Текст книги "Идолопоклонница"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
– Я не поняла – месяц назад познакомилась сразу с двумя или как?
Женя криво ухмыльнулась:
– Нет, Лар, это я выздоровела месяц назад. А те двое… Впрочем, это уже неважно.
– Ну ни фига себе, не важно! – возразила Сычева. – Еще как важно! Ты с которым из них осталась-то?
– Лар, а когда я с кем-то оставалась, а? – с грустной усмешкой спросила Женя. – Ты такое припомнишь? Я – нет. Я, Лар, всегда одна, ты же знаешь. Мой вечный спутник среднего рода. И зовут его одиночество…
Лариса возмутилась:
– Да ладно, Женька, брось ты себя хоронить! Ты ж еще совсем молодая!
Женя тяжко вздохнула:
– Я, Лар, может, с виду еще и ничего, а в душе уже такая старуха. Знаешь, я уже ничего не хочу. Совсем-совсем, честно! Только чтобы не было больше дерьма – и больше ничего не надо…
– Уууу, подруга… – сочувствующе протянула Лариса.
– Нет, Лар, все нормально. Честно. И давай сменим пластинку, ладно? Ты вот мне лучше скажи: а чего вы елку так рано нарядили? Ведь только двадцать второе число?
Хозяйка явно обрадовалась перемене темы. Хоть и распирало любопытство, но видя, как тяжело подруге дается откровенность, предпочла бы не выпытывать у нее ничего. Вот придет время, Женька немножко отойдет от своих проблем, тогда сама все и расскажет, и уже не нужно будет клещами вытягивать из нее каждое слово. А сейчас… Сколько ни тяни, а все равно говорить будет так завуалировано, что толком и не поймешь, что же там у нее такого интересного произошло.
– Ой, Женька, – радостно воскликнула она. – Я обожаю елки! Обожаю новый год! Как только их начинают продавать, я всегда сразу наряжаю. И сразу же настроение делается праздничным. А ты когда наряжаешь?
Женя как будто даже удивилась встречному вопросу:
– Я? Самое раннее – тридцатого. Чаще всего тридцать первого. А иногда вообще не успеваю, и елка до старого нового года остается лежать на балконе.
Сычева возмутилась:
– Денисенко, да за это казнить надо! За подобное отношение к елкам высшую меру наказания надо ввести! Ты что, Женька, ну что ж за новый год без елки?! Что за настроение?!
Женя грустно усмехнулась:
– Ой, Ларка, какое там настроение?! У меня настроение каждый год портится еще в середине ноября. И тоска не проходит до конца января, пока вся эта праздничная шумиха не утихнет. Я новый год ненавижу!
– Да брось ты! – возмутилась Лариска. – Никогда не поверю! В мире нет такого человека, кто не любил бы новый год!
– Глупая ты, Лариска. И счастливая. Это для счастливых новый год – праздник. А для одиноких – пытка. Самая страшная пытка, смертельная. И дай тебе, Сычева, Бог никогда не узнать, какая это мука, когда все кругом суетятся, ищут подарки, покупают обновки к празднику, а ты прекрасно знаешь, что этот праздник жизни – не для тебя. И ты начинаешь подозревать, что подлое человечество придумало новый год специально для тебя, для таких неприкаянных, как ты, чтобы лишний раз помучить, чтобы сделать еще больнее, чтобы уколоть лишний раз: смотри, смотри, до чего ты дожила, никому-то ты в мире не нужна, буквально ни единому человеку! Мать родная, и та отделается новогодней открыткой, которую ты получишь числа десятого января. И ты все это знаешь, ненавидишь этот праздник больше всего на свете, и все равно на что-то надеешься. Каждый год зачем-то покупаешь новое платье, хотя и прошлогоднее до сих пор надевала только один раз, сама для себя. Затариваешь холодильник продуктами, прекрасно зная, что больше половины выбросишь, потому что одна не осилишь все эти оливье, селедки под шубами, заливное из языка, мясные рулетики с грибами… И все равно упорно готовишь, и печешь миндальный торт, и наряжаешь елку, и старательно наводишь марафет на лице и в доме. Включаешь телевизор, из года в год смотришь 'Иронию судьбы'. Ненавидишь ее лютой ненавистью, и все равно упорно смотришь, наивно надеясь, что хотя бы в этом году у Гали и Ипполита все сложится иначе и они, наконец, перестанут быть одинокими. Какой идиот назвал этот фильм комедией, Ларка? Это же самая настоящая трагедия! Ты только представь: новый год, люди едут встречать его к своим любимым, они уже решили, что устроили свою судьбу, они счастливы, они мечтают о свадьбе, о семье, о детях. И тут – бац, какой-то пьяный лох, какой-то Женя Лукашин – прикинь, вдобавок ко всему еще и мой тезка! – сует свое бесстыжее нетрезвое рыло, и всё. И конец счастью, конец надеждам. И они одни, Ларка, они остаются совсем одни! В волшебную, казалось бы, новогоднюю ночь! Это же самая страшная трагедия, это самый ужасный фильм-катастрофа, Лариска! А нам его столько лет преподносят, как комедию, представляешь?!! И пока ты его смотришь, последняя твоя надежда на счастье разбивается вдребезги, ты снова, уж в который раз, делаешь для себя ужасное открытие: чудес не бывает, Ларка, не бывает! И когда Надя Шевелева спрашивает у мамочки-Лукашиной: 'Вы считаете меня слишком легкомысленной?', а та ей отвечает совсем нерадостно: 'Поживем – увидим', у тебя вдруг начинается слезотечение. Хотя почему 'вдруг'? Ты ведь это заранее знала, но все равно упорно накладывала макияж, как будто надеясь, что кто-нибудь сможет оценить твое творчество. Ты не просто плачешь, Ларка, это не просто слезы. Это самое настоящее слезотечение! Как кровотечение! Что то соленое, что это! Только если вовремя не остановить одно, оно смертельно опустошает тело. А второе – душу. И думай, что из них страшнее…
Пока Женя горячо произносила свой монолог, своеобразную анти-оду одиночеству, а за одно и безвредному, в сущности, празднику, Лариса молча смотрела на подругу испуганными глазами. Шок. Господи, и как она могла быть столь бестактной?! Лишь через несколько мгновений Сычева почувствовала, что снова может говорить.
– Жень… Господи, я даже не догадывалась, как тебе больно!
Женя скривилась. Ах, зачем она разоткровенничалась? Разве счастливая Лариска сумеет ее понять? Да даже если и сумеет, разве она сможет избавить ее от хронического одиночества? Нет, нет, и еще раз нет. Тогда зачем это? Зачем она нагружает подругу своими проблемами? Разве Лариска ей что-то должна? Да нет же, нет, ничего не должна! Никто никому ничего не должен. И Женя ведь совершенно искренне рада за подругу, и тени зависти не испытывала к ее счастью! Нет, неправда, еще как испытывала! Но – только белую, исключительно белую зависть! Разве это преступление – хотеть быть такой же счастливой, как лучшая подруга?! И почему-то от того, что Лариска нынче была такая счастливая, ее сочувствие казалось Жене просто невыносимым. Ну зачем, зачем она так разоткровенничалась?!
– Ой, Лар, только не надо меня утешать, ладно? Это сильно утрированно. И вообще, это в прошлом. Говорю же – я выздоровела. У меня теперь все будет нормально…
Однако любому человеку, одаренному хотя бы капелькой интеллекта, по ее голосу было бы понятно, что даже сама она в свои слова не очень-то и верила.
– Жень, а давай на новый год к нам, а? – оживилась Лариса. Впрочем, сразу чувствовалось, что эта идея пришла ей в голову буквально только что, сугубо из сочувствия к несчастной подруге. – Вернее, с нами? Потому что мы будем не дома. Понимаешь, у меня свекруха тридцать первого именинница, у них традиция отмечать под вечер, когда нормальные люди старый год провожают. Ну, я так понимаю, эта традиция у них сложилась сугубо из соображений экономии, и тем не менее не мне ее менять. Как говорят, в чужой монастырь… Давай с нами, а? Там, правда, ночевать будет негде, но мы такси вызовем, а? Заодно и мы тоже домой свалим – откровенно говоря, не слишком много радости проводить новый год в компании чужих родителей.
Женя вздохнула. Ну вот и дожилась, ее из жалости приглашают встречать новый год с чужими людьми, с пенсионерами.
– Нет, Лар, спасибо. Говорю же – все в прошлом. Все будет нормально.
– Так ты же и с первым рассталась, и со вторым, какое же нормально? – возмутилась Лариска. – Опять одна будешь сидеть и рыдать под 'Иронию судьбы'?
Женя улыбнулась и успокаивающе похлопала подругу по чуть отекшей руке:
– Да нет, Лар, не волнуйся ты за меня! На сей раз я не буду одна. У нас на работе собирается компания таких вот неприкаянных одиночек. Так что в праздник будем одиночками прикаянными, не переживай. И хватит об этом, ладно? Тебе сейчас вообще волноваться вредно. Ты лучше о ребенке подумай!
Лариса вспомнила про живот и тут же принялась ласково его поглаживать. Улыбнулась счастливо:
– А я и так только о нем и думаю. Ох, скорей бы уже! Так хочется на руках его подержать, грудью покормить. Вот только рожать ужасно боюсь…
Сглотнув комок боли и улыбнувшись через силу, Женя ободрила ее:
– Не бойся, это не самое страшное. Все будет нормально, Лар, не волнуйся. Все будет нормально. И зови уже своего законного, ишь, деликатный какой! Это ты его так приучила?
Светясь от счастья, Лариса ответила:
– Нет, это он сам! Он у меня такой…
А Антон в этот вечер так и не приехал. Позвонил только, извинился за отсутствие. А Жене почему-то вдруг стало так обидно. Ведь такие надежды питала на этот вечер! Так надеялась, что хозяева догадаются включить музыку, и они с Антоном снова будут танцевать. И она опять словно бы забудет о собственных неприятностях, и снова будет так уютно плыть под музыку в надежных объятиях. Почему-то последнее время Жене в голову все чаще приходила мысль, что так и есть, что Антон – именно тот, которого она и должна была повстречать на жизненном пути. А вдруг и правда именно он ее суженый? Ведь должна же и у нее где-то быть вторая половинка, ведь у каждого она должна быть! Тогда кто? Кто именно? Женя уже поняла, что это не Городинский. Тогда кто? Из тех, кто рядом, это может быть только Антон. А она, погрязшая в нелепой любви к идолу и в воспоминаниях об осени и кленовых листьях, просто не обратила на него внимания, не заметила. Прошла мимо…
Глава 21
А коварный новый год подбирался все ближе и ближе. Эх, если бы только Лариска знала, что в Женькин монолог уместилась лишь малая толика ее ненависти к этому празднику, ее боли и тоски от одиночества, она наверняка бы настояла на том, чтобы Женя отмечала праздник в их теплой компании. Уж лучше с чужими пенсионерами, лишь бы не в одиночестве. Ведь ни о какой компании неприкаянных одиночек не шло и речи – Женя выдумала это только для того, чтобы избавить себя от искренней, но такой невыносимой Ларискиной жалости.
Новый год, проклятый новый год… С каких же пор он стал проклятым? Ведь когда-то и Женька, как все остальное человечество, очень даже любила этот праздник. Когда была еще молода не только телом, но и душою. Когда еще не знала всей боли предательства, когда не прочувствовала еще на собственной шкуре потери любимого, хоть и нерожденного еще существа. Ах, как наивна и легкомысленна она тогда была! С какой готовностью верила в сказку!
А потом… Сколько новогодних праздников было потом? Женя не могла подсчитать. Потому что не сразу стала так одинока, как оказалась сейчас. Потому что сначала рядом была мама, и нужно было искать компанию, где можно было бы отдохнуть от нее, вечно недовольной. Потом напроситься в компанию становилось все сложнее, потому что Женя была одна, и никто не желал видеть ее пресную физиономию за праздничным столом. А еще больше не хотели рисковать собственным счастье. И не только за собственных кавалеров опасались. Раз в народе поговаривают, что несчастье заразно, значит, недаром говорят, значит есть что-то такое, и значит, проявить искреннее сочувствие и участие в судьбе обделенного счастьем человека равнозначно тому, чтобы собственными руками поставить под угрозу собственное же благополучие.
Много, увы, много зим пролетело, много новогодних ночей довелось прореветь наедине с самой собой. До обидного много как для двадцатисемилетнего человека. Вот и этот год ничем, кроме цифрового обозначения, не отличался от предыдущих. Потому что и его Женя будет встречать в гордом одиночестве. Да вот только в гордом ли? Это ведь всего лишь фраза. А на самом деле ее одиночество совсем не гордое. Оно слезливое и сопливое до неприличия. Потому что праздничный макияж она из года в год накладывает сугубо на всякий случай, как будто к ней кто-то может зайти в гости, или наоборот, ее саму могут пригласить в последнюю минуту. И уже к одиннадцати часам вечера этот макияж непременно бывает неисправимо испорчен, потому что такого потока слез, такого слезотечения не выдержит даже самая стойкая тушь – если и не потечет, то уж как минимум ресницы собьются в кучку, наверное, опасаясь оказаться в таком же одиночестве, как и их хозяйка…
Мука. Мука адская, которую врагу не пожелаешь. Потому что на любой другой праздник можно пригласить приятелей к себе, не дождавшись ни от кого приглашения для себя самой. А вот в новый год… На новый год никого не дозовешься. В этот день, вернее, ночь, все иначе. Каждый хочет встречать этот праздник в кругу самых близких людей. Даже если собирается компания незамужних-неженатых молодых людей, то в ней приветствуются только пары. А одна барышня, к тому не последняя уродина, ровным счетом никому не нужна: того и гляди разобьет чью-то пару. И потому Женя даже не ждала, что в последнюю минуту произойдет чудо и в ее дверь позвонит счастливый случай, чтобы пусть не навсегда, а хотя бы на праздничную ночь подарить ей маленькое чудо…
Женя старательно украшала блюда, как будто кто-то смог бы оценить ее способности. Можно ведь было бы и вовсе не готовить, просто купить в ближайшем супермаркете грамм по двести разных салатиков, да и все. Но она каждый раз упорно готовилась по полной программе, все еще надеясь на чудо. Наивная. Уже готовы были салатики, уже готов был праздничный миндальный торт собственноручного приготовления, уже давным-давно застыло в холодильнике заливное из языка. Осталось заключительным аккордом нанести на лицо завершающим штрихом капельку румян, снять бигуди, уложить волосы понаряднее и со спокойной совестью ждать чуда. То есть заливаться слезами. Но тут раздался звонок в дверь. Слишком поздно для обычного визита. Но слишком рано, чтобы быть настоящим новогодним чудом. Слишком рано – на часах было всего около десяти часов вечера. Последнего вечера уходящего года.
На пороге стояла расстроенная Катя.
– Жень, – едва не плача, сказала она. – Погибаю!
– Что случилось? – испугалась Женя.
Катя и в самом деле выглядела весьма для нее необычно. Она ведь всегда была какая-то радостная, даже если повода для особой радости вроде и не было. Просто… Наверное, именно так выглядит оттиск счастья на лице благополучной женщины. Даже если говорила не про любимого мужа, не про ненаглядных своих оглоедиков, все равно светилась счастьем. Наверное, в глазах ее было что-то такое, что любому сразу становилось понятно – перед ним собственной персоной стоит самая счастливая женщина на свете. А теперь… Теперь в этих глазах застыла такая неизбывная тоска, такой смертельный страх, что Женя помимо воли впервые в жизни порадовалась собственной неустроенности. Что ж, даже в одиночестве есть положительные черты: не за кого бояться, а потому можно жить совершенно спокойно.
– Пойдем ко мне, – Катя стала настойчиво тянуть подругу за рукав. – Я ведь от двери отойти боюсь. Вдруг он все-таки позвонит…
– Да кто? – терялась в догадках Женя. – Что случилось-то?!
– Женька, миленькая, выручай! – взмолилась Катя. – Я сейчас умру! Пойдем ко мне, пожалуйста, пойдем!
Ну кто же откажет умирающему?
– Да, конечно, – немедленно согласилась Женя. – Подожди минутку, я сейчас, я мигом.
– Нет, – сказала Катя. – Я пойду, а то вдруг он позвонит. Я дверь не закрываю, можешь не звонить, так приходи. Только быстрее, ладно?
– Да, конечно, я мигом, – уверила ее Женя и скрылась за дверью.
Быстренько сняла бигуди, причесалась – эх, жаль, немножко не додержала, уже через час от праздничной укладки не останется и следа. Да Бог с ней, с той укладкой – кому она вообще нужна? Вот у Катьки какая-то беда стряслась – это уже серьезно.
Через пару минут она была уже у Кати. Женю поразила непривычная тишина. Не верещала маленькая Алинка, пытаясь отобрать у брата игрушечный автомат – и зачем только девочке автомат? Не возмущался ее наглостью Сережка. Не слышно было и нравоучений Игоря. Даже телевизор – и тот молчал. И это в такое-то время, когда буквально каждый канал показывал что-нибудь особенно праздничное!
– Кать, да что же случилось? – испугано спросила Женя.
И та вдруг совсем разревелась.
– Я не знаю! Женька, милая, я ничего не знаю! Только чует мое сердце – что-то случилось! Он ведь еще вчера должен был вернуться. А он не только не вернулся, а даже не позвонил. А я не знаю, что делать. Кому звонить, где его искать – в институте-то уже глухо, все по домам разбрелись. Надо было утром звонить, поднимать тревогу, а мне стыдно было. Подумают еще, что я за ним шпионю…
– Да кто он-то? – переспросила Женя. – Игорь? Ты про него говоришь?
– Ну а про кого же еще? – закричала Катя. – Про кого?! Кто мне еще нужен, кроме него?!
– Ну, мало ли, – тихонечко, чтобы не нарваться на грубость несчастной жены, ответила Женя. – Может, ты о братце своем. Кать, а откуда он должен был приехать? Он же у тебя сроду никуда не уезжал.
– А теперь уехал. В командировку отправили. У них там какой-то проект оказался под угрозой срыва. Сказал, на два дня. Вчера должен был вернуться. И даже не позвонил. Ни вчера, ни сегодня. А сегодня ведь новый год. Мы ни разу его врозь не встречали. Его ведь нельзя врозь встречать, ты ж понимаешь! Как встретишь новый год – так его и проведешь. Это что же, мне весь год без него жить?! Где он, Женька?! Что с ним могло произойти?! Почему он не звонит?! Где его искать, куда звонить? Господи, что же делать?!!
– А мобильный? Ты на мобильный-то звонила?
– Ну а как же?! – возмутилась Катя. – Два дня уже звоню. 'В данный момент абонент недоступен', и хоть ты тресни!
Катя выкручивала руки от неизвестности. А Женя даже отдаленно не представляла, чем может ей помочь.
– А дети где? – только и догадалась спросить.
– Да дети у свекрухи, – отмахнулась от нее Катя. – Она их всегда на новый год к себе забирает. Чтобы мы с Игорешкой могли от них отдохнуть. А он…
И Катя снова зарыдала.
Женя подумала минутку, потом предложила:
– А может, ты бы к Олегу за помощью обратилась? Мужик все-таки. Они ведь лучше ориентируются, когда, куда, к кому обращаться. Наверное, надо как-то узнать телефоны Игорешкиных сослуживцев. Тех, кто с ним поехал, и тех, кто остался. Он тебе говорил, с кем едет?
– Да говорил что-то. А я мимо ушей пропустила. Он же у меня впервые за восемь лет уехал, вот я и волновалась, все боялась забыть положить ему что-нибудь очень важное.
– Плохо, – оценила Женя ее действия. – Внимательнее надо быть. Ну а вообще кого-нибудь из сослуживцев знаешь? Ну, он же наверняка с кем-то из них более плотно общается. Ну ведь есть же кто-то, вспоминай.
Катя перестала плакать, пытаясь сосредоточиться на деле.
– Да, он несколько раз приходил с каким-то Валерой.
– Ну вот, – обрадовалась Женя. – Уже что-то. А фамилия? Он ведь наверняка называл его фамилию. Давай, вспоминай. Может, у Игоря записная книжка есть? У всех ведь нормальных людей есть, а он же у тебя нормальный. Главное, чтобы он ее с собой не таскал, потому что в этом случае нам до нее не добраться. Давай, Катька, думай, думай.
– Да, сейчас, сейчас, – засуетилась Катя. – Я знаю. Где-то была. Синенькая такая. Только бы он не забрал ее с собой, только бы она была дома.
Катя лихорадочно шарила по полкам, а Женя смотрела на встревоженную подругу, и завидовала ей. Конечно, ей сейчас вроде и завидовать-то повода не было, скорее, только пожалеть несчастную и оставалось. Но в том-то и дело, что даже в несчастье своем Катя была такая счастливая! Ведь о ком попало так переживать не станешь. Так убиваться можно только от тревоги за самого-самого любимого человека на свете, за того единственного, с кем хочется жить долго-долго, а потом в одночасье умереть вместе с ним. Не пережив ни на секундочку, чтобы даже в течении одной секунды не испытать горя настоящей разлуки, безвозвратной потери… Смотрела на Катю, а у самой сердце сжималась: какая же ты, Катька, счастливая!
Едва лишь Катя нашла записную книжку, еще не успела дрожащими руками даже раскрыть ее, как раздался звонок в дверь. Катя подскочила, как на электрическом стуле, и, подвывая, понеслась в прихожую:
– Игорешечка, миленький, это ты?
Нет, это был не Игорь. Женя выглянула в прихожую, и увидела, как Катя молча уткнулась в мокрую от снега дубленку Олега.
– Что, так и не появился? – хмуро спросил Олег, даже не поздоровавшись с Женей.
Катя не отвечала, только плакала, уткнувшись в грудь брату. Тот успокаивающе похлопал ее по спине:
– Ну-ну, подожди ты его хоронить. Мало ли что. Подожди, сейчас что-нибудь придумаем.
Олег быстро разделся и прошел в комнату. Катя лихорадочно листала страницы старенькой потрепанной книжки. А Женя, убедившись в том, что Катя не останется в одиночестве, порадовавшись, что у нее теперь будет куда более решительный помощник, предпочла ретироваться, чтобы не мешаться под ногами. Им сейчас явно не до ее скромной персоны.
Бочком, бочком, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, она пробралась в прихожую, но не успела добраться до двери, как ее окрикнул Олег:
– Сиди спокойно, не мешаешь.
Окрикнул довольно неласково, даже почти что грубо. И в любой другой момент Женя непременно обиделась бы на такое хамство и уж наверняка бы не осталась. Еще и дверью хлопнула бы после такого 'приглашения'. Однако не в этот раз. Прекрасно понимала – не до любезностей, сейчас вообще ни до чего. Сейчас всем хочется одного: только бы найти Игоря, или хотя бы человека, который смог бы прояснить ситуацию. И Женя послушно присела в самый уголок дивана, стараясь приносить как можно меньше неудобства хозяевам своим присутствием.
– Вот, – радостно закричала Катя. – Вот, Валера Домославский! Это он, точно он!
И протянула раскрытую книжечку брату.
Олег с готовностью схватил ее и немедленно набрал номер. В это же мгновение раздался звонок в дверь. Олег остался стоять посреди комнаты с телефоном, а Катя на негнущихся от страха ногах пошла открывать двери. На всякий случай Женя пошла вместе с ней. Мало ли что. Вдруг понадобится ее помощь.
На пороге стоял немного подвыпивший Игорь. Катя уже не могла говорить, она только стояла на пороге и кричала длинное, протяжное 'Аааааа!', размазывая слезы по щекам. И видимо, на другом конце провода как раз сняли трубку, потому что Зимин вдруг произнес:
– С наступающим вас! – и положил трубку на рычаг телефона.
Подошел к сестре, рывком 'на себя' оттащил ее от двери, освободив таким образом проход для Игоря, бросил ему недовольно:
– Двери закрывай, нечего соседей веселить!
Катя словно сошла с ума. Набросилась на мужа, стала колотить его по дубленке сжатыми кулачками:
– Гад, какой же ты, Сергеев, гад! Гад, гад, гад! Я чуть не умерла – ну где же ты был?!!
И вдруг словно ослабла, прижалась к Игорю, расплакалась в голос:
– Игорешечка, миленький, родненький, не бросай меня больше, ладно? Никогда не бросай, миленький!
Игорь как-то по-дурацки, чуть смущенно улыбался, словно извиняясь перед гостями за поведение супруги. А сам прижимал ее к себе, гладил по спине, слегка похлопывая, и приговаривал:
– Ну-ну, тише, тише… Я живой. Ну же, ну, тихонько. Все нормально… Просто в срок не уложились, там у них сбой аппаратуры произошел…
Зимин довольно грубо спросил:
– Ты что, позвонить не мог? Ведь чуть с ума не посходили.
– Да у них там, на том полигоне, девятнадцатый век, ей Богу! Устанавливаем технику двадцать первого века, супер-технологии, а у них даже телефоны не работают! В первый день работали, а потом крысы кабель перегрызли. Я ж говорю – Тмутаракань! Двадцать первый век на дворе, ёлки! Кать, ну Кать, ну всё, слышишь, всё, я же живой.
– А мобильный на что? – разозлился Зимин. – Ты что, срочно разучился им пользоваться?
– Так она ж мне зарядное устройство забыла положить, тётя Мотя! Кать, зарядку ж нужно было первым делом. Ты в следующий раз…
– Я тебе дам следующий раз! – воскликнула Катя. – В следующий раз останешься дома! Ой, и как я забыла? Я же так боялась забыть что-то важное… Игоречек, миленький, родненький, ты больше не уедешь? Пожалуйста, не уезжай, миленький, ты же не знаешь, как плохо одной, как страшно…
Игорь то ли от слез супруги, то ли под воздействием алкогольных паров, расчувствовался, давай целовать Катю прямо в прихожей:
– Кать, ну прости. Катюшка моя, Катька…
Зимин ухватил Женю за руку и с силой потянул вон из квартиры:
– Пойдем отсюда.
Зимин по-хозяйски прошел в комнату, чуть задержался напротив календаря с очаровательной собачьей мордашкой, окинул комнату оценивающим взглядом:
– Красиво. Ты ждешь гостей?
Женя устало присела в кресло. Разговаривать абсолютно не хотелось. Как посмотрела на сцену возвращения блудного мужа, как услышала Катины счастливые всхлипы – уже ничего не хотелось. Потому что знала – ей никогда не стать такой счастливой, как Катя. Какая все-таки несправедливая штука судьба! Одним – счастья полные корзины и чуть-чуть тревоги, только чтобы не забывали про свое счастье. Другим – абсолютное одиночество, лишь чуть-чуть, самую малость оттененное острыми ощущениями. Да еще отчитывайся тут перед всякими разными, почему у тебя дом сверкает новогодними огнями да шикарный стол накрыт.
И такая почему-то злость на Женьку накатила, такая обида, что ответила гостю почему-то грубо, словно он один был виноват в ее личных проблемах:
– Никого я не жду! Кого мне ждать, кого?!
И, почувствовав свою бестактность и несправедливость, тут же вполне мирно добавила:
– Нет, я никого не жду. Там… Там все кончено… С ним. А больше…
Зимин посмотрел на нее сочувственно, сказал чуть иронично:
– То-то я смотрю, иконостас со стены пропал, – и, поняв, что его ирония не к месту, добавил серьезно: – Я рад, что ты поняла.
Женька грустно усмехнулась:
– Было бы намного лучше, если бы я поняла это гораздо раньше!
– Ну, знаешь, лучше поздно, чем никогда, – успокаивающим тоном ответил гость.
– О, да! – с энтузиазмом ответила Женя.
Зимин не ответил. Молчала и хозяйка. Нудно тикали часы на стене, размеренно отсчитывая уходящие в вечность мгновения. Искрилась праздничными огоньками маленькая елка на журнальном столике, потому что настоящую, полноценную елку попросту негде было ставить – комнатка и без елки не особенно большая, а с огромным деревом так и пройти негде было бы. Томилась малиновым соком на накрытом столе селедка под шубой, заманчиво блестели глянцевыми боками маленькие помидорчики. В уголочке в своем уютном хрустальном гнезде отдыхали апельсины вперемежку с мандаринами, источая тонкий цитрусовый аромат в тепле комнаты. Рядом строго вытянулись благородный коньяк и пузатая бутылка красного вина.
Неловкое молчание смутило Женю. Как-то неудобно было молчать с едва знакомым человеком, который, однако, несмотря на это обстоятельство, был очень близким. Пусть так недолго, пусть лишь раз, но ведь был. И таким близким, что до сих пор в его присутствии все поджилочки тряслись. И так Женьке было страшно, что Зимин обнаружит их мелкое дрожание, так боялась, что он поймет, чего она в эту минуту жаждет всею своей душою, всем телом своим… И в то же время жутко боялась, что он этого не поймет. Что посидит вот так в кресле, переждет некоторое время, позволив любимой сестренке всласть нарадоваться возвращению блудного мужа без посторонних, а потом опять уйдет. И снова Женя будет встречать новый год одна. Потому что нет ей места среди счастливых людей. Нет для нее вообще в мире места кроме вот этой крошечной однокомнатной квартирки. Потому что кто-то рождается для счастья, для любви, а другие, дабы мир не перевернулся от всеобщей радости, уравновешивают его одиночеством и страданием.
Женя потянулась к пульту и включила телевизор. Да, так лучше. Пусть за них сегодня говорят артисты. Им за это деньги платят. А они с гостем посидят молча, потому что говорить им друг с другом решительно не о чем.
Словно по закону подлости, на первом же попавшемся канале до неприличия сладким голосом пел о неземной любви Дмитрий Городинский. Женя лихорадочно переключила на другой канал. Нарвалась на рекламный блок. Ну что ж, пусть будет реклама. По крайней мере, в рекламе-то уж Городинского точно не покажут!
– Ну, что? – с фальшивым энтузиазмом в голосе спросила она, изображая радушную хозяйку. – Не проводить ли нам уходящий год?
Зимин посмотрел на часы, протянул неуверенно:
– Без четверти одиннадцать… Немного рановато. До двенадцати вполне можно успеть 'напровожаться' так, что и новый год не заметишь. А впрочем – почему бы и нет?
Женя обрадовалась. Хоть какое-то занятие – лишь бы не сидеть вот так молча, каждый припоминая события второй встречи. Или он думает о первой? Или вообще не вспоминает, а думает о чем-то своем? Эта мысль была для Жени просто невыносима. Уж лучше жевать под аккомпанемент телевизора, только бы не молчать!
Принесла из холодильника бутылку водки, тут же запотевшую в тепле комнаты, хрустальную салатницу с обязательным новогодним 'Оливье', заливное из языка, мясную нарезку.
– Присаживайтесь, – пригласила Женя гостя к столу, и присела сама. – Водка, коньяк, вино? Шампанское пока оставим в покое.
Зимин поднялся из кресла и встал под люстрой, как раз там, где в прошлый раз… Ой, нет – оборвала Женя собственные воспоминания. Только ни о чем не думать, только ни о чем не вспоминать!
– Ну присаживайтесь же! – настойчиво повторила она.
Зимин подсел к столу, спросил с некоторой ехидцей в голосе:
– А мы что, перешли на 'вы'?
Женя смутилась. Помолчала пару мгновений, потом ответила почти что шепотом:
– Да я, собственно, на 'ты' и не переходила…
– А, вот как? – почему-то обрадовался Зимин. – Ну-ну…
И начал накладывать себе традиционное 'Оливье'. А Женя снова притихла: и что он хотел сказать своим 'ну-ну'?!
– Тебе чего налить? – спросил Зимин. – Я бы не отказался от коньяка. А ты?
– А мне лучше вина, – почему-то побледнела Женя. Ну почему, почему он так на нее смотрит? Как будто издевается! И ухмылочка эта дурацкая!
Зимин открыл вино, налил в фужер. Себе плеснул коньяка на донышко бокала. Поднял его навстречу Жениному фужеру:
– Ну что, за уходящий год. За все радости и печали, которые он нам принес. От печалей и проблем мы только стали чуточку сильнее, правда? Ну, а радости… Радости – на то и радости, чтобы вспомнить приятно было. Знаешь ли, за приятные воспоминания многое можно отдать…
И махом выпил коньяк. Женя пригубила вино. О чем это он, о каких воспоминаниях? Это он так просто, или же с намеком на то, что было между ними? И о каких проблемах он говорил? Отчего это они стали сильнее? Опять о том же, о Городинском? Вот ведь гад, ну не может без этих подколочек!
