Текст книги "Идолопоклонница"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
От несказанного счастья и в то же время смертной тоски в Женькиных глазах сверкнули слезы. Городинский нежно поцеловал ее в губы, потом осыпал поцелуями щеки, следа не оставляя от соленой влаги:
– Родная моя, любимая моя! Выручай! Только на тебя могу положиться, тебе одной доверяю! Ты одна можешь меня спасти!
В эту минуту Женя готова была умереть ради него. Все, что угодно готова была сделать за одни эти слова: 'родная, любимая, только ты'! Но Зимин…
– Мне больно, малыш. Если бы ты только знала, как мне больно! Я ведь так люблю тебя! Мне непереносима сама мысль, что он будет касаться твоего тела… Но это единственный выход, поверь мне, и мы с тобой бессильны что-либо изменить. Произошло то, что произошло, и теперь у нас нет другого выхода. Ты должна это сделать. Ради меня. Ради нас с тобой. Потому что иначе от меня не останется даже мокрого места. Ты должна. Если ты меня любишь, ты поможешь мне…
– Но, Дима, – слабо возразила Женя.
Слишком слабо… Городинский тут же почувствовал эту слабинку. Сгреб Женьку в охапку, поцеловал так сладко, как, пожалуй, за весь прошедший год ни разу не целовал.
– Не надо 'Но', родная моя, не надо. Не думай об этом, просто сделай, не думая. Женечка, любимая моя, родная моя! Наши с тобой жизни, наши судьбы сейчас в твоих руках. Только от тебя зависит, сможем ли мы остаться вместе. Сможем ли и дальше встречаться так же, как сегодня? Сможем ли снова любить друг друга, дарить друг другу наслаждение? Только тебе решать, родная моя! О, если бы ты знала, как я хочу быть с тобой! Но если Зимин расскажет о нас с тобой Алине… Мы пропали. Понимаешь? Если она узнает – больше ничего не будет. Потому что или она приставит ко мне охрану – с нее станется, я ее знаю. Или закроет мне доступ к сцене. А я без сцены – не я. Я умру. Я не смогу прожить без славы. Решай, детка. Если ты меня любишь – ты сделаешь это. И мы снова будем счастливы.
Городинский вновь принялся осыпать Женю поцелуями, на сей раз не ограничившись лицом. Хорошо, что окна в машине были затемнены, и снаружи невозможно было увидеть, чем занимается парочка внутри. Дима ласкал ее так неистово, так жадно, словно прощался с нею. Словно это и в самом деле была их последняя встреча, как будто через несколько часов, а быть может и минут, они оба, или хотя бы один из них могли умереть… Его руки безапелляционно стянули с Женьки плащ и блузку, едва не оторвав все пуговицы одним махом. Женька осталась лишь в узкой юбке – бюстгальтер не одела, ведь думала лишь проводить Диму до машины. Городинский с жадностью припал к ее груди, ухватил сосок губами, ласкал языком, одновременно рукой теребя второй. У Женьки аж дух захватило – никогда еще он не делал ничего подобного, обычно всего лишь предоставлял ей возможность ласкать себя, любимого, а тут словно на самом деле решил продемонстрировать ей всю свою любовь. Вторая рука его скользнула вниз, под юбку. И Женя пожалела – зачем она надела именно эту, чрезвычайно узкую юбку?! Да, конечно, она ее необыкновенно стройнит, но насколько удобнее сейчас было бы в свободной, расклешенной юбке. А еще лучше – вообще без нее… И без ничего… Хорошо хоть колготки не успела надеть… Вот уже его жадные пальцы отодвинули чуть в сторону стрейчевую ткань трусиков, коснулись горячего Женькиного тела. Она охнула, выгнулась, подалась навстречу его пальцам, но тут Дима, едва прикоснувшись, словно бы лишь заглянув пальчиком в тайные ее глубины, вдруг резко вытянул руку обратно и воззрился на часы. Часы, часы, проклятые часы, – чертыхнулась про себя Женя. Вечно они мешают!
– Ну вот и все, – трагическим голосом констатировал Городинский. – Срок ультиматума истек. Через две минуты или я стану узником Алины, или мир забудет Дмитрия Городинского. В любом случае вместе нам уже не быть. Прощай, любимая. Я очень рад, что ты была в моей жизни. Спасибо за всё.
И вновь уставился в окно, словно не желая видеть, как Женька смущенно приводит себя в порядок.
И от этого 'прощай', от этого 'спасибо за всё' в Женькиной душе все оборвалось. Нет же, нет, почему 'прощай'? Не надо, миленький, зачем 'прощай'?!
– Димочка… Не надо… Почему?.. Это судьба. Понимаешь, это судьба. Просто пришло время. Ты должен с ней расстаться. Да, будет нелегко, но мы переживем, мы же будем вместе, правда? Мы же всегда будем вместе! И мы справимся, мы вдвоем справимся с любыми проблемами! И без сцены можно жить, миленький! Только не надо отчаиваться! Ничего, мы и без нее справимся. В конце концов, кто такая Алина Петракова? И кто такой Дмитрий Городинский? Есть разница?! Даже две больших, как говорят в славном городе Одессе. Народ тебя любит, Димочка, и с этим никакая Алина ничего не сможет поделать! Ей тебя не одолеть! Все будет хорошо, Димочка, я тебе обещаю! Ведь это судьба!
– Да, – решительно согласился с нею Городинский. – Это и правда судьба. Сама судьба дала нам шанс проверить нашу любовь. Я готов. Я готов пожертвовать одним-единственным разочком, если после этого мы сможем спокойно встречаться, как раньше. Если понадобится – пожертвую снова. И буду жертвовать столько, сколько нужно. Потому что я тебя люблю. Только из любви к тебе я готов тобою жертвовать, из любви, понимаешь? Не к Алине – к тебе! Я никогда не упрекну тебя в этом, клянусь! Ни словом, ни взглядом не упрекну. Потому что буду знать, что ты сделала это сугубо ради нас, ради нашей любви. Ради меня, наконец. Сама судьба хочет испытать нашу любовь. И я готов к этому испытанию. А готова ли к нему ты? А что, если ты меня не любишь? Может, ты точно такая же поклонница Дмитрия Городинского, как и миллионы других? И тогда я в тебе ошибся? Я должен точно знать, что ты меня любишь. Потому что только тогда я смогу предпринимать какие-то шаги для того, чтобы мы с тобой всегда были вместе. Всегда, понимаешь? Не время от времени, не украдкой, не в дурацкой кепке в крошечной квартирке. А всегда. В открытую. В шикарном загородном особняке, который я выстрою для нас с тобой, для наших детей. Но сначала я должен убедиться в твоей любви. Потому что извини – менять шило на мыло я не намерен, у меня уже есть Алина. Та мне по крайней мере беспроблемный доступ на все каналы обеспечивает. А ты? Знаешь, милая, просто так покувыркаться со мной в постели может любая – каждой хочется прикоснуться к звездному телу. Но я ведь не могу ради каждой создавать себе сумасшедшие проблемы из-за развода с Алиной?! Нет, не ради каждой я готов рисковать. Только ради той, которая любит меня больше себя, больше собственной жизни, больше дурацких своих принципов. Только убедившись в такой любви, не на словах убедившись, на деле – только тогда я всерьез могу думать о разводе с Алиной. Потому что один раз я уже ошибся, уже обжегся. И менять шило на мыло не собираюсь. Мне нужна та, которая ради меня не задумываясь пойдет на что угодно, не задавая себе дурацких вопросов: а как это будет выглядеть со стороны? Какая разница, как это будет выглядеть, если это делается ради блага любимого человека?! И видит Бог – я был готов к этому испытанию. Ты думаешь, мне легко думать, что этот мерзавец будет лапать тебя, самую любимую, самую нежную? Но я готов пойти на эту жертву ради нашего будущего. Я на все готов, но ты, видимо, не готова. Прости, что я предложил тебе это. Я очень сильно ошибся. Просто я думал, что ты меня любишь…
Женя под его обличительной тирадой сжалась в комочек. Как же так получилось, что он, предложив ей такую мерзость, еще и обвиняет ее в том, что она его недостаточно сильно любит?
– Но Дима, – слабо возразила она. – Если ты готов с ней развестись – в чем тогда вообще проблема? Разведись и мы всегда будем вместе.
Городинский жестоко усмехнулся:
– Во-первых, это не так быстро делается, дорогая. Я не могу вот так сразу прийти домой и заявить Алине о разводе. Мне придется готовиться к этому несколько месяцев. Потому что иначе мне придется уйти от нее голым и босым, без копейки денег и с похороненной карьерой. Это очень длительный процесс. Но, как я уже говорил, на него я могу решиться только ради той, которая любит меня больше всего на свете. Ты, как я понял, ею не являешься. Я для тебя всего лишь конфетка в красивой обертке, вот и все. Ты всего лишь собирательница фантиков, как и остальные. А я думал, что ты меня действительно любишь…
Женя заплакала. Только уже не от счастья, а от горя. От того, что счастье, которое казалось таким близким, в эту самую минуту безвозвратно ускользало из ее рук. От того, что Дима не верил в ее любовь. И от того, что доказать ему свою любовь она могла только самым ужасным, варварским, извращенным способом.
– Димочка… Пожалуйста, не говори так… Ты же знаешь, я люблю тебя…
Городинский жестоко ее прервал:
– Это лишь слова. Сказать 'люблю' проще простого. До поры до времени я верил твоим словам. Я целый год мчался к тебе, едва распаковав чемоданы. Я ведь ни о ком думать не мог, кроме тебя. Я думал, ты настоящая. А ты… А ты оказалась такая же, как все. Прощай, я уезжаю.
И весьма красноречиво открыл дверцу машины, перегнувшись через Женю.
Поняв, что это действительно конец, Женька вцепилась в его локоть мертвой хваткой. Нет, нет, Димочка, только не уезжай, только не покидай! Но сказать ничего не могла. Только смотрела на него выпученными от ужаса глазами, и цеплялась за руку.
Городинский попытался освободиться от ее руки. Впрочем, не слишком активно. Зато сказал, весьма убедительно изобразив надрыв в голосе и во взгляде – артист!
– Хватит, Женя, хватит. Ты делаешь только еще больнее нам обоим. Хватит, прощай. Мы ошиблись. Я ошибся. Прощай.
И тогда Женя, не соображая, что творит, прижалась к его руке, словно в последнем порыве, и запричитала:
– Нет, нет, миленький, не надо! Димочка, я все сделаю! Ради тебя! Я докажу! Миленький, не надо…
Словно пьяная, шла Женя домой. Ничего не видя и не слыша вокруг, поднялась на третий этаж старой хрущевки. Словно чужой рукой нажала на звонок Катиной квартиры.
– Позови Олега, – прошептала еле слышно, лишь только та открыла дверь.
– Женька! Господи, что случилось? – заволновалась та. – Ты же вся белая, как полотно!
– Кать, пожалуйста, позови брата.
– Зачем? – удивилась та. – Зачем тебе мой Олег?
Женя не успела ответить. Да и вряд ли вообще ответила бы. Так и стояла бы под дверью, так и повторяла бы без конца: 'Позови брата'. Да тот сам вышел, может быть, услышав свое имя. Ничего не стал спрашивать, только взглянул на Женьку вопросительно. А та, отведя взгляд в сторону, не смея посмотреть ни на Катю, ни на Олега, прошептала:
– Пожалуйста, зайдите ко мне. Пожалуйста…
Олег решительно задвинул сестру обратно в квартиру и захлопнул дверь, оставшись вместе с Женей на площадке. Та, словно робот, открыла дверь своей квартиры и прошла, не оглядываясь, уверенная, что гость последует за нею.
Тот действительно прошел в комнату, остановился в центре, в аккурат под люстрой, уставился на хозяйку вопросительно и одновременно с тем насмешливо. Мол, ну-ну, давай, я жду.
Женя, в принципе, знала, что нужно делать. Но ничего сделать не могла. Стояла в комнате одетая, в плаще. Голову опустила, не смея посмотреть на страшного гостя. И словно окаменела в этой позе. Ни слова сказать, ни двинуться, ни пошевелиться.
А Зимин ее и не торопил. Просто все так же насмешливо смотрел на нее, только разве что во взгляде уже не было вопроса, одна сплошная насмешка. Постепенно Женькин столбняк прошел, и она снова смогла чувствовать не только свое тело, но и весь ужас происходящего. И ужаснее всего было то, что она ничего не могла изменить.
Не могла изменить эту нелепую встречу в подъезде, когда Дима сам себя выдал. Не могла изменить того, что выдал он себя не перед кем попало, не перед безобидным соседом, а перед Катиным братом. Как не могла изменить и того, что Катин брат каким-то невообразимым образом оказался очень тесно связан с Димой. Да не просто так, а связан очень негативно. С ума сойти – оказывается, Дима, ее любимый Димочка увел у Катиного брата жену! Ту самую старую грымзу! И за это Зимин до сих пор на него сердится?! Да он благодарен ему должен быть за освобождение!
А еще Женя не могла изменить самого страшного. Того, какую цену назначил за свое молчание страшный человек Зимин. Того, что еще не произошло, но что должно было вот-вот произойти и оба знали, что именно должно было сейчас произойти. То, что она буквально обязана была сделать. Хотелось ей того или не хотелось. Нравилось ей это или не нравилось. Она просто была обязана, вот и все.
Обязана. Ради Димочки. Чтобы у него все было хорошо. Чтобы он не расстраивался из-за таких пустяков, как встреча с недругом в чужом подъезде. Ради его любви к ней. Ради себя. Ради того, чтобы у них с Димочкой появилась возможность всегда быть вместе. Потому что Дима ее любит так же сильно, как она его. И ради нее он тоже готов на многие жертвы. Он готов развестись со своей старой грымзой. И он обязательно разведется, надо только подождать несколько месяцев, чтобы он успел подготовиться к разводу, чтобы не остался у разбитого корыта. А она… Она должна доказать ему, что действительно его любит и достойна тех жертв, на которые, в свою очередь, ради нее готов пойти Дима. Что любит она его больше жизни. Больше дурацких своих принципов. Что ради него готова на всё. На всё. Даже на это. Даже на эту мерзость…
Господи! Ну почему же это так трудно сделать?! Ну хоть бы Зимин сам, что ли, догадался, сам все сделал. Женя не стала бы сопротивляться – пусть делает с нею все, что вздумается, чего душа пожелает. Она вытерпит, она сумеет. Стиснет зубы и… Ради Димочки. Ради себя. Ради счастливого будущего. Ну почему он сам ничего не делает, сволочь?! Почему упорно ждет, когда Женя унизит себя до бесконечности?!!
'Выхода нет. Нет выхода. Выхода нет. Нет выхода. Выхода нет'. Женя твердила и твердила про себя эту нехитрую фразу, убеждая, что все равно ей придется сделать то, ради чего она позвала сюда Олега. Придется. И придется это делать самой, потому что от него помощи явно не дождешься. Прав был Дима, ах, как прав! Страшный человек. Катькин Олег – очень страшный человек. И как она раньше этого не понимала? Даже если знала его практически сугубо визуально, даже если только здоровалась с ним, никогда не заговаривая ни на какие темы – она все равно обязана была понять, какой он страшный человек. И тогда, быть может, она бы догадалась сама рассказать Диме о том, с кем он может столкнуться в подъезде. Чтобы он морально подготовился и не выдал сам себя так глупо, как сегодня.
Женя с трудом сняла с себя плащ. Вернее, только вытащила руки из рукавов, а дальше словно забыла о его существовании и плащ просто соскользнул с нее с легким шелестом, и в художественном беспорядке упал к ее ногам. Дальше, дальше, только не останавливаться! Иначе Женя не сможет продолжить. Не сможет выполнить свою миссию. Не сможет доказать Димочке свою любовь.
Она вытащила блузку из-под юбки и стала медленно расстегивать пуговицы. 'Ради тебя, миленький. Только ради тебя. Ради нас с тобой. Чтобы мы, наконец, смогли быть вместе. Ради тебя, любимый. Потому что люблю. Только ради тебя…'
Зимин наблюдал молча. Казалось, ему безумно интересно, чем все это закончится. Женя распахнула блузку, под которой ровным счетом ничегошеньки не было, если не считать двух восхитительно округлых грудочек. И только тогда с отчаянной смелостью и даже с дерзостью взглянула на гостя. А по ее щекам стекали две крупные слезы.
Так и застыла: плащ вьется вокруг ступней, изображая мягкую уютную полянку, приглашающую присесть, короткая юбочка, не скрывающая стройных ножек, очаровательная грудь словно в окошке со ставнями в виде полочек блузки, насильно удерживаемых в раскрытом положении ее руками. Взгляд испуганно-дерзкий и несчастный одновременно, две хрустальные слезы, застывшие на щеках. И ни слова, ни движения. Ничего.
Молчали оба. Долго молчали. Олегу было интересно, как долго все это будет длиться. И что она сделает в следующую минуту. Не дождался. То ли скушно стало, то ли жалко дурочку…
– Красиво, – оценил он увиденное. – И что?
Кажется, его слова отрезвили Женьку. Она моментально запахнула блузку, смутилась, покраснела, отвернулась. Чуть не упала, запутавшись в плаще. Подошла к окну и замерла так, спиной к Олегу. И снова воцарилось молчание.
Женьке хотелось кричать и топать ногами. Что значит 'И что?'?! Как будто не он сам назначил цену собственному молчанию! Ужасную цену! Потребовал подарок – так на, получи, распишись и оставь в покое! Или он женоненавистник? Прежде чем отыметь женщину, должен унизить ее до крайности, распнуть?! Ах, какая сволочь! Какой гад! Прав, прав был Дима – страшный человек Зимин! И надо же было им с Димкой вляпаться в эту кабалу!
Через несколько томительно-долгих минут Женя вновь набралась смелости и вернулась к собственному плащу. Переступила через него, словно через условную грань к бесконечному падению, тем самым едва не вплотную приблизившись к гостю. Вновь приглашающим жестом распахнула блузку. Только теперь уже смотреть на Олега не отваживалась. Отвернулась в сторону, даже глаза для верности закрыла, и стояла, как статуя. Даже слез уже не было, только две влажные дорожки еще поблескивали на щеках. Застыла, опасаясь даже дышать полной грудью, замерла, напряженная, как струна – только тронь, зазвенит. Стояла так близко, что слышала дыхание Зимина, чувствовала горьковатый миндально-цитрусовый запах его туалетной воды. Про себя лишь об одном молила его: скорее, пожалуйста, скорее, не томи душу!
И опять ничего не происходило. Несчастная минута тянулась, наверное, целую вечность. Пока, наконец, Олег вновь не нарушил молчание:
– Спасибо. Я не питаюсь плачущими женщинами. А тому придурку скажи – пусть не волнуется. Алина ничего не узнает. По крайней мере, от меня.
Развернулся и вышел из комнаты. И уже в дверях добавил:
– Дура ты, Женя.
Глава 14
За страшным человеком Зиминым захлопнулась дверь, и Женя осталась одна. И только теперь, наконец, смогла разжать пальцы, словно в предсмертной судороге вцепившиеся в полочки блузки и державшие их распахнутыми настежь. Обессилено опустилась прямо на пол, вернее, на собственный плащ, все еще валявшийся в центре комнаты. Обхватила плечи руками, как будто в попытке согреться. Или таким образом хотела словно бы приклеить блузку к телу, чтобы уже никто и никогда не смог насладиться зрелищем, которым еще минуту назад позволила любоваться страшному человеку Зимину? Хотелось плакать, но слез почему-то не было.
Что это было? Как она попала в такую жуткую ситуацию? Что опять Женька сделала не так?! Она же никому не желала зла, не рыла другому яму, в которую благополучно угодила сама. Она же просто любила. Разве за это наказывают?!
Она просто любила… И разве Женькина вина, что полюбила она несвободного человека? Просто так сложились обстоятельства – она слишком поздно встретилась с суженым, который к моменту их встречи уже оказался женатым. Так за что же ее казнить?! За то, что любила всею душою, без памяти, беззаветно? За то, что в любую минуту готова была к встрече с любимым? За то, что, словно безумная, радовалась каждому звонку Димочки? За то, как в любое время дня и ночи летела навстречу любви, словно бабочка на огонек? За то, как терпеливо ждала, когда же Димочка поймет, что именно Женька – его половинка, что именно с нею он должен связать свою жизнь?
Ждала… И вот дождалась. Теперь он поставил ей условие. Если она хочет быть с ним, должна стать подарком Зимину. Ни много, ни мало – обязана была подтвердить свою любовь к Димочке совершенно диким, безумным образом. Изменив ему с его врагом. Предав, убедить в собственной преданности. Абсурд, да и только. И ведь она согласилась на этот абсурд, согласилась! Не из-за шлюховатости собственной натуры – сугубо из любви! Но почему же тогда так мерзко на душе? Ведь она ему все равно не изменила. Да, она готова была ради него на все, но ведь ей не довелось стать шлюхой. Пусть не благодаря собственной гордости и неподкупности, пусть лишь благодаря странному поведению Зимина, требующего подарок, но не умеющего им воспользоваться в полной мере, но она ведь не пала ниже плинтуса?! Она осталась порядочной женщиной! Хотя о какой порядочности в данной ситуации можно говорить?.. И почему, если ничего, казалось бы, особенно ужасного не произошло, то почему же так мерзко и тошно на душе?!
Жить не хотелось. Видеть Диму – тем более. Это он заставил, он. Из-за него Женька себя чувствует, словно ее голой выставили в витрину магазина на Тверской. Господи, да как же она могла согласиться на такое?! Ради любви?! А разве так доказывают любовь?! Разве можно доказать любовь изменой?! А унижением?!
С трудом поднявшись с пола, словно в ней уже совершенно не осталось сил, как будто ей не двадцать семь, а как минимум сто семь лет, Женя подошла к портрету. Вгляделась в изображение Городинского. На сей раз его безумно красивые глаза смотрели на нее просительно, умоляюще. И в то же время как будто бы извинялись за неловкую ситуацию, в которую они оба попали неизвестно как. Долго смотрела, очень долго, словно бы надеясь увидеть в его глазах ответ, которого на самом деле не было, не могло быть. Потому что по большому счету не было вопроса. Все было предельно ясно: они вляпались, как говорится, по самое некуда, и теперь выбраться из этого болота могли только одним способом. Но способ не сработал – к счастью ли, к беде ль – просто не сработал, и что теперь ждало их?
На душе было непередаваемо мерзко. Вместе с тем вопреки разуму в унисон с митральным клапаном в самом сердце билась надежда: ну вот, раз ничего не получилось, значит, теперь Петракова все узнает и Димочка будет свободен. И тогда…
И тут же Женька одергивала сама себя: и что тогда? Что?! Неужели после того, через что им пришлось сегодня пройти, у них с Димой еще возможно какое-то будущее?
– Зачем ты превращаешь меня в шлюху?!! – с укоризной спросила Женя у портрета. – Зачем, Дима? 'Подарок'! Димочка, миленький, возьми на себя смелость называть вещи своими именами! Это не подарок, это называется иначе. Это подло, Дима! Это подло и нечестно!
Женя резко отвернулась от портрета, по-прежнему глядящего на нее умоляюще-просительно, решительно подошла к окну, зачем-то выглянула на улицу, как будто там на коленях мог вымаливать у нее прощения Городинский. Естественно, ничего подобного под собственным окном не обнаружила и столь же решительно вернулась к портрету.
– Неужели ты до сих пор сомневаешься в моей любви?! Неужели я и теперь, спустя год, опять должна тебе ее доказывать?! И почему так – совершенно диким, безумным способом? Доказать свою любовь, изменив с твоим врагом. Это абсурд, Дима, абсурд!!! Как ты посмел предложить мне это?! Как я посмела на это согласиться?!!
В сердцах Женя сделала еще один бессмысленный круг по комнате, словно бы где-то там, в одном из четырех углов, ее ждал мудрый ответ, и вновь остановилась перед портретом. Опять долго пристально смотрела в его бесхитростно-умоляющий взгляд, наконец спросила:
– Почему все так много говорят о любви, Дима? Превозносят ее, как высшее благо на земле. Они что, не знают, что на самом деле любовь – это грязь? Не понимают, какая мерзость из нее вытекает? Неееет… Все всё знают. Но упорно делают вид, что все так чинно-благородно. Лицемерие в чистом виде. Ах, любовь – высшая ценность! Ах, ради любви люди должны идти на подвиги! На какие подвиги, Дима?!! Ты сам понимаешь, чего ты от меня потребовал?! И пусть он отказался – это ведь не делает меня чище! Я уже никогда не буду такой, какой была раньше, ты это понимаешь?! Даже если ничего не произошло – ты все равно превратил меня в шлюху! Нет, я сама превратила себя в шлюху, сама… Ты попросил, я не смогла отказать. Ради тебя, Дима, ради нас с тобой. Ради нас?.. Это ты называешь 'Ради нас'?!!
Городинский позвонил в тот же вечер:
– Женя! Женька, милая, ты всё сделала, как надо?!
Женя молчала. В горле стоял какой-то противный огромный ком, состоящий из любви, обиды и непонимания.
– Алло, Женька! Алло! Ты меня слышишь?!
Женя слышала. Очень хорошо слышала. Громко орала музыка, слышались людские голоса. Ну вот, он опять ведет ночной образ жизни. Вместе со своей Алиной. Ночью он всегда с Алиной. И от Алины он не требует ни жертв, ни доказательств любви.
– Алло, Женька! Ну где же ты?! Только не молчи!
И вдруг зашептал в трубку, словно опасаясь, как бы не услышал кто посторонний:
– Он приходил сегодня. Он был у нас. Видела бы ты его взгляд! Сволочь, он точно что-то задумал. Ты только скажи – у тебя все получилось, как я говорил, да? Ведь ты же все сделала, как надо?
– Нет, – едва выдавила из себя Женя.
– Нет?! – захлебнулся негодованием Городинский. – Нет?!! Что значит нет?! Ты с ума сошла?! Ты представляешь, что это значит?! Что это значит для нас с тобой?! Я же просил, я так тебя умолял, а ты… Такую малость… Ради меня, ради нас… Эх ты! Я так на тебя надеялся… Слушай, Жень, я тебя очень прошу – если он еще раз придет – ну а вдруг? Наверняка придет, я его знаю. Или нет, лучше сама позови его. Я дам тебе его номер. Ты позвони, попроси, чтобы приехал. Ну, то, сё, мол, подарочек вас ожидает отменный, сюрприз от Димы Городинского, а? Я же могу на тебя надеяться, правда?
– Нет, – почти не слышно ответила Женя.
– Что? Не слышу? Женечка, я знал, что могу на тебя положиться. Только на тебя. Ты же знаешь, у меня никого, кроме тебя, нет. Ты ведь все сделаешь, правда? Иначе я погиб. Ради меня, Женька, ради нас с тобой. Всё, я бегу. Не знаю, когда увидимся. Вырву время, как только все уладится. Ты поняла? Как только ты все сделаешь – я твой. Договорились?! Все, все, Женька, бегу, я не принадлежу сам себе…
И вместо шума, музыки и голоса Городинского в трубке раздались резкие короткие гудки отбоя.
'Ради меня. Ради нас. Ради меня. Ради нас. Ради меня' Какой же ты гад, Димочка! Проще всего повесить свои проблемы на хрупкие женские плечики! Но Зимин?! Каков подлец, а? Сначала требует подарок, потом сам же от него отказывается, а после этого тащится к Алине. Ведь обещал же, обещал! Нет, прав был Дима, тысячу раз прав: Зимин – страшный человек. И как она могла поверить? Что он вот так, за здорово живешь, откажется отомстить Диме? Видать, уж очень он его ненавидит, раз даже от Женькиного 'подарка' отказался.
Да, Дима прав. Но что же делать? Ведь она действительно готова была ради него на все. И не на словах, на деле. Ведь не привиделось же ей, как она вот тут, на этом самом месте унижалась перед Зиминым?! А он все равно пошел к Алине… Негодяй, какой негодяй! Нет, наверное, она была недостаточно решительно настроена. Наверное, она должна была изображать радость на своем лице. Радость от того, что ей предстоит стать подарком Зимину! Она должна была с улыбкой предстать перед ним голой и даже продемонстрировать решительные намерения. Быть может, тогда и Зимин оживился бы, тогда сам сделал бы то, для чего и потребовал подарок?! Надо было действовать более уверенно, настойчиво. Тогда его рыльце действительно оказалось бы в том же пуху. Тогда он не смог бы угрожать Диме. А что, если он начнет его шантажировать?!
Господи, неужели с нее мало позора? Неужели она должна будет еще и звонить Зимину? Снова унижаться? Просить приехать. А потом… А потом – опять? Опять тот ужас? 'Ради меня. Ради нас. Ради меня'.
И это – любовь?! И за это страдать?! И это еще нужно доказывать?! Да зачем ей вся эта грязь?! Прочь, прочь! Хватит!
Но как же Дима?..
А Дима больше не появлялся. Звонил, правда, каждый день, да еще и не по одному разу. И каждый его звонок был криком о помощи, мольбой:
– Женька, милая, позвони ему! Сделай что-нибудь! Я спать не могу, я каждую минуту только и жду, что вот сейчас эта сволочь позвонит Алине и все ей расскажет. Женечка, миленькая, я тебя умоляю – помоги! Ради нас, ради нашей любви! Ты бы видела его взгляд! Он меня буквально пожирает, он одними глазами тебя требует, только вслух сказать не может, потому что Алина рядом. А он при Алине такой весь из себя порядочный, гнида! Женька, я разведусь, честное слово разведусь, вот только подготовлюсь, денег подсобираю. Я построю тебе шикарный дом, Женька! Я так тебя люблю. У нас все будет замечательно, только не бросай меня в беде, только помоги, ладно? Помоги, Женька, позвони этому гаду, позови его, Женька!!!
Женя пыталась объяснить, что Зимин сам отказался от 'подарка', что обещал ничего не говорить Алине. Правда, если совсем уж честно и откровенно, не слишком-то она сама верила Зимину. Чтоб такая сволочь да добровольно отказалась? Ой, что-то тут не так. И Дима подтверждал ее сомнения:
– Женечка, это не тот человек, чьему слову можно было бы безоговорочно поверить. Ты его практически не знаешь, так поверь мне, детка. Это такой гад, это такая сволочь! Нет, он хитрый, он просто что-то задумал. Еще более гадкое, чем 'подарок'. Ох, Женька, чует мое сердце – устроит он нам с тобой райскую жизнь. Мало не покажется ни мне, ни тебе. Женечка, миленькая, пока не поздно – сделай что-нибудь, а? Ну пожалуйста! Как ты не понимаешь – мы же оба погибнем! Позвони ему, позови! Прикинься ласковой кошечкой – ты же умеешь, я знаю. Ну сделай же так, чтобы он не смог отказаться! Чтобы его рыло оказалось в том же пуху. А я женюсь, Женька, честное слово! Вот только потерпи несколько месяцев, может, годик, я подготовлюсь и разведусь, а потом мы обязательно поженимся. Только помоги, Женька, ради меня, ради нас. Позвони ему!
Душа разрывалась. Женя не могла разобраться в своих чувствах. Димины стенания, истерики невольно заставляли ее брезгливо морщиться: не по-мужски, ой, как не по-мужски это! Хотелось видеть любимого сильным и всемогущим, а он на глазах превращался в тряпку, сдувался, как прохудившийся воздушный шарик. Несчастное зависимое существо. И это – ее идеал? Идол? Кумир?! Вот этот зависимый от чужой воли, от воли едва ли не каждого встречного, по крайней мере, от воли Женьки, Зимина и Алины Петраковой, человек – и есть ее идол?! Это ему она посвятила почти пять лет жизни?! О нем мечтала?! Целый год была его любовницей, дарила ему наслаждение, будучи абсолютно уверенной в его исключительности?!
С другой стороны, Женя никак не могла воспринимать его, как чужого человека. Какой же он чужой, когда пять ее последних лет были очень тесно связаны с его именем, с его безумно красивыми, проницательными и такими доверчивыми глазами? А самый последний год?! Она ведь порхала от счастья – как же, мечта сбылась, Димочка Городинский – ее любимый! Уже не идол, не кумир, а самый настоящий любимый, из плоти и крови. И теперь этому любимому плохо. Ему очень плохо. Ему страшно…
