Текст книги "Сказание о руках Бога (СИ)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

– Да, если не считать передвижения по зазеркалью.

Оба воззрились друг на друга.

– Постой. Ты, Ксанта, умела выворачивать то ли Вселенную, то ли себя во Вселенной, я же нет. Но тебе это уже не требуется, ты обрела проходимость и не замечаешь разницы. И я с тобой – тоже.

– Да-да, ты прав, вечный скептик и задира, – прошептала женщина. – В детстве знаешь, что стоит особым, невозможным образом перекувыркнуться через голову – и попадешь в мир с запахом и цветом истинности. Потом оно уходит – нереализованное стремление. Но в какой-то миг ты снова видишь через грязные потеки на стекле тот же чудесный потерянный рай, пытаешься пройти через зеркало…

– И не догадываешься, что надо только обернуться через плечо – и вот он стоит вокруг! – крикнул Волк. – Идем скорее!

Они оглянулись. Изящная колоннада вокруг была им по колено. Шашечный черно-белый пол – камень черный, камень белый – рождал в мыслях давний, хорошо забытый ритм пляски, обряда, медитации и полета. Две небольших статуи стояли на постаментах под их ногами, Мужчины и Женщины.

– Терга – это я, но непохожая, – сказала она.

– А Терг – я, выросший в человека. Хотя абсолютно не те черты, однако сходство потрясающее, прибавил он. – Но поспешим, потому что мы уже стали куда больше Джирджиса, и отверстие в потолке нас не пропустит!

Оба взмыли над полом, стремительно втягиваясь в открытый воздушный колодец: купол вокруг треснул, края линзы обвалились, однако синева, как и прежде, широко струилась оттуда.

Снаружи, тем не менее, ничего не было живого, кроме этой синевы, которая и то обрела зловещую тяжесть в окружении голой каменной пустыни. Серый гранит глыб, разбитых на куски плит и опрокинутых стел источал изнутри алый жар, будто то были уголья. Время от времени с гулким хлюпаньем рвалась между ними тугая пленка грязи, выметывался фонтан зловонной сероводородной воды и так же шумно опадал. В иных местах чрево земли было вспорото, просевшая черная корка расползлась лохмотьями, а дальше зиял горнодобывающий карьер. Горы тоже были тут по виду рукотворные – правильной конической формы. Скаты едко дымились: время от времени с одного из них, зловеще шурша, скатывалась туча пыли, рождая новый могильный холм. Посреди же хаоса, наполовину созданного стараниями людей, ворочалось гигантское неуклюжее базальтовое тело, слышался огнедышащий рев, и среди округлых, четко, как на иконе, прорисованных клубов дыма мелькал светлый, молниеносно разящий меч.

– Он его отыскал, в конце концов, главаря всех сил! – закричал Волкопес Тутыр. – Только и никудышный же он фехтовальщик! Я иду помогать!

Тут он потерял дар человеческой речи, грозно взвыл и скачками пошел вперед, с быстротой пули погружаясь в зловонный мрак, который распространило вокруг себя чудище.

Ксанта думала тоже ринуться вперед, но тут сверху ее накрыло белое облако, обхватило огромными лапами бледно-красного оттенка и взмыло ввысь, шумя крылами.

– Успокойся, воительница. Разве твой живой меч, твоя охрана в этот час не на поле сражения? – донеслось из вышины подобие всеохватной мысли. – Это его дело и ему победа.

– Кто ты?

– Птица Рух из восточной сказки, как я осмеливаюсь полагать, – синий глаз поглядел из облака с нежной усмешкой, алый пояс охватил талию женщины мягким и надежным замком. – А желаешь наблюдать – делай это сверху и из некоторого отдаления.

Теперь прямо под ними лежало нечто лучшее, чем хаос, к которому вернулось мироздание, – девственная степь, по которой плела свой робкий узор сизая полынь, местами перекатывались мелкие волны ковыля, конопля крепила собой барханы, а в почти безлистых кустиках робко шевелилась мелкая, но бесспорная живность.

Вдали багрово вспухало зарево, истончаясь по краям во тьму, и, приглядевшись, они видели внутри крошечные фигурки: Тутыр подскакивал и кружил с вездесущием целой стаи, вырывая у змея куски плоти, Джирджис-драконоборец с размаху рубил извилистым мечом, выпуская на волю щедрые огненные ручьи змеевой крови. Однако мрак наступал на них; беда, которую они пригибали к земле, сгущалась вокруг, обволакивая холодом и зловонием смерти.

– Спаси их, о Птица, ты же умеешь! – в отчаянии вскрикнула женщина.

– Зачем? Разве ты не понимаешь того, что твои мужчины уже победили, и того, что победа всегда оборачивается гибелью? Чем больше гасят пламя, тем больше его проникает внутрь – победитель огненного ифрита сам испепелен.

– Это жестоко.

– Нет. Они оба согласны. И знаешь причину? Они несут в самих себе перевернутый мир, где жизнь и смерть поменялись местами. Его надо убить и в себе, чтобы стать собой настоящим.

– Хватит. Теперь неси меня вниз – мое время настало! – резко оборвала ее женщина.

Они камнем пробились через тьму, и женщина стала на ноги. Cияющее красное полотно окутывало ее всю с ног до головы и делало похожей на каплю огненной крови, отлетевшую во время минувшей битвы. У непомерной издыхающей громады вытянулся Джирджис, меч тускло блистал через кровавую поволоку. В свете двух этих источников Уарка добрел до тела своего сотоварища, уронил голову на его неподвижную руку.

– Он умер, – сказал с тоскою, – я нет.

– Умер? Неужели это возможно? – возразила женщина. – Ведь вас не двое, а один в двух отражениях. Не двое полулюдей, а один человек – муж и воин. Так соединитесь! Ты потерял свою людскую оболочку – надень на себя чужую.

– Как возможно это?

– Разве не ты учил меня, как встать по ту сторону? Напомни ему, Белая Птица, которая высидела, наконец, свое яйцо!

– Сбрось свое последнее покрывало, – донеслось из вышины, – и накрой им обоих.

Когда же кровавое покрывало растаяло, растворилось от жара, – вот он стоит перед женщиной, Джирджис-Тутыр, пастырь волков и победитель драконов, облики же Уарки и Акелы исчезли. И прекрасней его нет! Высок его рост, лицо полно отваги, но глаза полуприкрыты и опущены.

– Почему ты не глядишь мне в лицо?

– Я боюсь его блеска, хотя ничего до сих пор не страшился. Ты ярче тысячи солнц и убьешь меня этим своим светом. Я умру на пороге…

– И обретешь новую жизнь за ним, – доканчивает она с горделивой простотой. Взоры их, наконец, сливаются и поглощают друг друга и всё вокруг.

– Теперь мы оба родились, и мы тоже одно, хотя и двое по-прежнему. Знаешь ли ты свое имя? Произнеси!

– Я Адам, что вылеплен из красной глины и обожжен огнем нечестия, которое я победил. Все ключи от мира у меня, и все имена его мне ведомы.

– Так назови меня, чтобы и мне себя найти.

– Ты Хавва, матерь всех живущих.

Они сплетают руки. Теперь говорит женщина:

– Докончи сказку, сложи конец касыды, чтобы и нам стать супругами!

И он начинает повествовать.

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь седьмая

«Длилась свадьба Камиля ибн Абдаллы и Хадиджи бинт Хувайлид из племени Ханиф ровно семь дней и семь ночей, и перед каждой ночью снимали свахи и подружки перед женихом по одному из семи покрывал Прекраснейшей:

Первое покрывало было фиолетовое, цвета мрака.

Второе покрывало – синее, точно туча, что несет бурю.

Третье покрывало – голубое, как небо с луной, солнцем и светилами.

Четвертое покрывало – зеленое, цвета весенних трав.

Пятое покрывало – желтое, цвета солнечной дорожки на морской воде.

Шестое покрывало – оранжевое, цвета огня и зари.

Седьмое покрывало – красное, цвета солнца сияющего.

Да, как солнце, выходящее поутру из тумана, было покрывало, и подобно солнцу сияло лицо молодой супруги, освещенное изнутри неизреченной ее чистотой и радостью, солнцу, что взошло в полночь ради одного Камиля ибн Абдаллы.

Каждый день много хвалебных песен и пожеланий, касыд и газелей и просто хороших слов было сложено и сказано в честь и похвалу новобрачным, но лучше всех сказал речистый дядюшка жениха Абу-Талиб:

– Слава Аллаху, который даровал нам неприступный Дом и безопасное святилище и открыл теперь запечатанный источник! Этот вот сын моего брата Абдаллы: если взвесить его вместе с любым человеком, он обязательно перевесит его. А в будущем, клянусь Аллахом, о нем разойдутся великие вести и ждет его великая судьба. Поистине достоин он благороднейшей из благородных дочерей наших!

Трое Странников в честь всего этого как следует поели и выпили на пиру, хотя сидели не на самых почетных местах и не слишком были замечены другими гостями. Видно, так они сами захотели: люди то были скромные.

На утро после брачной ночи, когда и Камиль переоделся из жениховского в обычное платье, хотя стараниями жены – новое, и Хадиджа скромно закуталась в одно-единственное покрывало, явились Странники к нему попрощаться. И так промолвили:

– Прекрасная Хадиджа! Мы тоже хотим дать тебе в махр имущество, ибо Камиль, супруг твой, – нам брат и родич. Но давай ему пользоваться дарами во счастье и во здравие его и тебя. Пусть и он войдет через тебя во владение всем этим, потому что дары наши на то и рассчитаны.

– Мой дар – плодовитость, – сказал Барух. – Не смейся, вон праматерь Сарра, будучи тебя старше, тоже рассмеялась, когда ей посулили ребенка, а кто родился у нее потом, ты знаешь. И еще – дар сладостной речи. Поэтом твой Камиль от любви не станет, но будет лучшим, чем просто поэт.

– Я ведь иной раз двух слов связать не умею, хотя все наши мужчины речисты, – воспротивился Камиль, – как это случится?

– Послушай, братец, при нас ты забывал о своем косноязычии нередко, да и при Майсаре, он свидетель, – с хитростью улыбнулся Арфист. – Видно, мой дар – немного дерзости вам обоим, чтобы вы могли поверить в свои силы. И да витает над вами лучшая мелодия со струн моей самозвучной арфы!

– Я дарю тебе, о Хадиджа, способность любить и понимать всё живое, и наши младшие друзья по путешествию – тому порукой, – произнес Биккху. – Можно и так сказать: у мужа твоего будет одна половина кольца премудрого Соломона, у тебя другая, и когда вы будете едины мыслью, сердцем, духом и телом, вам будут подчиняться тайные силы земли. Только не ждите блистательных чудес; многие принимают за них подобие китайской шутихи, а вещи поистине необычайные считают переделкой старых россказней.

– Я же хочу, чтобы вы были стойки в испытаниях и отважны перед неведомым, – сказал в свою очередь Камилл. – Видишь ли, брат мой, как это ни обидно говорить, но никому: ни гостям твоим, ни соплеменникам, ни дяде, ни твоей чистой супруге и даже самому тебе нельзя о нас помнить с достоверностью. Майсара, Абу-Талиб и прочие уже во время своего нынешнего сна всё позабывали, а вы оба… гм… слишком были счастливы, чтобы спать. Но постепенно и между вами двумя и нами станет туман. Вы будете помнить совсем иное прошлое, однако всё то, что приключилось после самума, станет томиться в вас, как алый уголек под слоем пепла. Земля ваша и Город Небесного Камня также слегка потускнеют в ваших глазах и станут далеко не такими добрыми. Одно пусть тебя утешит: забудете и потеряете блаженное зрение вы не вполне. Иное знание расширило твою душу, Камиль, сделало сердце чуткм и чистым, как будто его и в самом деле вымыли в горном снегу. Это навсегда останется с тобой, а значит – и с душой твоей души, прекрасной Хадиджой. И когда неведомое и властное придет по твоему зову – встретьте его достойно!

Камилл поцеловал брата и задержал в своих руках нежно-смуглую ручку дочери Хувайлида.

– Увы! Я так сросся с вами троими, а вы меня покидаете, – сказал Камиль в горе. – Никакие дары этого не возместят.

– Так предначертано, – ответил Мастер. – Ведь мы трое – камни, что катятся по земле и не обрастают мохом. Мы ищем.

– Что вы будете искать? – спросил у них Камиль.

– Каждый свое, – ответил Барух. – Я – мой город. Тот, где мы соберемся все трое, а ты придешь как четвертый. Город Людей. Он сто раз погибал и девяносто девять – воздвигался заново, а сотый ход в игре шахтрандж будет в пользу белого шахиншаха и навсегда завершит игру.

– Я – мое дерево, – скупо улыбнулся Субхути. – Не то, гибнущее, а юное, говорливое, каким оно было в самом первом Саду, когда лелеяло на широких ветвях сосну и кедр ливанский, баньян и фикус, сикомору и туту, смоковницу и хлебное дерево. Я хочу притянуть к настоящему то, что миновало.

– А я ищу способ, чтобы сделать из сиюминутного стрелу, которая достигнет будущего, – сказал Древесный Мастер и обратился к одному Камилю:

– Знаешь, брат, увидел я в твою свадебную ночь то дерево боддхи, которое мы защитили. Оно, как я и думал, не до конца погибло. Напротив, некое странное деревце лежало ветвями на материнских ветвях, едва касаясь земли нежным щупальцем своего корня. Это была не совсем смоковница, в отличие от матери, скорее маслина; оно светилось, как лампада, заправленная чистым маслом, помещенная в хрустальный сосуд. Чтобы достичь этого деревца, нужно долго странствовать и коснуться стопой самого края земли.

– Земля ведь шарообразна, к сожалению, – заметил Барух.

– Какой ты ученый! А мы, люди племени ханифов, полагаем, что она плоский диск с краями, что стоит на спине тельца, телец – на черепахе, черепаха на слоне… дальше не помню, – сказал Камиль.

– Удивительно! Наши братья, архитекторы и математики, тоже пришли к выводу, что у Вселенной есть предел. Вот ты да я с тобой на пару и найдем ту маслину, – пошутил Камилл так серьезно, что его брату не захотелось улыбнуться. – Именно ты, Камиль мой, посадишь ее в твоем саду и соберешь блудные земли вокруг нового ее сердца.

– Так мне суждено снова путешествовать?

– Как же иначе! Ведь ты мужчина, воин и предводитель, – ответил Камилл.

– «И идти по следу любви?» – сказало нечто внутри Камиля – лишь внутри, ибо рука его лежала на гибком стане Хадиджи и ее свежее дыхание овевало его щеку.

– И терпеть невзгоды и лишения? – спросил он вместо этого.

– А как иначе? Без этого как огранится алмаз твоей души, и изострится меч тела твоего, и отмоется сосуд твоего духа, чтобы наполниться чистейшим маслом? – ответили Странники.

– «И тогда ты найдешь свою любовь», – был дан ответ его сердцу вопреки разуму и устойчивости того, что его окружило.

– Что же, мир вам, достойные супруги! – пожелали Странники.

– И вам мир, и милость, и благословение Аллаха на всех ваших путях! – поднял Камиль руку в последнем приветствии.

Пока они прощались, настал ранний вечер. И вот новобрачные долго стояли и смотрели, как уходят прямо в низкий солнечный диск три фигуры, становясь, вопреки оптическим законам, всё выше и одеваясь багрянцем. Субхути шагал пешком, покачивая свой посох в ритме бесконечного пути, Барух оседлал лошака по имени Россинант, а Камилл на сей раз трусил на почтенном осле Хазаре, что значило «запыленный»; ибо пыль всех земных дорог осела на шерстинках его серой шкуры.

– Пойдем в наш дом, о Хадиджа, – обратился к ней Камиль, глубоко вздохнув. И отвернулся. Но еще успел увидеть в самом центре солнечного диска совсем крошечную, ярко-белую кобылицу Борак с голубыми стрекозиными крыльями. Перебирая копытцами, она стояла на ладони у девочки Айше, и девочка говорила в ответ на некий пока не заданный им вопрос:

– Ну да, о пророк и муж мой, это крылатый конь. Разве ты не слыхал, что и у царя Сулаймана ибн Дауда были такие?»

Восьмой день

Мужчина и женщина соединяют руки, не разрывая взоров. Зеленый мир, которому они сообщили движение, как бы вновь зарождается внутри их объятия, опрокидывается вовне и расцветает по всей обновленной весенней земле, и с нее сползает грубая кора судной зимы. Неслышимый ухом вальс опутывает двоих цветущей гирляндой мелодии, душистый ветер кружит голову, и вихрь розоватых лепестков черешни и маслины служит покровом.

– Мы – возрожденное человечество, и это наш дом и дом наших детей, – говорят они друг другу, смеясь от счастья.

В подземной зале с обвалившимся и треснувшим, подобно оболочке яйца, куполом статуи величественно поднимаются со своих постаментов: Терга – высвобождаясь из тесных пелен, Терг – отбрасывая меч и кинжал, пояс и перевязь. И предстают друг перед другом во всем сиянии неподдельной своей наготы.

– Они там, наверху, стали то же, что мы. Не грубые, но совершенные воплощения атрибутов Мужественности и Женственности.

– Им подарен украшенный космос, блаженное мироздание. Но они пока не знают, что в нем, освобожденном от законов распада, как и прежде, существуют добро и зло. Только, как и обещано, добро постоянно прирастает, а зло, напротив, гаснет, если его не раздувать.

– Они не станут будить зло.

– Да, но дети… близнецы… Каин и Авель, Хабил и Кабил… Им тоже найдется место в этой параллели. И вся тяжесть ответа ляжет на тех, кто знает имена вещей.

– Тогда идем и соединимся с нашими воплощениями, чтобы подарить им ведение.

– Чтобы они всегда делали правильный выбор и не поили землю кровью невинного.

– Кормили тех, кто голоден, и одевали того, кто наг.

– Не ковали железа и не пожирали мяса, ибо пища их – плоды и злаки, отдаваемые им землей по доброй воле.

– Не разрушали храма природы и не совершали насилия над своей матерью.

– Не вели войн, оскверняющих великое Равновесие.

– Не распинали Иешуа Га-Ноцри и не травили Мухаммада.

Купол распался под напором их плеч. Синий и зеленый, теплый и влажный, раздольный и холмистый, в огнях цветов и расцвете звезд, мир Нового Завета и Нового Залога лежал у их ног. И они в него вступили.

© Copyright: Тациана Мудрая, 1996

Оглавление

Пролог. Первый день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь первая

Второй день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь вторая

Третий день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь третья

Четвертый день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь четвертая

Пятый день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь пятая

Шестой день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь шестая

Седьмой день

Касыда о влюбленном караванщике. Ночь седьмая

Восьмой день