Текст книги "Закон парных случаев (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Виктор, а кто ты по профессии? – полюбопытствовал я, когда мы выбрались на проспект, проехав через пять или шесть дворов.

– Стоматолог, – лениво отозвался он. – Протезист. У тебя как, все зубы на месте?

Зубы у меня были, как ни странно, на месте, а вот в остальном организме явно все слегка перемешалось. Но что характерно, болело намного меньше ожидаемого. Адреналин – чтоб ему! Неплохое обезболивающее. А вот о том моменте, когда его действие закончится, думать как-то не хотелось.

Словно услышав мои мысли, Саша предложил:

– Думаю, не мешает нам Мартина в бане завтра попарить. Веником побить, синяки разогнать. Как, Мартин, был когда-нибудь в русской бане?

Пришлось смущенно сознаться, что хоть и слышал много, а вот бывать не доводилось.

– Ну и отлично. Перекантуемся где-нибудь ночку, а завтра поедем к бате. Это мой одноклассник, отец Кирилл. Священник. У него приход в сторону Волхова. Думаю, нам всем желательно на несколько дней из города смыться.

– Ну… Не знаю, – засомневался я. – У меня мама в больнице. А дома – Кот.

– К маме заедем. Кота – с собой возьмем. Или соседям сдай. Между прочим, – Саша лукаво ухмыльнулся, – можно и Женьку навестить заодно. Все равно в ту сторону ехать. Побирахе деревня не круг.

Тут уж мне крыть было нечем.

31.

Он ходил по комнате из угла в угол. Семь шагов по диагонали. Потом четыре вдоль стены. И снова семь по диагонали. Время от времени комнату словно дымкой заволакивало. Он останавливался и никак не мог понять, куда идет и зачем. Потом дымка рассеивалась, и он понимал: деваться некуда. Только ходить по комнате, как тигр по клетке. И выхода нет. Из комнаты – есть. А у него – нет.

Он не смог. Не справился. Камил… Наверно, Камила он все-таки убил. А вот Ольга – в больнице. И сына ее он почему-то не смог убить. И вот это «почему-то» бесило его больше всего. Потому что понять это он никак не мог.

Он подошел к портрету, рукой стер пыль со стекла.

– Скажи, что мне делать?

Портрет молча улыбался. Как ему показалось, улыбался презрительно.

– Да, я знаю! Тебе есть за что меня презирать. Я обещал отомстить. И не смог.

Он встал на колени и посмотрел на портрет снизу вверх.

– Я все исправлю. Я знаю, ты слышишь меня оттуда, где ты сейчас. Они не должны жить.

32.

«Перекантоваться ночку» решили у меня. Виктор в свою квартиру в ближайшие дни возвращаться не собирался, а Саша не жил у себя уже второй месяц. Женя тоже обитала у подруги.

– Но ведь не будете же вы всю жизнь по друзьям кочевать? – недоумевал я. – Надо ведь что-то делать? Неужели милиции на все наплевать?

– Милиции? – усмехнулся Виктор. – Сразу видно, Мартин, не знаешь ты наших реалий.

– Я им крепко дорожку перешел, – вздохнул Саша, поглаживая Кота, который уютно свернулся у него на коленях. – Да нет, не милиции, а скинам. Была тут у нас в Питере одна хорошо известная скиновая команда. Полные отморозки. Не одного человека убили. В том числе одного моего хорошего знакомого. Даже можно сказать, друга. У него папа какой-то южной национальности был. И внешность такая от папы досталась – специфическая. Короче… Через некоторое время разогнали этих козлов. Одного из идеологов пристрелили при задержании. Остальных – кого посадили, кого отпустили. В общем, не без моего участия все это произошло. Но… в нашем замечательном государстве нет программы защиты свидетелей. А даже если б и была… Кто-то из ментов ведь и сдал, кто ж еще. Я-то ладно, в любой момент встал на крыло и улетел. Нет у меня прочных привязок к чему-то. Вот, к примеру, дружок у меня армейский в Краснодаре. Могу к нему махнуть. Осмотрюсь, комнату сниму, на скорую устроюсь. А вот за Женьку страшно.

Я хотел сказать что-то такое пафосно-героическое, но подумал, что это будет выглядеть глупо, и промолчал.

– А самое смешное, Мартин, – продолжал Саша, грустно улыбаясь в усы, – что никакой я не антифашист. А вовсе даже кухонный расист.

– Это как? – не понял я.

– А вот так. Нет, я, конечно, не пишу на стенах «Россия для русских» и прочий юбер аллез, но… К примеру, я не хотел бы, чтобы Женька вышла замуж за какого-нибудь негра, араба или хотя бы даже армянина. И знаешь, почему?

– Почему?

– Вовсе не потому, что я считаю их худшими. Просто есть разница в воспитании, культуре, обычаях, религии. В темпераменте, в конце концов. Разумеется, бывают счастливые смешанные браки. Но именно – бывают.

– Ну да, ну да! – фыркнул Виктор, разливая по рюмкам водку, которую мы купили по дороге. – Можно подумать, несмешанные браки всегда удачные.

– А я о чем? Любой брак – риск. Так зачем же этот риск усугублять?

– А как же любовь? – не сдавался Виктор.

– А ты разве на Свете не по любви женился? – парировал Саша. – И что? Она сбежала к твоему приятелю, чуть не выжила тебя из квартиры и не дает видеться с дочкой. Нет, парни, любовь-морковь и прочие страсти-мордасти проходят очень быстро. Оглянуться не успеешь. А остаются в сухом осадке уважение, дружба и хорошая привычка. Если остаются, конечно. Как сказал классик, «привычка свыше нам дана, замена счастию она». Если, конечно, ставить знак равенства между «счастием» и той самой любовью-морковью. А по мне, счастье – это и есть этот самый сухой остаток. Плюс дети и твердое намерение жить долго и умереть в один день. Всегда завидую дожившим вместе до золотой свадьбы.

Я слушал эту перепалку молча и, в общем-то, соглашался с Сашей. Ну, пусть и не во всем. Например, насчет смешанных браков. Хотя… Я вспомнил, как встречался пару месяцев с мексиканкой Люсией, которая училась в нашем университете на курс младше. Сначала она мне очень нравилась, но ее бешеный темперамент вкупе с фанатичным католичеством, осложненным склонностью к миссионерству, очень скоро начали меня раздражать.

Наспорившись, Саша спохватился, что я так и не рассказал, что же случилось со мной. По дороге я коротко объяснил, как попал в квартиру Виктора и почему скины позвонили Саше. Но о том, что произошло с родителями, я еще не говорил. И вдруг понял, что не могу рассказать. При всей моей симпатии и к Саше, и к Виктору. Я не мог заставить себя вернуться в тот день. Как будто после того, как я выплакал свое горе крестной, захлопнулась какая-то дверца, за которой остались все слова на эту тему. Я мог думать об этом сколько угодно. Но не говорить.

Саша смотрел на меня вопросительно, а я сидел за кухонным столом, уставившись в розу на клеенке, и молчал, как партизан на допросе.

– Оставь его, Шуран, – тихо сказал Виктор. – Видишь ведь, неладно с ним.

– Просто… – все-таки выдавил из себя я. – Просто убили моего отца. На следующий день после похорон бабушки. Какой-то псих. И ранил маму. А я все это видел. И ничего не мог сделать. Вот.

Саша молча наполнил рюмки.

– Пусть земля ему будет пухом, – сказал он, приподнял свою рюмку и выпил.

Помолчав, он все-таки спросил:

– А как мама?

– В коме. Поэтому я пока здесь.

Дальше разговор как-то не слишком клеился. К тому же все мои «боевые трофеи» начали нещадно болеть. Саша еще раз обработал все мои ушибы и ссадины, но легче мне от этого не стало. Кольцо от наручников идиотским браслетом все еще болталось у меня на запястье, натирая кожу. Виктор пытался открыть его булавкой, но у него не получилось.

Натянув на кольцо рукав ветровки, я позвонил в соседнюю квартиру. Борис Антонович ошарашенно посмотрел на мою разукрашенную физиономию. Я попросил у него ножовку по металлу, а заодно поинтересовался, не сможет ли он покормить Кота, если я уеду на пару дней. Насчет Кота он согласился сразу, а насчет ножовки спросил, зачем она мне понадобилась – может, лучше что-то другое.

– У меня инструментов мно…

Сосед запнулся на полуслове: рукав задрался, и кольцо с болтающимися звеньями цепочки съехало вниз.

– Дааа, парень, – протянул Борис Антонович, прикрыв за спиной дверь своей квартиры. – У меня два предположения. Либо ты заигрался в садо-мазо, либо тебя захапали менты, попинали от души, а потом ты от них удрал.

– Типа того, – буркнул я.

– Черта лысого ты браслетку ножовкой перепилишь. Нет, можно, конечно. Зажать в тисках и пилить, пилить. К утру управишься. Но лучше все-таки клещами. Знаешь, такими, которыми арматуру перекусывают. А что ты хочешь, – усмехнулся он, заметив мою недоверчивую гримасу, – легированная сталь.

– А у вас есть такие клещи? – без всякой надежды спросил я.

– Откуда? Я ж не медвежатник. Зато у меня кое-что получше есть. Подожди.

Он нырнул в квартиру и через несколько минут вернулся с дамской шпилькой для волос.

– Ну-ка, дай дяде ручку, пацан! Сейчас посмотрим.

Я, конечно, видел в кино, как ловко, за пару секунд бравые супермены открывают наручники при помощи булавок, шпилек и прочей ерунды, но думал, что это просто голливудский обман. Да и у Виктора вон ничего не вышло. А сосед внимательно осмотрел кольцо, отверстие для ключа, сунул в него шпильку, и… Кольцо клацнуло, открылось и, разумеется, упало мне на ногу.

– Тебе повезло, – довольно улыбнулся Борис Антонович. – Это ж лоховские браслеты были. Которые просто защелкиваются. А то ведь есть такие, которые ключиком закрываются. Такие хрен шпилькой откроешь. Ладно, парень, будь здоров, не кашляй. А насчет котейка не беспокойся, покормим, только ключ оставь. А как домой соберешься, можем вообще забрать.

– Нет, спасибо, я его с собой возьму, – сказал я и сам удивился, потому что до этого момента везти Кота в Прагу не собирался.

– Ну, как знаешь, – сосед закрыл за собой дверь.

Саша с Виктором, которые наблюдали за этой сценой из-за приоткрытой двери, переглянулись.

– Он кто? – спросил Саша, когда мы вернулись на кухню.

Я пожал плечами.

– Знатный сиделец, – предположил Виктор. – А может, даже мент или фээсбэшник. Они теперь все похожи, прям близнецы-братья.

– Не надо! – возразил Саша. – Я мента задницей чую. То есть… ну, вы поняли. Это не мент, точно.

Перебрасываясь плоскими шуточками на тему задницелокации, мы приступили к решению проблемы со спальными местами. В бабушкиной квартире был диван, который раздвигался до размеров приличной двуспальной кровати, и раскладушка. И снова встал вопрос, где уложить раненого: на диване или на раскладушке. С одной стороны, на диване удобнее, но можно было задеть меня во сне. В конце концов решили, что не настолько уж я сильно искалечен, чтобы случайное прикосновение смогло меня погубить. Высказав это соображение, Саша приказал мне ложиться к стене, а сам устроился с краю. Виктор с раскладушкой отправился на кухню.

«Закон парных случаев в действии», – только и успел подумать я, вспомнив, как совсем недавно выбирал между раскладушкой и надувным матрасом, и тут же провалился в рваный, беспокойный сон.

33.

Хотя мы и собирались выехать пораньше, ничего из этой затеи не вышло. Полночи я не спал – так сильно, несмотря на обезболивающее, болело все тело. Ближе к утру мне все-таки удалось заснуть, и Саша решил не будить меня, пока сам не проснусь. Приняв душ и выпив кофе, я почувствовал себя лучше, и мы начали собираться.

По дороге за город решили сделать крюк и заехать в больницу. Даже если б меня и не пустили к маме, я хотя бы мог узнать, как обстоят дела. И меня действительно не пустили. Не только в палату, но и вообще в отделение.

– До особого распоряжения, – сказал лечащий врач, который вышел к нам на лестницу. – Дело в том… Вы не пугайтесь, но кто-то пытался ночью пройти в палату, где лежит ваша мать.

– Но там же охрана! – возмутился я.

– Они приняли этого типа за врача. Они же не обязаны знать весь медперсонал. А он был в белом халате, шел уверенно.

– Вот так, – мрачно сказал Саша. – Можно у палаты целый батальон охраны с пулеметом поставить. А какой-нибудь козел нацепит белый халат и пройдет, посвистывая.

– Так его не задержали?

– Пытались, – вздохнул врач. – Только он как-то вывернулся и сбежал. Одному из охранников он показался странным. Вошли за ним в палату, а он у мониторов что-то колдует. Я не знаю, меня там не было. Вы не волнуйтесь, с мамой вашей все в порядке. Ну, в смысле, не хуже. Все по-прежнему.

– А с охранниками можно поговорить?

– Они уже сменились. Из милиции дали команду никого постороннего в отделение не пускать. Здесь ведь и так посещения не разрешены, но мы иногда делали исключения. Теперь вот будет без исключений. По крайней мере, пока. В реанимационную палату допуск будет разрешен только по списку, этот персонал охрана будет знать в лицо. Вот вам номер моего мобильного телефона, звоните прямо мне, если что. Ваш номер у меня есть. Если состояние изменится, я сразу дам вам знать.

Выйдя из больницы, я позвонил следователю. Он кисло признал, что я был прав. Правда, торжествовать по этому поводу мне как-то не хотелось. Судя по описанию, которое дали охранники, в палату к маме действительно пробрался пучеглазый.

– Не переживайте, Мартин, теперь туда точно и муха не пролетит.

Ага, тоже самое он мне уже говорил. Вернее, про то, что и мышь не проскочит. Я бы предпочел сидеть у двери палаты сам. А еще лучше – в палате. Рядом с мамой. Но кто же мне разрешит? Если б ее уже перевели из реанимации в отделение, там бы я уже добился, чтобы мне разрешили проводить с ней хотя бы день. Но… Для этого она должна сначала выйти из комы.

– Скажите, как ему удалось уйти? – я не смог удержаться от этого вопроса, хотя и понимал, что лучше его было не задавать.

– Охрана отнеслась к своим обязанностям недостаточно профессионально, – сухо ответил следователь. – Такое бывает, к сожалению. Виновные будут наказаны.

– Скажите, а вообще в вашем ведомстве кто-нибудь относится к своим обязанностям достаточно профессионально? – взорвался я. Меня трудно вывести из себя, в этом я похож на отца. Но если уж выведут… Тогда мне уже не остановиться – и в этом я похож на маму. К тому же я – как иностранец – чувствовал лукавый привкус пусть не вседозволенности, но все же некоторой дозволенности того, чего аборигену лучше не делать.

– Что вы имеете в виду? – повысил голос следователь.

– А то, что время идет, убийца разгуливает на свободе, у вас под носом, а вы ничего не делаете. Эх, жаль, что мой отец не был американцем, тогда бы вы точно все летали, как бабочки.

Внутренний цензор давно дергал меня за штанину и советовал сбросить обороты, но я его упорно игнорировал.

– Вы ошибаетесь, – хмыкнул следователь. – Мы работаем. И добились определенных результатов. Но вам, господин Кабичек, я о них докладывать не обязан. Тайна следствия. Так что всего хорошего. И, пожалуйста, воздержитесь по возможности от поездок за пределы города.

Я нажал на кнопку отбоя и едва удержался, чтобы не зашвырнуть телефон в кусты.

Тайна следствия! Видали? Если у меня еще и были сомнения, стоит ли ехать так далеко от Петербурга, то теперь они исчезли. Да, врагам назло. А если ему это не понравится, то, как говорит крестная, пусть возьмет пистолетик и застрелится.

34.

– Ничего себе! – сказал Виктор, когда мы сели в машину. – Ты, похоже, нам далеко не все рассказал.

– Не приставай к нему, – посоветовал Саша. – Захочет – сам расскажет.

– А что тут рассказывать? – буркнул я. – Этот псих как-то узнал, что мама выжила. И теперь хочет закончить начатое.

– Так, значит, это не просто случайный маньяк, как ты сказал, а что-то личное?

Я невежливо дернул плечом и промолчал. Саша с Виктором переглянулись, но расспросы прекратили.

Меня трясло крупной дрожью – то ли от вернувшейся боли, то ли от страха, то ли от ярости. По спине текли холодные струйки. Ветер, врываясь в открытое окно, холодил разгоряченную голову, меня начало знобить.

Чтобы отвлечься, я начал думать о Жене. О том, что увижу ее через какие-то пару часов. И вдруг, как по волшебству, дрожь и ярость куда-то ушли. И даже боль утихла. Вообще все темное отступило. Нет, не ушло совсем – на это я и не надеялся, но словно чья-то теплая, нежная рука погладила меня по голове. И как будто чей-то голос сказал, что, несмотря ни на что, жизнь не кончилась и впереди будет еще много светлого.

И я, пожалуй, впервые задумался, как так получается, что одного человека вдруг ни с того ни с сего начинает с бешеной силой тянуть к другому. Я увидел – как наяву! – ее густо обведенные черным глаза, услышал короткий смешок за спиной – в тот момент, когда наклонился погладить бронзового бульдога. Наверно, объективно она не самая красивая девушка на свете, – хотя я решительно отказывался верить в это. И я почти ничего о ней не знал, но было в ней что-то такое очень мое, родное. То, чего не было еще ни в одной девушке, с которыми я встречался, – как бы сильно они мне ни нравились. И мне совсем не хотелось думать о том, что рано или поздно придется вернуться в Прагу. Без нее. Потому что от одной такой мысли становилось мрачно и холодно.

Разговаривать тоже не хотелось, и я притворился спящим. Саша с Виктором тихонько беседовали, приемник напевал какое-то ретро.

Наверно, я и в самом деле задремал. Потому что вдруг вместо Жени увидел перед собой девушку с найденной в книге фотографии. Пестрое летнее платье, расклешенное от груди, падало широкими складками и не могло скрыть округлый живот. «Мама?» – неуверенно спросил я, и она протянула ко мне руки. Я подошел ближе и хотел обнять ее. Странное дело, я стал вдруг совсем маленьким и доставал ей как раз до живота. Почему-то мне было грустно – и одновременно так хорошо… Какой-то шорох раздался за спиной. Я повернулся и увидел пучеглазого. «Мама, беги!» – хотел крикнуть я, но увидел, что она улыбается ему.

Машину тряхнуло на выбоине, и я очнулся. От сна остался легкий привкус досады. Как будто я был очень близок к тому, чтобы узнать тайну, понять то, что до сих пор было скрыто. Как будто разгадка была рядом, но я не успел схватить ее за хвост. То, что мама и пучеглазый знакомы, – это было ясно и так. Но этот сон мог открыть мне что-то еще.

Нет, в вещие сны я не слишком верил. Да и крестная часто говорила, что лучше не поверить вещему сну, чем принять за него бесовский морок. Зато я верил в то, что во сне можно понять нечто, наяву ускользающее от разума. Как поэты находят во сне никак не дающуюся рифму. Как математики видят решение сложной задачи. Как, в конце концов, Менделеев увидел во сне свою Периодическую таблицу – если, конечно, не выдумал это для красивости.

А тот странный сон, который приснился мне в ночь, когда умерла бабушка? Был ли он вещим? Ведь я увидел двор моего раннего детства – и то место, где через несколько дней погибнет отец.

Я потряс головой, отгоняя эти мысли. Нет, Мартин, хватит мистики. И так все слишком непонятно и запутано, чтобы приплетать сюда еще и тонкие материи. Просто допустим, что это все тот же закон парных случаев. Два странных сна с непонятным, ускользающим смыслом.

И тут мне в голову пришла такая мысль, что я удивился, как не подумал об этом раньше.

А что, если до того, как познакомиться с отцом, мама была беременна от пучеглазого? Может быть, даже еще до окончания школы? Может, тогда он еще не был таким уродливым психом, и они любили друг друга?

Почему-то я думал сейчас о маме отстраненно, как о совершенно постороннем человеке, неожиданно холодно, без эмоций. Как будто речь шла не о самом близком существе – мне просто надо было решить абстрактную логическую задачу.

Допустим, все это действительно так. Но что стало с тем ребенком? Мама родила его? Или сделала аборт – вернее, если судить по платью, это могли быть уже искусственные роды?

А ведь это многое могло бы объяснить. Когда я только нашел фотографию в книге, предположил, что мама могла забеременеть совсем юной, но никак не связал это с тем, что произошло после бабушкиных похорон. Если мама избавилась от ребенка, его отец теоретически мог от переживаний повредиться рассудком и захотеть отомстить.

Нет, нет, что-то тут не так. Откуда тогда его мог знать отец? Ведь он явно узнал своего убийцу. Разве что предположить, что пучеглазый преследовал маму не один год?

Но как тогда быть с бабушкой? Точнее, с их разрывом отношений?

Ну что ж, и это, в принципе, объяснимо. Десятый или даже девятый класс, любовь до потери чувства реальности и вполне предсказуемый результат. Дальше, правда, не совсем понятно – почему дотянули до такого срока. То ли мама была такой наивной дурочкой и не понимала, что с ней происходит. Но в это мне трудно было поверить. То ли решила рожать наперекор всему («Мама, папа, у нас с моим другом будет ребенок, когда я закончу школу, мы поженимся») и специально тянула со своим потрясающим известием до момента, когда делать аборт уже поздно.

Так или иначе, что-то или кто-то вынудили ее все же избавиться от ребенка. И я полагал, что это были именно родители. Или, может, она все-таки родила его и оставила в роддоме? Ладно, это уже не принципиально. Я вдруг почувствовал к ней такую острую жалость, что сердце болезненно сжалось. Да, я всегда считал, что аборт – это убийство. Но много ли таких, кто в подобной ситуации сможет выстоять под давлением родителей?

И что дальше? Мама закончила школу, поступила в университет. Родители уехали в заграничную командировку, оставив ее одну. А дальше все повторяется. Мама знакомится с отцом, и… Почему только они были так беспечны? Опять наступить на те же грабли? Или… Или, может, мама, помня о том, первом ребенке, забеременела не случайно?

Что ж, горько усмехнулся я, можно представить себе реакцию бабушки с дедушкой. Девочка из приличной семьи – и второй раз потенциальный бастард. И папочка бастарда – такой же голодранец. Ну прямо как принцесса Монако с ее хронической страстью к охранникам. Только вот на этот раз заставить маму избавиться от ребенка не удалось. Она родила меня.

Я прислушивался к себе: что я чувствую. Выходило, что, в общем-то, ничего такого, кроме жалости. И сожаления, что я не знал этого раньше. В чем только ужасном не подозревал родителей. Эта тайна отравляла всю мою жизнь. Хотя… пожалуй, я понимал родителей. О таком не рассказывают детям. И я бы на их месте не рассказал.

Между прочим, эта версия объясняет и внезапную мамину религиозность. Я слышал, что многие женщины, сделав аборт и осознав, что натворили, приходят к Богу. Причем часто не сразу, а после рождения другого ребенка. Когда смотрят на него и понимают, что и тот, первый мог бы вот так же бегать, смеяться и говорить «мама».

Правда, не совсем понятно тогда, почему к церкви обратился отец, ведь его вины в этом не было. Ну что ж, и такое бывает, сначала начинает верить один из супругов, а за ним и другой.

Эй, Мартин, ты бы особо не увлекался. Это всего лишь версия. Очень правдоподобная версия, но пока ничем не подкрепленная. Пока мама не может ничего рассказать, я должен буду каким угодно образом найти ее родственников и, может даже, школьных подруг. Даже если родственникам ничего неизвестно, – ведь от них могли всю эту неприглядную историю скрыть – подруги-то скорее всего знали, с кем встречалась мама.

35.

– Ты хоть примерно знаешь, куда ехать? – спросил Виктор, поворачивая от Волхова на Старую Ладогу.

– Ну… – задумался Саша. – Только очень примерно.

– Прекрасно. И телефон не берет. Ты серьезно думаешь, что мы ее найдем?

У меня моментально пересохло во рту, а сердце выдало барабанную дробь: неужели я не увижу Женю?

– Не дергайся, – оптимистично посоветовал Саша. – Сейчас соображу. Женька мне рассказывала, как добраться. Не доезжая Старой Ладоги, будет поворот на Виковщину. Уж не знаю, что за зверь, наверно, деревня. А потом первый же поворот вправо, в лес.

К загадочной Виковщине вела разбитая грунтовая дорога. Съехав с асфальта, машина заскакала по ухабам. Наверно, во время дождя эти ямы наполняются водой, и тогда дорога становится непроходимой. Пару раз я ударился головой об крышу и больно прикусил язык.

– Да, здесь только на танке и проедешь, – ворчал Виктор. – Если застрянем, вытаскивать сами будете.

– Не застрянем, – возразил Саша. – Сейчас сухо.

Не успел он это сказать, как машина с ходу влетела в густую жирную грязь и прочно завязла. Мы с Сашей вышли и попытались вытолкнуть ее из ямы, но ничего не получилось. Мотор натужно выл, колеса крутились, черные брызги летели нам в лица. А машина даже с места не сдвинулась. Не помогли и ветки, которые мы пытались подкладывать под колеса.

– А ведь я говорил! – бурчал Виктор. – На брюхо села, теперь все, труба. Откапывать надо. Или вытягивать.

Кончилось все тем, что после очередного толчка плечом я чуть не потерял сознание.

– Мартин, отвали! – рявкнул на меня Саша. – Все, хватит. Сами мы ее не вытянем. Придется или загорать здесь, пока кто-нибудь не проедет мимо, или пилить в деревню. За трактором. По дороге километра три. Даже если учитывать твою инвалидность, за час дойдем.

– Вот и идите, – Виктор вышел из машины и демонстративно уселся рядом с ней на травке. – А я позагораю.

Мы с Сашей пошли по дороге, которая становилась все уже и запущеннее. Было очень тихо, но тишина эта была особая – лесная. Тоненько звенели над ухом комары, ветер трогал вершины деревьев, где-то выпевала незамысловатую песню птица. Казалось, что мы в какой-то невероятной глуши, где нет человеческого жилья на сотни километров.

– До города всего ничего, – словно прочитал мои мысли Саша, – а как будто в диких дебрях. До Волхова, я имею в виду. Хотя… Какой это город – так, поселок. А Старая Ладога и вовсе деревушка. А когда-то была столицей Руси.

Мы прошли молча еще немного, и вдруг стена деревьев вдоль дороги стала реже, за стволами мелькнула странная черная вода с синим отливом.

– Торфяное озеро, – пояснил Саша. – Ну, торф на дне, вот и кажется, что вода черная. Пойдем умоемся, а то на свиней похожи.

– Тише, – остановил я его. – Слышишь?

Со стороны озерца доносились какие-то странные звуки. Кто-то то ли пел, то ли плакал.

– Кикимора болотная, – хихикнул Саша и осторожно пошел к берегу. Я – за ним.

На другой стороне укромного заливчика, поросшего камышом, на камне сидела Женя и тихо напевала что-то заунывное. Странная такая готическая Аленушка в рваных черных джинсах, черном топе и черной бандане.

– Хенде хох! – скомандовал Саша.

Женя вздрогнула, подняла глаза, посмотрела на нас, удивленно моргая. Потом взвизгнула, вскочила и понеслась к нам по берегу, ломая камыш. Я шагнул в сторону, глядя себе под ноги, но Женя, бросив на бегу: «Сань, привет!», кинулась мне на шею. От неожиданности я едва устоял на ногах.

Ее глаза, темно-серые, без страшноватой косметики, были совсем близко, я чувствовал на своей шее ее теплое быстрое дыхание. Я прижал ее к себе, наклонился и поцеловал. Ее губы пахли лесной земляникой. У меня закружилась голова.

Откуда-то с другого конца света донеслось удивленное: «Ну ни фига себе!» – и все пропало.

Осталась только извечная тоска по второй половине, по своей собственной Еве, созданной из твоего ребра. Та самая тоска, которая заставляет желать все большей и большей близости, чтобы слиться в единое целое и больше не разлучаться. Но вот Женя вздохнула глубоко и уткнулась носом в мою футболку.

– Мартин, сволочь такая! – сказала она невнятно и стукнула меня кулаком по груди. – Я думала, что больше тебя уже не увижу никогда. Договорились встретиться – и с концами. Только эсэмэска дурацкая: «освобожусь – позвоню».

– Я тебе все объясню, – так же невнятно ответил я, стащив с Жени бандану и целуя ее волосы. – И я тоже думал, что тебя больше не увижу. Три дня звонил и тебе, и Саше. Не мог дозвониться.

– Эй, так мы пойдем за трактором или будем глазки строить? – напомнил о себе Саша.

– За каким трактором? – удивилась Женя. – И вообще, откуда вы взялись?

– Приехали на Витьке верхом. Решили вот Мартина к бате свозить. И тебя по дороге навестить. Но застряли в грязи. Здесь, недалеко. Самим не выбраться. Есть тут в округе какой-нибудь трактор?

– Насчет трактора не знаю, а вот джип здоровенный у одного мужичка имеется. Думаю, не откажется вытащить. Если, конечно, заинтересовать.

– Заинтересуем, – кивнул я.

– Ну, тогда на старт.

Мы пошли по дороге – Саша впереди, мы с Женей за ним, чуть поодаль. Я обнимал ее за плечи, и через каждые несколько метров мы останавливались, чтобы поцеловаться.

– Откуда ты здесь взялась? – спросил я.

– А мне нравится это озеро. Я сюда почти каждый день прихожу. Сегодня мы уже всю работу закончили.

– Нашли что-нибудь?

– Ты про раскопки? Нет, ничего особенного не нашли. Так, бытовой мусор тысячелетней давности. Черепки, обломки. Это даже не поселение, а так, ерунда. Временная стоянка. Какие-нибудь охотники или пастухи лагерем стояли. Или воины. Наверно, еще несколько дней – и будем сворачиваться. Лучше ты расскажи, что с тобой случилось.

Мне очень хотелось рассказать ей обо всем, но… Опять сработал принцип: не навязывать никому свои переживания. И тем более мне не хотелось смешивать то волшебное, что сейчас происходило между нами, со своими семейными тайнами. Поэтому я сказал Жене то же, что и Саше с Виктором: на нас напал маньяк, отца убил, мама в больнице.

– Кошмар какой! – помрачнела Женя – Мне правда очень жаль.

Она крепко сжала мою руку, и какое-то время мы шли молча. Потом Женя посмотрела на меня искоса и как-то несмело спросила:

– А что у тебя с лицом?

– Грязью забрызгало, когда машину пытались вытащить.

– Да нет, я не о том. Губа вот, нос. И бровь разбита. И ссадины на щеке.

– А это ваши дружки скинхеды, – я обрадовался возможности сменить тему и начал красочно рассказывать, как пришел на квартиру Виктора поискать Сашу и нарвался на засаду.

– Бедный ты мой, бедный, – ужаснулась Женя.

– Все ведь обошлось, – надуваясь индюком, сказал я. И совсем по-мальчишески почувствовал себя героем, красуясь перед симпатичной девочкой полученными в драке синяками.

В этот момент мы как раз переходили через бревенчатый мост над ручейком, и я решил умыться.

– Хочешь, я тебе помогу? – предложила Женя, спускаясь к ручью вместе со мной. – Наклонись.

Я наклонил голову, и она стала осторожно отмывать мое лицо от засохшей грязи, зачерпывая воду ладонью. А я ловил ее пальцы губами и чувствовал себя бесконечно счастливым. Вот если бы только не… Нет, не надо сейчас об этом!

На Женино лицо падал, пробиваясь сквозь листву, солнечный свет, и я только сейчас заметил, что на ее носу и скулах выступили веснушки, а отросшие корни волос отливают рыжиной.

– Теперь я понял, почему ты подалась в готы, – усмехнулся я. – Тебя просто-напросто дразнили рыжей.

– Рыжей меня действительно дразнили, но в готы я, как ты говоришь, подалась совсем не поэтому, – фыркнула Женя и плеснула в меня водой.

– А почему?

– Смотрел фильм «Битлджус»? Помнишь, там была девочка Лидия, типичная такая готиха? Она говорила о себе: мол, я странная и необычная. Так вот, я тоже странная и необычная.

– Ничего подобного! То есть, ты, конечно, необычная, но…