и в пятьдесят, между прочим, рожают, и ничего.
– Ну, не знаю… – неуверенно протянула Женя. – Как-то это неправильно…
– Ну что ты мелешь?! – возмутилась мать. – Что тут неправильного?! Я, между прочим, замужем, от родного мужа рожать собираюсь в отличии от некоторых!
Женя на мгновение застыла, словно ее неожиданно обожгла хлесткая, звонкая пощечина, потом ледяным тоном ответила:
– Спасибо, мама, что напомнила!
Ираида Алексеевна спохватилась, впрочем, слишком поздно – очередная смертельная обида дочери уже была нанесена:
– Ой, Жень, прости, я не подумав ляпнула. Я не хотела, прости, дочуля, а?
Женя промолчала.
– Жень, ну Жень… – просительно протянула мать. – Ну ты же знаешь, у меня бывает. Зато знаешь, как я тебя теперь хорошо понимаю?
Женя все еще пребывала в состоянии крайней обиды:
– Ты сможешь меня понять только в одном случае. Но я тебе его категорически не желаю. И хватит об этом.
– Нет, Жень, правда, – не хотела уступать Ираида Алексеевна. – Я ведь тогда… Ты прости меня, а? Наверное, я была тогда слишком несправедлива. Даже, наверное, жестока. Я не хотела…
– Да уж, – безрадостно подтвердила Женя. – Спасибо за сочувствие. Правда, шесть лет назад оно мне больше бы пригодилось. Однако вместо него на меня обрушились потоки брани и море оскорблений.
– Ну хватит, Жень, – попросила Ираида Алексеевна. – Кто старое помянет… Ну ты же должна понять – в то время я еще не готова была стать бабушкой. Мне же еще сорока не было, нужно было устраивать личную жизнь, а кому нужна бабушка?! Конечно, я была в шоке. Ладно бы хоть замужем была. Думаешь, мне одной легко тебя поднимать было? А тут только-только плечи расправила, ну, думаю, хоть для себя немножко поживу, а она мне рраз – нате вам, пожалуйста. Думаешь, я могла тогда обрадоваться этому известию?
Женя не смогла скрыть злости:
– По крайней мере, можно было бы не так откровенно радоваться его смерти!
После короткой паузы Ираида Алексеевна поправила дочь менторским тоном:
– О смерти уместно говорить, когда умирает человек. Готовый человек, понимаешь? Тот, который жил. У которого есть прошлое. А в твоем случае…
– А в моем случае у него было мое прошлое! – в сердцах воскликнула Женя. – Мое! И хватит об этом! Я могу только пожелать тебе никогда не испытать на собственной шкуре того, через что пришлось пройти мне! И всё, и хватит! Считай, что я рада за тебя!
– Ну спасибо, доченька, – обиделась Ираида Алексеевна. – Таким тоном…
Женя промолчала. Не было ни сил, ни желания говорить. Горькие воспоминания вновь нахлынули лавиной. Отчетливо всплыло в памяти, как радостно приговаривала мать, крутясь перед зеркалом: 'А что, я еще о-го-го! И никакая я не бабушка, не бабушка! Фигушки, ничего-то у тебя не вышло! И не выйдет! Никогда ничего у тебя не выйдет! Потому что я всегда буду о-го-го!'
Ираида Алексеевна пошла на мировую:
– Ну ладно, ладно, сняли тему. Расскажи лучше, как дела. Как на работе, как в личном плане?
– А как у меня могут быть дела?! – не скрывая раздражения, спросила Женя. – Нормально! Торгую себе дыроколами!
Мать встревожилась:
– Дыроколами? Почему дыроколами? Ты же говорила про канцтовары.
– А дыроколы что, не канцтовары?! – сдерзила Женя.
– Так у вас там что, кроме дыроколов ничего нету? – с простодушным недоумением в голосе спросила Ираида Алексеевна.
– Почему нету? Есть. У нас много чего есть. И ассортимент постоянно обновляется.
– А почему тогда дыроколы? – не желала угомониться мать.
– Ну что ты к словам цепляешься? – возмутилась Женя. – Ну дыроколы, не дыроколы – какая разница? Все нормально, короче.
Ираида Алексеевна чуть помялась, и приглушенным голосом, словно по большому секрету, спросила:
– А как на личном фронте?
– На личном фронте без перемен, – со вздохом усталости ответила Женя. Ах, как это в стиле матери: сначала радоваться, что у дочери ничего не получилось, потом изображать из себя заботливую мамашу, переживающую о судьбе непутевой дочери!
– Жень, тебе ведь уже двадцать пять! – укоризненно напомнила Ираида Алексеевна, как будто Женька сама не знала, сколько ей лет. – Ну пора бы уже если не замуж, то хотя бы так, для души…
– Спасибо, мама! – возмутилась Женя ее бестактности. – Для души у меня уже было! Это мы уже проходили! И, насколько я помню, тебе это не слишком-то понравилось!
– Так это ж когда было?! Ведь столько лет прошло, нельзя же всю жизнь…
Женя безапелляционно перебила мать:
– Я сказала: хватит! Мне этого хватило! Я не хочу опять…
Теперь Ираида Алексеевна перебила ее на полуслове:
– Ну почему 'опять'?! Почему ты так уверена, что опять все будет плохо?!
– Потому что теперь я знаю жизнь! – уверенно воскликнула Женя.
Однако Ираида Алексеевна не собиралась сдаваться:
– Ну Господи, случился прокол, так что ж теперь, заживо себя хоронить? Женька, ты же молодая, красивая, здоровая баба! Ну нарвалась по молодости лет на сволочь, что ж теперь, всю жизнь в девках проходить?!
От злости на мать Женя не могла даже кричать. Сказала угрожающе тихо:
– Это я, мам, на одну сволочь нарвалась. А на скольких ты? Не ты ли мне говорила: 'Не верь им, они все сволочи'? Не ты ли рыдала в мою жилетку, когда тебя очередная сволочь бросала?! Сколько раз ты замужем была, а? Пять? Шесть? Я что-то со счету сбилась. А сколько было неофициальных? А приходящих? А теперь ты мне будешь нотации читать: 'Не хорони себя, Женька, заживо'. Спасибо, ты меня уже научила уму-разуму. Я поняла главный принцип жизни: никому не верь, ни от кого не жди ничего хорошего, надейся только на себя. И других принципов нет!
Ираида Алексеевна воскликнула, не желая мириться с Женькиным упрямством и непонятливостью:
– Есть. Есть, глупая!
– Даже если есть, – упорствовала Женя, – то они ложные. Потому что все равно никогда и никому нельзя верить!
Ираида Алексеевна совсем расстроилась:
– Женька, глупая, ну что мне с тобой делать? Родная моя, как бы я хотела поделиться с тобой своим счастьем!
Женя в конец разозлилась. Ах, если бы мать могла ее сейчас видеть, она бы немедленно замолчала и больше никогда в жизни не поднимала эту тему!
– Знаешь, мама, лучшим счастьем для меня было бы твое сочувствие в моем несчастье. Но я его дождалась слишком поздно. Слишком.
Жене еще хотелось прибавить какую-нибудь гадость, уколоть мать побольнее, так, чтобы она поняла, наконец, как больно делала Женьке своими словами. Однако очень хорошо помнила эту боль. И разве ей самой станет легче, если и мать испытает ту же самую боль? Ведь она, между прочим, беременна, носит ребенка. Может, матери бы лишние переживания и не повредили, но зачем нагружать проблемами неродившееся дитя?!
– Ладно, мам, я тебе искренне желаю удачи, – сменила она гнев на милость. – И главное – здоровья. Береги себя, ты теперь не одна. Привет Андрею Павловичу. И не пропадай, пожалуйста, надолго, ладно? Обязательно звони. Я тебя люблю, мам. Просто… Ну я у тебя такая, и другой быть не могу. Ты не обижайся на меня, хорошо? Пока, мам. Целую.
Ираида Алексеевна совсем расчувствовалась, всхлипнула в трубку:
– Пока, дочуля. Я тебя тоже очень люблю. Будь умницей, ладно?
Женя неуверенно положила трубку на рычаг. Усмехнулась про себя: вот так жизнь смеется над человеком. Ирония судьбы: это же Женьке нужно бы устраивать судьбу, выходить замуж, рожать детей. Но вместо нее полной жизнью живет ее мать. А Женя опять одна, как проклятая. И никогошеньки рядом, буквально ни единой живой души. И не нужен ей никто! Одной – оно спокойнее. Так уж точно ни у кого не будет возможности сделать ей больно. Нет, уж пусть лучше другие живут полнокровной жизнью. Пусть выходят замуж, пусть рожают детей. Пусть ошибаются и обжигаются. А ей, Женьке, это ни к чему. Она это уже проходила.
Еще некоторое время Женя посидела нерешительно, словно бы сомневаясь в правильности своих мыслей. Потом встала с дивана, подошла к стене напротив плаката, и долго, очень-очень долго вглядывалась в изображение Городинского.
– Никому верить нельзя, – произнесла тихо-тихо, абсолютно уверенная, что тот, к кому обращены ее слова, все равно услышит. – Только тебе, правда? Потому что эти глаза не умеют лгать. Да, Димочка? Тебе ведь можно верить? Вот только когда же ты, наконец, поймешь, что я тебя жду? Когда же ты найдешь меня, Димуля? Поторопись, любимый, мне так одиноко без тебя…
Тыльной стороной ладони нежно погладила щеку Городинского.
– Дима… Димочка… Когда же?!..
Глава 8
А Димочка все молчал. По-прежнему таинственно улыбался, едва заметно покачивал головой, словно бы одобряя Женькины слова, но все молчал и молчал. Ах, как хотелось Жене услышать его голос! Не тот, божественный, которым он сводил с ума миллионы слушательниц, исполняя очередную сладострастную серенаду. А настоящий, не пропущенный через мощные микрофоны, предназначенный только ей одной, только Женьке. Услышать не песню из его сладких уст, а шепот, жаркий шепот в самое ушко:
– Женька…
Так, чтобы волосы дыбом встали. Чтобы оборвалось внутри все, что может оборваться, чтобы лопнула та таинственная струнка, что до сих пор держит ее в сознании, в напряжении, вдали от любимого. Чтобы растаять в его жарком шепоте:
– Женька…
Вновь и вновь подходила Женя к портрету, вновь и вновь вглядывалась в его прекрасные оливковые глаза, вновь и вновь спрашивала:
– Когда же, Димочка, когда?
Но Городинский по-прежнему молчал, таинственно улыбаясь. И Женя поняла – хватит ждать, надо действовать самой. А как действовать? Ходить на концерты? А разве она не ходила? Вот только результата так и не добилась – не видел ее Димочка из-за ярких прожекторов, слепящих его прекрасные глаза. Брал цветы из ее рук, а лица, видимо, не разглядел. Нет, одними букетами проблему не решить, тут нужно придумать что-то другое. Например…
Лариска не давала о себе знать долгих две недели. Впрочем, для Жени они долгими как раз и не были – отвыкла за последние годы от ежедневного общения.
Еще не переступив порога, Сычева возвестила трубным гласом:
– Ну ты, подруга, даешь! От тебя скоро все шарахаться будут, как от чумы!
Женя, успевшая изрядно подзабыть подробности лесной вылазки, удивилась:
– А в чем, собственно?..
Лариска прошла в комнату, по-хозяйски плюхнулась в кресло:
– Нет, Денисенко, ты вообще нормальная? Ты чего на людей бросаешься?
Следуя примеру гостьи, Женя присела на диван, но вовсе не так уверенно: на самый краешек, готовая вскочить в любую минуту, чтобы отразить нападение условного противника.
– Лар, ты о чем?! – хозяйка все еще не понимала, в чем ее обвиняют. – На кого это я бросалась?
– Ну что ты устроила? – не желала угомониться Лариска. – Этот Антон о тебе теперь даже слышать не желает!
Только теперь Женя поняла, о чем речь. Вздохнула с явным облегчением:
– А, вот ты о чем. Тьфу ты, напугала. Да нужен мне твой Антон, как слону пуанты!
Сычева возмутилась:
– Ну и дура! Между прочим, перспективный парень. С машиной. Просто в прошлый раз он же выпивать собрался, вот и пришлось ехать на электричке. А так – очень даже ничего.
Теперь возмутилась Женя. Ну в самом деле, кому какое дело? Вроде она кому-то чего-то должна!
– Ну так и забирай его себе, такого перспективного! Ко мне-то какие претензии?
Женя резко встала с дивана и отправилась на кухню, явно недовольная то ли тоном подруги, то ли вообще темой разговора. Налила в чайник воды из пятилитровой бутыли, зажгла газ, а вот чайник поставить забыла: привалилась бедром к плите да так и застыла с полным чайником на весу, задумавшись о чем-то своем. Так и стояла бы неизвестно сколько времени, если бы Лариска не последовала за нею. Та встала в дверном проеме и продолжила разговор:
– Да мне-то он как раз не нужен, у меня-то Вадик есть. А вот ты у меня не пристроенная.
Женя словно бы очнулась, поставила, наконец, чайник на огонь, однако отвечать не торопилась. Сычева же по-хозяйски, не дожидаясь особого приглашения, устроилась за небольшим кухонным столом, взяла печенье из маленькой хрустальной вазочки, надкусила. Не успев прожевать, спросила, едва не подавившись крошками:
– Кстати, и как он тебе?
– Ты о ком? – устало спросила Женя. – Ты только что говорила о двоих.
Лариска ответила уже совершенно спокойно, смирившись с фактом, вроде никогда и не злилась на подругу за сорванные шашлыки:
– Ну, с Антоном все понятно. Даже если б ты передумала, ты у него уже в черном списке. А как тебе мой Вадик?
– Так он же твой, чего ты меня спрашиваешь?
Вообще-то Женя, естественно, прекрасно поняла смысл вопроса, только строила из себя непонятливую. Просто… Ну не хотелось ей обсуждать такие темы, не хотелось! Хотелось одного: чтобы ее все оставили в покое, чтобы не рвали душу расспросами, воспоминаниями и собственными откровениями. Ей ведь было так уютно в своей раковинке, где она была совсем-совсем одна. Нет, не одна. Еще в этой раковинке был Дима…
Лариска же снова возмутилась:
– Ой, вот только не надо тут непонимающую из себя строить! Все ты прекрасно поняла!
Женя ответила твердо, желая поставить точку на этом разговоре:
– Ты знаешь мое мнение насчет всех мужиков.
– Так ведь я тебя не о всех спрашиваю, я тебя о Вадике спрашиваю, – парировала Сычева.
– А мне без разницы – Вадик, не Вадик. Они все одинаковые.
Лариса воскликнула:
– Женька, прекрати! Ну что это такое, а? Ну сколько можно?! Сейчас обижусь на фиг! Я, между прочим, тоже живой человек со своими проблемами, со своими радостями. Ты хоть на минутку можешь подумать обо мне? Для тебя, может, они все одинаковые, а для меня Вадюша – самый замечательный.
– Ну так зачем тебе мое мнение? – искренне удивилась Женя. – Если он для тебя и без моих советов самый замечательный.
– Ну как ты не понимаешь? – психанула Лариска. – Ну мне же нужно с кем-то поговорить про него! Ну не с Любкой же, в самом деле! А то я только его пятки увижу, если Любке его продемонстрирую!
Ну вот, еще одна предательница. Даже если она тоже пострадала, так ведь ей было за что страдать. Ох, не любила Женя Пивовариху! Не то что видеть – даже говорить о ней не желала.
– Так не демонстрируй, – сказала, как отрезала. – Нашла проблему. Ты лучше вот о чем подумай. Если ты уже сейчас в нем так неуверенна, то что будет потом? Вот допустим, что вы с ним поженились, так? А тут вдруг к тебе в гости Любка забежала. И что? Как думаешь, когда лучше увидеть его сверкающие пятки? Сейчас или потом? Когда уже много времени пройдет, когда прикипишь к нему всей душой, прирастешь. Может, даже беременная будешь. А он – рраз, и к Любке! А?
Сычева лихорадочно трижды сплюнула через левое плечо, закрутила головой в поисках натурального дерева, постучала по ножке стола:
– Типун тебе на язык! Что ты болтаешь?!
Женя возмутилась:
– Я?! Я?! Это ведь ты только что сказала, что если твой Вадик с Любкой познакомится, тебе останется только его пятки лицезреть! А я, как всегда, крайняя?
Лариска уморительно сморщила нос, словно бы вспоминая начало опасной темы. Сказала примирительно:
– Да? Ну ладно, ладно. Я так понимаю, что всех подруг, кроме тебя, придется вычеркивать из списка. Потому как все они на чужих мужиков падкие. Мне тебя Бог послал. Так как он тебе?
Женя отмахнулась:
– Да нормально, отстань уже со своим Вадиком! Откуда я знаю? Ну, увидела разок – и что я там могла понять? Это ж ты с ним уже месяц крутишься, ты и должна знать.
– Полтора. Даже почти два, – поправила Лариска подругу и тут же мечтательно закатила глазки. – Вот я, Женька, и знаю. Кажется, я влюбилась! Он, знаешь, такой…
Женя скривилась:
– Так, давай-ка держи эмоции при себе. Я все эти уси-пуси не люблю. С некоторых пор…
Лариса с явной неохотой вынуждена была отвлечься от приятных воспоминаний:
– Жень, так ведь нельзя. Ведь столько лет… Ну ты что, до самой пенсии одна жить собираешься? Ну ошиблась, с кем не бывает? Нарвалась на гада. Так что ж теперь, помирать в расцвете лет?! Женька, правда, давай к психологу сходим, а? Я в коридорчике посижу, тебя подожду, чтоб тебе не страшно было. Ну надо же с этим что-то делать. Ты застряла на своем…
– Не смей, – угрожающе тихо прошипела Женя.
– Да знаю, знаю, – покладисто согласилась Сычева. – Его имя умерло. Ну нельзя так, Женька! Это уже давным-давно вышло за рамки нормального. Или хотя бы со мной поговори, излей душу. Поплачь, наконец. Ну нельзя так, нельзя! Проснись, Женька!
Женя помолчала некоторое время, словно обдумывая предложение подруги, потом перевела разговор на другую тему.
– Мне мама вчера звонила.
– Да? – равнодушно поинтересовалась Лариска. – И как она там?
– Ты знаешь, кажется на сей раз все серьезно, – удивленно ответила Женька. – Где это видано, чтобы она с одним мужем жила больше полутора лет? А тут уже почти четыре года. Говорит, все нормально. И представь себе – она намерена в ближайшее время осчастливить меня сестричкой. Или братиком – кто там у них получится.
– Да ты что?! – обалдела Лариска. – Надо же! Ну, рисковая у тебя мамаша! Это сколько ж ей?
– Сорок три. Представляешь?
Сычева аж присвистнула:
– Ни фига себе! Отчаянная баба!
Словно бы не расслышав ее восхищения, Женя обиженно протянула:
– Ей в сорок три рожать можно. А мне в девятнадцать нельзя было.
Лариса попыталась ее успокоить:
– Ладно, Жень, опять ты за свое. Ты или забудь раз и навсегда, или уж выговорись как следует, без тайн и недосказанностей. Не обязательно мне. Тут любая жилетка подойдет. Но лучше, конечно, профессионал.
Женя психанула:
– Задолбала ты меня со своим профессионалом! Хватит уже! Все, сняли тему! Ты мне вот что скажи. Я намедни видела афиши Городинского. Давай на концерт сходим, развеемся, а?
– Ой, опять ты со своим Городинским! Нужен он тебе? – возмутилась Сычева.
– Нужен! – убежденно ответила Женька. – Нужен! Так пойдешь? Брать билеты?
– Бери, что с тобой делать? – обреченно вздохнула Лариса.
Женя почти два часа провела перед зеркалом. Концерт, к ее немыслимому сожалению, пришелся на будний день. В принципе, ничего страшного, но ведь не хотелось идти на свидание к Димочке после работы, уставшей и с несвежим макияжем. А потому Денисенко в этот день поработала лишь до обеда, срочно 'заболев' к полудню. Женя терпеть не могла вранья вообще, а врать про здоровье считала попросту недопустимым, кощунственным, но иного выхода у нее не было – не любил шеф просто так отпускать сотрудников средь бела дня. Считал – одного отпустишь разок, и всё, пиши пропало – остальные в очередь выстроятся за отгулами. Нет уж, пусть за полгода в очередь выстраиваются за законным отпуском, иначе от них дисциплины не дождешься.
Естественно, все гриппозные признаки растворились в воздухе, стоило только Женьке покинуть душный офис. Настроение было праздничное: да, сегодня она сделает исторический шаг навстречу мечте, навстречу судьбе. И если уж это не поможет, тогда… Нет, никаких 'тогда'. Потому что не может быть, чтобы и на сей раз Димочка ее не заметил!
Вообще-то периодически Женя ловила себя на мысли, что, быть может, с нею и правда что-то не в порядке. Ведь и в самом деле – это же девчонки-соплюшки влюбляются в кумиров, это ведь для них в подобной влюбленности не было ничего ненормального. Но она-то, она! Ведь взрослая же женщина, ведь уже почти подобралась к порогу двадцатишестилетия! Ведь многое познала на собственной шкуре, с её ли горьким жизненным опытом ставить себя на одну ступень с малолетками? И тут же гнала от себя прочь подобные мысли. Да, у нее были бы основания волноваться насчет собственного душевного здоровья, если бы она просто влюбилась в картинку, как все те малолетки, которые не дают Городинскому проходу после концерта. Но ведь у нее-то как раз все было иначе, у нее ведь – совершенно иной случай, другая ситуация!
Ну разве Димочка Городинский – не такой же человек, как и остальные? Да, он, конечно, знаменитость и талантище, каких поискать, но ведь при всем при этом он же остается таким же человеком, как и остальные. И у него тоже, как и у остальных, есть своя судьба. А в судьбу Женя верила свято. И все свои беды сваливала на нее же: судьба, мол, такая, что ж тут поделаешь? Но ведь судьба не может быть стопроцентно горькой, ведь это было бы крайне несправедливо! Значит, свою горькую чашу она уже испила до дна, значит, теперь ее ждала сладкая награда в лице Димочки Городинского. Ведь не просто же так они с ним родились в один день? Ведь не просто же так она влюбилась в его бесподобный, совершенно гениальный голос? Нет, нет, и еще раз нет. Даже у звезд есть судьбы. У звезд небесных и земных. У каждого своя судьба, даденная еще при рождении. И кто сказал, что если Димочке было судьбою написано стать гениальным певцом, то его спутницей, его единственной и неповторимой, его любимой должна была стать только Алина Петракова и никто иной? Почему знаменитый певец не может полюбить простую, никому неизвестную женщину? Нет же, нет! Именно Женькиной простотой и неизвестностью и должна уравновешиваться Димочкина слава и успешность! Потому что иначе получается слишком несправедливо: одним – всё, другим – фигу с маслом. Нет, все-таки Женя была абсолютно уверена в том, что самою судьбой предназначена для Дмитрия Городинского. А потому никакая она ни ненормальная, и вовсе ей не нужно по совету Сычевой обращаться к психиатру. Или к психологу – какая, в принципе, разница? Главное, что она нормальная. И она не ровня всем этим сумасшедшим отвязным соплюшкам. Они – просто распущенные малолетки, а она, Женя – судьба великого певца, Димочки Городинского!
Места у них с Лариской оказались довольно далеко от сцены – еще бы, чтобы сидеть в первом ряду, Женьке пришлось бы целый год складывать зарплаты копеечка к копеечке, питаясь воздухом. Да она не слишком переживала по этому поводу – ведь уже имела возможность убедиться на собственном опыте, что это из зала хорошо виден человек на сцене, в обратном же направлении видно, наверное, одну только черноту зала, ведь в глаза нещадно светят прожектора. Иначе ведь Димочка давным-давно заметил бы ее. Так чего переживать? Сиди она хоть в первом ряду, хоть в тридцать первом – результат будет один. Нет, тут нужно другое…
Как обычно, Женя пришла на концерт не с пустыми руками. В очередной раз купила шикарный сборный букет: тут тебе и розы, и лилии, и даже неправдоподобно голубые голландские хризантемы. И букет этот как нельзя более подходил для задуманной Женькой операции: купи она хиленький скромный букетик из пяти гвоздичек, ее идея как пить дать провалилась бы.
По опыту прошлых концертов Женя не стала спешить. Уж теперь-то она точно знала – ее букет должен быть сверху, иначе все опять окажется впустую. А потому, как бы ее ни подталкивала под руку Лариска, требуя немедленно избавится от цветов, нещадно мучивших ее резким запахом, Женя терпеливо выжидала. И, лишь дождавшись, пока на руках у зрителей уже практически не осталось цветов, по крайней мере, в поле ее зрения не попадал ни единый владелец букета, только тогда решилась.
Не дожидаясь окончания очередной песни, Женя выбралась из середины ряда, не обращая ни малейшего внимания на то, что мешает кому-то, тихонько подошла к сцене и стала сбоку, чтобы привлекать как можно меньше чужих любопытных взглядов. А когда Городинский, наконец, закончил очередной шлягер переливчатым сладкоголосым 'Ла-ла-ла', как настоящий фокусник вытащила из рукава заготовленную загодя записку, воткнула ее в цветы – благо букет был густой и сложенный тетрадный листок держался в нем крепко, даже не колыхался при движении. Когда раздался оглушительный рев восхищенной толпы, заглушающий бурные аплодисменты, Женя решительно двинулась к центру сцены, как раз к месту, над которым возвышался Городинский, и торжественно вручила ему букет. Тот с дежурной улыбкой на лице принял дар и тут же определил его на возвышающуюся у его ног гору цветов. На Женю, как всегда, даже и не глянул. Впрочем, она не огорчилась – именно так, по ее понятию и опыту, и должно было быть. Зато потом, после концерта, когда он прочитает записку…
