Текст книги "Сказание о руках Бога (СИ)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

В последнее время иудей заметно ожил, и возвышенное уныние стало покидать его на почаще и подольше.

– Я тоже подумал о хлебе, – кивнул Камилл. – Оставим женщинам немного нашего уд-рестского злака; он даже самосильно растет и множится, а в их руках даст урожай сам-тысячу.

Поели, ополоснули руки и лица в одном из многочисленных родников. За пшеницей был послан Майсара, а прочие Странники вошли в разговор с хозяйками.

– Где обитают ваши мужчины? – начал Биккху.

– На другом острове. Они навещают нас ради детей, – объяснила старшая из женщин. На вид ей было лет сорок, и волосы ее были темны. Старух же на Острове Горы вообще, кажется, не было. – Им скучно здесь. Они могли бы прожить рядом с нами гораздо большую жизнь, ведь чай дарует молодость телу, а спокойная жизнь – благодать душе. Но они любят бурную деятельность: скачки на лошадях, арканы, луки и стрелы, – и сманивают в нее наших сыновей, стоит им подрасти. Мы не противимся; здесь ничью волю не насилуют.

– Я полагал, что пастушеская жизнь скучна, однообразна и располагает к размышлениям, – удивился Субхути. – Потому и мечтал о ней, даже посох у меня такой, как у всех пастырей – с тяжелой загнутой рукоятью.

– Годится и овцу направить, подтянуть к собратьям поближе, и волка прогнать, – усмехнулся Мастер.

– Там не волки и даже не собаки, – бурно вмешалась молоденькая девушка. – Они были как мы…

– Да, я понял, – кивнул он. – И вашим пастухам приходится защищать уже не только стада и табуны. Поэтому они и перестали всякий день вас навещать?

– Да. Мы видимся, но реже и реже. Когда-то они приплывали на своих лодках каждый день по семеро, и жены не скучали без своих мужей и сынов, – вступила Старшая. – Потом по четверо, по трое, поодиночке, а нынче и совсем никого не видно по неделе.

– Но вы не бойтесь за них и за нас – они удержатся. Это воины! – с гордостью продолжила их молодая собеседница, когда замолкла ее мать.

«Какие они красивые, чистые и сильные, – подумал Камиль. – Я желал бы видеть всех наших женщин такими. Только я бы разрешил им носить гладкий цветной шелк, который струится и шелестит, и звонкие золотые бусы, серьги и браслеты, чтобы каждый их шаг овевался музыкой.»

– Прекрасные сборщицы чая, не видели ли вы здесь Белой Птицы и не откладывала ли она яйца на вершине вашего холма? – спросил Камилл.

– Нет, давно не видели. Она прилетает со стороны Острова Пастухов раз в году и на вершину не садится. Когда начинается первая летняя жара, Птица пролетает между солнцем и вершиной, накрывая наш остров тенью крыльев, и после этого чай зацветает. Мы обираем, сушим и храним тогда эти мелкие белые цветы, и чай из них – самый лучший.

– Я слышал о таком чае. Он нам и надобен. Не подарите ли немного сухих лепестков Странникам Океана?

– Мы хотели бы, чтобы все люди заваривали и пили наш чай, но цветы даем лишь тому, кто знает, что он такое по существу своему, – строго произнесла Старшая. – Их нельзя употреблять для забавы, как листья, иначе можно поплатиться очень дорого.

– И это я знаю. Отвар их может и убить, и воскресить, а иногда делает это одновременно, правда? – ответил Мастер. – Я однажды испытал его действие на себе, потому что я сродни всему растущему.

– Зачем тебе сейчас понадобился чай?

– Пока не знаю, но во вред или по легкомыслию я его не использую. Это я могу твердо обещать.

– Тот, кто заваривает или учит заваривать, рискует прежде всего собой, – предупредила она, – Ты и к этому готов?

– Я готов и к этому.

– Но даже этого мало. Известно ли тебе имя Белой Птицы, о которой ты узнавал?

– Оно из тех, что нельзя произнести губами и переложить в звук. Его не имеют права ни назвать, ни не называть. Оно созвучно с тем именем, что является сотым по счету, но между этими словами – зазор, в который бьет молния.

Женщина удивилась:

– Ты мудр и очень стар, если так рассуждаешь, а по виду совсем юнец. Хорошо, мы дадим тебе ларец с цветом чая, но соблюди три условия.

– Я слушаю и повинуюсь тебе.

– Вы посетите Остров Пастухов.

– Разумеется, – кивнул Камилл. – Туда ведет нас и наш путь.

– На твоем корабле осталась мать с детенышем – это не спутник для воинов, которыми вы теперь станете, и ее молоко отныне не ваш напиток – это питье мира, а вы выходите на дорогу войны.

– Хорошо, Варду мы вам отдадим, и тем более охотно, что она уже подвергалась опасности, а у вас того и гляди начнется нехватка молока.

– Чай мы даём в руки не тебе и не кому иному, а твоему брату – пусть он с ним не расстается до конца вашего пути и решит, когда надо будет заварить его.

– Я это сделаю, госпожа, только почему мне такая честь – не понимаю. Или ты видишь куда дальше всех нас? – ответил ей Камиль.

Странникам понадобилось время, чтобы переправить на берег Варду и Ибн Лабуна; потом несколько женщин отошли в деревню, что прилепилась к противоположному склону горы и была отсюда не видна, и принесли гладкий можжевеловый ящичек с крышкой. Камиль принял его на руки, да так и держал, пока они садились в лодку и грузились на борт «Стеллы».

– Жалко разлучаться с нашей Вардой, а уж с ребенком – тем более, – сказал Майсара. – И с третьей стороны, какой же мы тогда караван – без верблюдов?

– Хоть бы корабельная флотилия была. Цепочка торговых судов тоже именуется караваном, – пошутил Арфист. Он разглядывал ларец.

– Совсем простой работы. У нас был куда больше и украшен изображениями. Мы носили его на шестах перед войском. Там хранились наши святыни: позже он пропал или, что то же, был отнят от нас Адонаи за наши прегрешения. Но мы верим, что он вернется к нам в день последней битвы.

– Ничто не пропадает насовсем, – ответил Камилл. – Ни ковчег, ни человек, ни цель. Только наша битва не последняя, а этот чайный ящичек требует хотя бережного, но не благоговейного обращения.

Так они беседовали, а женщины, юные и пожилые, стояли на береговой полосе, смотрели на кораблик по имени «Стелла Марис», и их распущенные белые покрывала бились на ветру.

Вскоре после отплытия море вокруг «Стеллы» замерло и сделалось совсем недвижным; паруса заполоскали и поникли. Камилл сошел с палубы остановившегося кораблика, перегнулся за борт и прислушался к чему-то в глубине.

– Подводное течение, – догадался Барух. – Ты именно его хочешь услышать?

– Посреди моря тоже текут реки, – кивнул Мастер. – В этих застывших водах только они и могли бы еще двигаться и звучать под толщей волны. Но пока я ничего не могу поймать.

Камиль покинул свой высокий пост на верху мачты и по веревочной лестнице вантов слез на палубу, где собрались на совет остальные Странники. Вечер стоял ясный, солнце садилось не в облака, а в какую-то неразличимую хмарь: вроде и нет ничего, а свет расплывается и исчезает, не доходя до линии горизонта.

– Брат, слушай, – Камилл пододвинулся, взял его руку в обе свои. – Глубоко под водой не то колоколец бьется, как на шее мехари, не то струя из вымени его самки ударяет в серебряное ведерко – тихо, тихо. Так, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, моих и твоих одинаково.

Один и тот же ритм живет под кожей океана и в глубине наших тел. Чувствуешь его?

– Я чувствую тепло твоих рук, брат.

– Слушай дальше.

Крошечный бубен отозвался в запястьях, дошел до локтя, перекинувшись на предплечье, ударил стрелой в сердце и иглами в виски – они оба, названные братья, стали биением одного сердца и звоном одного колокола. Тихое, как бы струнное гудение сплелось с этим звуком. Барух бы вспомнил орган в городе Реймсе – но это загудела, отзываясь, океанская глубь. И вдруг совсем близко послышалось упорное однотонное пение – двинулась, плеснула длинная морская волна, и на ее хребте чуть приподнялся кораблик; колыхнулся и прытко побежал по взволнованному морю.

– Мы вызвали к себе на помощь сильную подводную реку! – торжествующе сказал Древесный Мастер. – Теперь она будет нести нас и «Стеллу» к цели.

Странники разошлись на ночь по каютам. Остался один Субхути – была его очередь выступать на ночную вахту. За полночь его сменил Камиль. Он высыпался быстрей прочих: сказывалась не столько молодость – тут Биккху его перегнал – сколько близость к заветному ларчику. Однако и он придремал на капитанском месте, положась на разум корабля. На рассвете же, едва открыв глаза, он вскочил и даже крикнул от испуга: на «Стеллу» наплывала огромная скала, которая наклонилась вперед, грозя обрушиться. Мелкие камни беззвучно срывались с нее прямо в воду, немые чайки кружили над волнами.

Тут проснулись и сбежались все.

– Это и есть Остров Пастухов, да? – вскричал Майсара в непонятном возбуждении. – Нас притянуло? Скажите мне!

– Это очень похоже на Остров Пастухов, – раздумчиво начал говорить Камилл. – Руа… мне описывали его как обширное плато у горной цепи, что обрывается в море почти отвесно. Войти можно в бухту с изрезанными краями, узкую, как лезвие ножа. Дно там, однако, глубокое и чистое.

Течение, медленно кружа, обносило их вокруг острова, но ни прорехи не было в каменной стене. Сверху свисали ветви; диковинно извитые, тяжелые листья их были похожи на старинные монеты из серебра, покрытые налетом, или рассеченное на ленты опахало. Водопады без шума и плеска обрушивались на узкую прибрежную полосу и растворялись в море. Воздух пахнул душными тропиками.

Наконец, открылась бухта, но не тесной расщелиной, а почти озером. Сквозь серую кисею предутренней дымки виделись корабли, стоящие у причалов, яркие флаги трепетали по ветру, богатый и оживленный порт вставал за ними…

«Стелла Марис» замедлила ход.

– Подводная река не пускает, – озабоченно сказал Майсара. – Может быть, бросим якорь на рейде и лодкой доплывем, как всегда? Ну их, удобства!

– Помни, Майсара, у нашего корабля есть глаза, – веско произнес Биккху. – Даром я, что ли, рисовал самый красивый из них?

– Так разве они лучше моих видят?

– Я вам как раз это и говорил, а ты мне, похоже, не поверил, Майсара, – ответил ему Мастер. – Приборы…

– Твои приборы чувствуют правильно, – возразил Субхути, – но они слепы, как летучая мышь в подземелье. А мой Глаз в самом деле умеет видеть сквозь Майю. Майя написана поверх истинной жизни, как ремесленная подмалевка поверх картины великого живописца.

– Да-да, и повторяет настоящий Остров почти дословно, однако со смещением и кое-какими приманчивыми деталями. Порт, скажите на милость! Копия пиратской Тортуги! Увидя его, я окончательно понял, что дело неладно.

– Как же нам избавиться от неверного видения и долго ли оно протянется, Камилл? – потеребил Барух свою бородку.

– Хм. Говорят, подобное лечится подобным. Ты помнишь про свою арфу, заколдованную и немую… Немую, как и та картина, что перед нами?

Все внезапно услышали тот прежний органный звук, на он был громче, яснее, чище. Он повторился еще и еще. Необычайная мелодия полилась над островом. Там, где она протекала над струями и скалами, природа оживала и начинала играть: бликами на волне, купами мелких, но ярких цветов и листьев, которые вырывались из расщелин, дрожью эвкалиптовых ветвей. Видение бухты, города и судов ушло. От скального обрыва простирался склон, довольно пологий и поросший травой. Огромные камни скатились с него вниз в воду.

– Моя арфа обрела голос – впервые за многие века моих блужданий. И я даже не касался ее пальцами! – воскликнул Барух.

– И вовремя: она развеяла Остров Майи. Мы могли бы погибнуть, если бы понудили «Стеллу» идти среди рифов.

– Не так она проста, моя девчушка, – весело возразил Мастер. – С нее сталось бы и какую-нибудь хитрость придумать, если бы корабельщики заупрямились. Ну ладно, а теперь в самом деле поищем гавань и пастухов.

Было, однако, удивительным делом, что наши путешественники вообще их нашли. Берега естественной пристани, где, наконец, бросил якорь их кораблик, были пологи, растительность на них низка. Широчайшие естественные уступы вели к однотонно сереющему небу, переходя в цепи снежных гор со срезанными верхушками. Верхушки курились дымами, которые тянулись кверху столбом и растекались по плоскому куполу. Только одна вершина стояла без снежного плаща и дымного султана. Ее темная масса казалась головой, тогда как вытянутые вереницы ее соседок – руками, охватывающими равнину. А на плоской равнине, еле различимый посреди гигантских явлений природы, пасся пугливый скот и пребывали люди.

Они сбились на проплешине, точно неподвижные комки грязной шерсти: мелкие и более светлые – овцы и сторожевые собаки, темные и массивные – люди и кони. Дети прятались в середине стад, в кругу маток, под войлочными бурками отцов и старших братьев. Одни посохи торчали кверху – сухие древесные стволы без листьев, рога барана, вставшего на дыбы. Одежда, бесформенная и неуклюжая с виду, казалось, оберегала последние крохи жизни в телах. Все спали, и только один, видимо, сторож, поднял голову, чтобы встретиться глазами с прибывшими.

– Мир вам, люди! – поприветствовал их Древесный Мастер.

– И вам мир, – сторож выпрямился. Теперь только Странники увидели, насколько он был тощ. Щеки втянулись внутрь, глаза запали и погасли, и морщины струились по лицу подобно руслам иссохших ручьев. – Если может быть кому-нибудь мир на нашей земле.

– В чем же ваша беда? Что бы там ни было, она не в людях, ведь нас вы не опасаетесь.

– Ты понял верно. Бед у нас две. Одна – обычная: птицы. Они свили гнезда на вершинах огнедышащих гор. Зимой, когда горы спят, их дым и тепло греют и оберегают яйца. Новые птенцы становятся на крыло и выходят из гнезд уже зрелыми, и тогда пылающее содержимое горных недр, раскаленный жидкий камень и кипящая грязь реками изливаются к их подножью, а птицы, старые и молодые, летят над валом и бьют всё, что в страхе бежит перед ним. Так бывает ранним летом, в заранее известные нашим мудрецам дни, и мы всегда успеваем укрыться. Однако тяжкое это время: оно стоит жизни самым слабым из наших скотов и многим старшим из людей укорачивает пребывание на этой земле.

– Вы хотели бы, чтобы птиц не стало? – спросил Барух.

– Как сказать, чужеземец. Зачем тогда будут дышать горы? Если они перестанут быть зимней колыбелью, напрасно будут раздувать в себе жар и испускать парящие дымы, внутри которых сердца зародышей растут и птенцы вылупляются вдесятеро скорее, – почему бы им навсегда не утихнуть? Они ведь утомляются, как любое живое существо. И некому тогда будет посыпать наши пастбища плодородной почвой, которая остается, когда сожжен камень и осел книзу пепел из горячих туч. Утихнет, прекратится и наша здешняя жизнь – а мы любим ее, как она ни опасна, и любим именно потому, что она такова.

– Тогда вторая ваша беда – худшая.

– Да. К нам повадились непонятные животные: свирепы, как одичалые псы, но клыки у них выше глаз, как у кабана, что водится в речных зарослях. Когти тупы и толсты – прямое подобие копыта, редкая шерсть так жестка, что не берет ее ни стрела, ни дротик. Обыкновенно они приходят ночью, но, хотя и не так часто, можно видеть их и днем. Режут овец и жеребят, душат собак и даже уносят самых маленьких наших сыновей, когда обнаглеют. Откуда они берутся и куда деваются – неведомо: нам никак не удается их выследить.

– Есть-то вы хотите? – вмешался Майсара.

– Нет, спасибо за твою заботу, – пастух ответил неким подобием улыбки. – Хотя мало нам в этом радости – мы отбиваем у наших врагов тела мертвых животных. Хуже другое: нам никак не удается выспаться. Свинопсы делаются хитрее день ото дня.

– И давно это с вами так? – поинтересовался Камиль.

– Полтора года. Мы скрывали это от наших женщин, что живут в другом месте, пока могли, не желая их беспокоить.

– А они всё-таки узнали. Мы приплыли с Острова Чая, о пастухи, и кое-что слышали от них.

– Конечно, мы ведь не смели больше брать у них детей. И они умеют провидеть.

– Вот так и длится ваша война без роздыха? – спросил Камиль.

– Нет, однажды пришло нам облегчение в самый крайний час. В прошлый прилет птиц была с ними одна белая, такая большая, что вся стая уместилась бы под одним ее крылом. Скоты испугались, провалились в свой мир и не появлялись в течение всего брачного времени. А потом горы наслали на нас только камнепад – выросшие птенцы, конечно, подбирали отставших овец перед отлетом с острова, но убытка мы почти не ощутили. Да, говорят, что Беляна тоже отложила яйцо в жерло Великой Горы, что не извергается и не дымит, а только греет: но оттуда еще никто не вылупился.

– Ты слышал, Камилл? Ведь ты ищешь Птицу. Мы непременно должны увидеть яйцо и узнать, что из него родится.

– Ты так думаешь? – Камилл стиснул его голову жаркими пальцами. – И что выйдет для тебя из этого видения и знания?

– Не пойму сам. Только тянет меня, как на то место, где я родился и где закопана моя пуповина.

Камиль помедлил и добавил, подумав:

– Конечно, мы бы могли проследить за врагами пастухов, только кажется мне, что ничего у нас не выйдет.

Его брат понимающе кивнул:

– Они появляются из другого мира. С другого острова. Так что ты прав, надо докончить то, что надлежит сделать тут, а потом уже искать остров оборотней. Я пойду с тобой – нам ведь велели не расставаться.

– И мы с Барухом, – сказал Биккху. – Вы друзья нам.

– И я, – вспомнил Майсара. – Хадиджа ведь поручила мне тебя, непутевого, хотя с тех пор много вышло такого, о чем и подумать немыслимо.

Какого мнения были об их совместном предприятии пастухи, показалось им неясным. Бывает, человек настолько устал и изверился, что с одинаковым равнодушием принимает любые усилия, подвигнутые к его спасению: даже явно бессмысленные и такие, чей смысл непонятен даже самим подвижникам. Всё же их оделили сыром и молоком. Мяса не осмелились ни предложить, ни попросить, ибо оно несло на себе слишком явные следы насилия.

Кораблик «Стелла» смирно стоял на приколе, издавая на этот раз хрустальные звуки своим новообретенным голосом – арфа по-прежнему висела на его главной мачте. Ослы, погрустневшие без компании, стояли внутри на приколе – брать их в горы поопасались, птицы еще заклюют или со склона свалятся. Пусть лучше «Стелла» за ними присмотрит.

И странники зашагали: Субхути – упругой походкой юноши-горца, помахивая своим посохом, опираться на который по-прежнему считал несовместимым с уставом Священной Рощи; Камиль – резво и пылко, точно жеребец, что почуял весну; Барух – распрямив плечи, не совсем ровной, но удивительно четкой была его железная поступь. Майсара перекатывался пыхтящим живым мячиком. Об одном Камилле, что шел замыкающим, нельзя было сказать ничего красочного: идет человек и идет себе, не горячась и не торопясь особо, зато и не уставая, легко балансирует на камнях, перепрыгивает через овражки и трещины в сухой земле, размахивая длинными руками, и слегка улыбается тому, что под ним нечто твердое и пока незыблемое. Всё же на корабле плавать не было у него привычки: продвигаться вперед он любил так, чтоб это осязаемо чувствовалось.

Лезть в гору им, по правде говоря, почти не пришлось. Возвышенности оказались изрезаны террасами, почти такими, как на «чайной горе», только куда сильнее заросшими. Плодородная почва то тут, то там виднелась из-за каменных глыб и шаров, что приволокли сюда потоки лавы и селя. Приходилось лавировать между ними почище их кораблика, с постоянным риском упасть, поцарапать щиколотку или сломать ногу. Чем выше и дальше поднимались Странники от мест бытования пастухов, тем жарче становилось: снизу земля согревалась и вздыхала, оживая, сверху пекло – серая мгла разошлась, наконец, и солнце засветило в прорехи со всею силой опаляющей своей любви. Путники сняли с себя одежду и закутали головы, благо их нагие торсы были покрыты загаром, как броней. А спустя какое-то время и разулись. Для Биккху разгуливать босиком, с сандалиями в заплечной котомке, вообще было делом привычным. Его дубленые ступни даже змея побоялась бы прокусить. То же с небольшой оговоркой относилось к арабам. Бледные ноги обоих оставшихся свидетельствовали о несколько большей причастности к цивилизации, но Камилла и Баруха попросту допекло: захотелось проветрить подошвы на теплом сквознячке.

Дивно плодородная земля всё гуще одевалась яркой травой и цветами, лозы вились по стволам низких кустов. Живность, по виду вполне безвредная, прыскала из-под ног в разные стороны, как брызги из луж.

– Горы-наседки, – рассуждал вслух Арфист, озирая заснеженные вершины в голубоватых потеках ледников. – Такого я не видел, хотя много природных чудес пропустил через себя. Ливневые леса, например: там растительность куда богаче, но уж и гадов всяких на каждой ветке и под любым камнем по десятку. Кратер Килиманджаро. Мы там еще до заповедника охотились вместе с масаи, ну и на нас кое-кто поохотился тоже. Атоллы – коралловое кольцо, брошенное в море. Там беда могла прийти и из внешней, и из внутренней воды. Но здесь я не чувствую никакой опасности, несмотря на рассказы местных жителей. А ты, Камилл?

Тот кивнул:

– Беда приходит из иного пространства. Если бы мудрейшие пастухи чувствовали ее так точно, как вылет птиц! Но пока здесь мирно. А уж что до растений – травная кухня и аптека. Золотой корень, смотри. Фейхоа. Аральник. Элеутерококк.

– Удивительно, как только тут эти хищные птицы гнездятся, если кругом сплошная полезность, – саркастически заметил Майсара. – Да, а почему они на нас не нападают? Хотя, наверное, попросту не сезон.

– Никто не называл их хищными, – возразил Камиль, – и никто не посылал нас вести с ними войну.

– Пастухам докучают и они.

– Мужчина, в отличие от женщины, должен уметь сражаться, – жестко сформулировал Барух. – А здесь мы вообще потому, что захотели сами. Не пастухи же нас погнали сюда?

– Нас вообще никто никуда не гнал, да еще в босом виде. Хотя, раз тут такая благость кругом, то и от шипов, поди, не нагноится.

Ехидство Майсары имело под собой реальную основу: хотя в детстве он и расхаживал зачастую босиком, но, в отличие от Камиля, скота не пас. Его, как любого потомственного интеллигентного раба, обучали в совершенстве владеть благородным оружием и каламом. Поэтому он сразу же засадил в большой палец левой ноги длинную и гладкую колючку и, не без труда ее вытащив, изобразил легкую хромоту.

– А ты не страдай напоказ, – ответил Арфист. – Оглядись кругом: где шипы, там и ягоды водятся. Вроде бы морошка или абрикосовая малина, хотя пресноватым вкусом больше куманику напоминает. Интересное дело, Мастер: обычно они не скрещиваются. Радиация?

Верхние ярусы гор казались голы и бесплодны даже там, где льды и снега расступались. Странники смотрели на них уже с вышины главного конуса, куда они забрались с нежданной для себя легкостью. В провалах и внутри жерл дым сгущался полосами, а жар заставлял воздух колебаться, но именно здесь – то тут, то там – были нагромождены кучи суковатых прутьев, вокруг обложенные для крепости булыжниками. Размером эти солидные сооружения были, пожалуй, с гнездо орла. Только яйца были другие: темно-бурые или иссиня-черные, они сливались с гнездом и почти не давали себя заметить, а заметив – пересчитать.

Совсем иное зрелище явила путникам вершина большой горы, коронованная щедрой и крупной зеленью. Склоны здесь извергли из себя совсем уж невиданное изобилие трав-гигантов и цветущих кустарников: страшно было ступить на ковер круглых бархатистых листьев размером с блюдо, раздвинуть коленом двухаршинные живые мечи, в сердце которых возносился скипетр, усаженный пурпурными колокольчиками каждый размером в твою пригоршню, вдохнуть аромат золотисто-желтой розы, что возвышалась всеми цветами и шипами далеко над головой. Твоя алая кровь поминутно грозила смешаться с зеленой кровью этого поднебесного сада, но почему-то такого не приключалось.

Гнездо Белой Птицы было устроено не сбоку горы и не на склоне кратера – всю стесанную вершину закрывал венец из цельных древесных стволов, что проросли ветвями и покрылись листвой, как ива на берегу озера. Ветви сплелись, образовав дуги. И там, полускрытое тенистой и влажной зеленью, возлежало одно-единственное яйцо, сияюще белое с голубым отсветом, овал удивительно совершенной формы. Радуга мельчайших капель одевала его своей игрой, оно походило на купол и на парус, и зеленые ладони, смыкаясь над ним сверху и снизу, не давали ему ни выпасть, ни улететь ввысь.

– Яйцо Птицы Рух, – зачарованно произнес Камиль. – Мне казалось, что это сказка.

– Красота, – подтвердил Майсара. – Э, да оно надтреснутое, поглядите! Испорченное, что ли?

Действительно, от более широкого конца тянулась еле заметная зигзагообразная полоска, похожая на след молнии.

– Что вы. Тогда бы потускнело, а здесь цвет прямо играет, – ответил им Мастер. – Просто скоро вылупится птенец. Это для него, конечно, скоро, а для нас – через месяц, а то и через год.

– Может, расколупать чуточку и заглянуть, – хищно поинтересовался Майсара. – Это ж такое сокровище – неописуемое!

– Ты что, убить его хочешь? Один мой приятель, тоже араб, Синдбад по имени, был свидетелем, как матросы с его корабля вот так же поинтересовались. Ну и никто, кроме него, увы, домой не вернулся, – возразил Барух. – Погибли от гнева Птицы.

– Не рассказывай страшилок, – остановил его Древесный Мастер. – Она-то не мстительна. Просто не стоит будить несозревшее дитя ради досужего любопытства. Чему должно наступить – наступит в свой черед. А пока – слышите? Это стучит его сердце.

Тупой ритмичный звук слился с могучей вибрацией изнутри вулкана. Вдруг пышный султан пара взмыл из-под яйца целым страусиным хвостом, издавая громкий, нестерпимо мелодичный свист.

– Ишь, охраняет, – уважительно заметил Майсара, отряхиваясь от брызг. – А красив, ничего не скажешь.

– Здесь всё прекрасно и невыносимо для человека, – отозвался Камиль. – Я думаю, нам пора уходить.

– Ты убедился в том, в чем хотел убедиться? – спросил его брат.

– Да. Оно зреет, яйцо, и его птенец будет шахом птиц, прогонит всех на свете хищников и покорит себе небо и землю.

– Так что мы сделали, в конце-то концов? – спросил Майсара.

– Ничто – и многое, – ответил Субхути. – Избежали убийства.

– Обрели уверенность в том, что наступит некий день, – вторил ему Барух.

– И просто увидели своими глазами прекрасное и понесем его с собой. Разве одного этого мало? – усмехнулся Камилл.

Они повернулись – с каким-то сладостным сожалением – и начали спускаться.

Пастухи ни о чем не спросили их, но Камиль негромко и со значением проговорил:

– Мы видели Яйцо. Вам недолго осталось терпеть.

Снова день за днем, ночь за ночью плыли Странники по застывшему Океану, оседлав могучий внутренний поток.

– Камилл, сколько островов мы миновали? – допытывался Водитель Караванов. – Четыре или только три? Тот, двойной Остров Птиц, его Майя и настоящий образ – как его посчитать?

– Как хочешь. Ведь если верить нашему другу Субхути, любая вещь вокруг есть Майя. Соединение случайных признаков. Зачем тебе?

– Да говорят, что в сказках всего бывает по три, семь или девять, а потом наступает благополучный исход.

– Успокойся. Наши приключения не подошли еще к концу, и мы пока не оживили море. Лучше поднимись на мачту, следи за горизонтом – течение должно привести нас к следующему в цепи островов. Они нанизаны на него, точно бусины на нитку.

В самом деле, новый остров не замедлил. Он лег перед носом «Стеллы», как округлая спина допотопного чудища, горбушка плесневелого каравая, – заросший сероватыми кустиками полыни, деревьями-кривульками, деревянными и глинобитными домами. Это было карикатурное подобие города Камилла: деревья почти не давали тени, вода реки текла обочь домов и была мутной, вместо каналов вдоль узких улочек текли ручьи жидкой грязи. Ею же были вымазаны заборы и стены: кое-где все археологические наслоения отлупились, и пролысины обнажали дранку, положенную крест-накрест, или паз, откуда нахально торчала пакля, тряпка или просто трава. Такая же гниль и ветхость была нахлобучена вместо крыши – раздерганная, будто в голодный год. Однако даже у сравнительно чистой соломы или сена вид был категорически несъедобный: серый и задымленный. И трава обочин, окаймившая срединную грязь, была какая-то неживая, и пыльные деревья будто насильно были выволочены из земли за вихор, и застыл на верху одного из крайних домов странно изогнутый, крашенный ржавым суриком флюгер, что давно показывал не ветер, а вселенскую сушь, тишь и гладь. Было тихо и безлюдно.

– Жаль, арфу на борту оставили – разбудить здешнее сонное королевство, – ехидно прошептал Барух.

– Тоже и ослов. Я так думаю, здешним обывателям их песнопение придется куда более ко двору, – с холодцой в голосе ответил ему Биккху. На этих словах он почему-то с силой воткнул посох в землю и огладил медную оковку рукояти.

– Бросьте, – вмешался Камилл. – Наше дело здесь – смотреть. Не думаю, чтобы понадобилось вмешаться.

Так дошли они до площади – или того, что могло быть ею названо.

Здесь царила обширная, по впечатлению – никогда не просыхающая лужа; ее тягучие волны наплескивали на заборы окрестных домов при малейшей попытке нарушить девство ее поверхности. Странники, которые давно уже брели по щиколотку в прохладной жиже, без страха свернули к ближайшему частоколу из бревен, грозно поставленных на попа, и оперлись на него спиной, наблюдая.

Тут зазвенело вроде бы бронзовое било – сначала мерно и глухо, потом с трезвонами и переливами. «Б-блин, блин», звякал основной голос, «Б-блинохват», отзывались подголоски. Откуда-то из параллельного, что ли, пространства на середину с плюхом приземлилось корыто на ножках, длинное, долбленое из целого полубревна, как дикарская лодка, красноватое и жирно глянцевое изнутри. Еще раз ударили звоны, и вдруг улицы и переулки закишели народом, выбегавшим из домов навстречу корыту. Оно стало стремительно наполняться едой и питьем самого, впрочем, изысканного вкуса и запаха: в фарфоровых блюдах и хрустальных кубках, узких матовых бутылях и крошечных серебряных судках с тонкой ручкой сбоку. Майсара ахнул, облизнулся и рванулся было тоже на площадь, но Барух, куда резче и злее, чем всегда, дернул его назад к забору.

– Нельзя. Стой смирно и гляди. Это не мираж, но куда опаснее. У вас, арабов, и на этот счет завелась сказка.

– Что, снова твой друг Синдбад? – уныло спросил Майсара.

Народец, округлые формы которого были облачены в пестрое и блестящее, обступил кормушку, давясь и толкаясь. Одежды покрылись свежим слоем грязи, но существам было всё равно. Ни огорчения, ни радости не отразилось на лицах, мясистых и невыразительных, которые носили некое клеймо порочного сходства: и ни мужчин, ни женщин, ни детей нельзя было различить в этой массе. Издавая нечленораздельные возгласы и повизгивая, все стали пожирать содержимое корыта, нагибаясь над ним и хватая прямо ртами. Руки у них не действовали: Странники с ужасом и омерзением отметили, что пальцы тварей как бы поддуты изнутри и растопырились от ожирения.