Текст книги "Огонь блаженной Серафимы"
Автор книги: Татьяна Коростышевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Бедная моя кузина, бедная. Ежедневно сидеть в гостиной в одиночестве да реликвии перебирать, довольно грустное времяпровождение. Ну а чем еще заниматься? У берендийских аристократок занятий в жизни не особо положено. По молодости все живее происходит, красивой надо быть, приятной, привлекательной, в обществе появляться. Все для того, чтоб замуж удачно взяли. После, выйдя замуж, домом занимаешься. Если супруг не беден, слуг у тебя будет довольно, вот ими и командуешь. Но Натали одинока, время балов и флирта прошло, из слуг одна кухарка, но Акулина сама кем хочешь покомандует. А налаженный более-менее быт особых забот не требует. Вот и сидит голубица, вспоминает…
Рукою я нырнула в шкатулку, чтоб точно убедиться в ее пустоте. Пальцы нащупали что-то, и я извлекла на свет бумажную розу. Ворсинки на сгибах сообщали о преклонном возрасте поделки. Роза для розы. Именно таким образом складывал свои письма мне князь Кошкин. Роза для розы!
Я подняла на кузину ошарашенный взгляд.
– Рано или поздно, Фимочка, ты об этом бы узнала, – проговорила Натали со вздохом. – Анатоль и я…
– Позволишь? – Я держала розу в раскрытых ладонях, будто новорожденного цыпленка.
– Полюбопытствуй. Это уже такая древняя история…
Истории было лет десять, я взглянула на дату внизу, но высчитывать точный возраст поленилась. В записке оказалась всего пара строк: радость от скорой встречи и обещание блаженств, превосходящих прошлые. Зачем я это читаю?
– Мы были так молоды, – прошептала Натали. – Моя неопытность и наивность сыграли злую шутку тогда.
– У тебя с князем был роман?
– Рано или поздно ты об этом бы узнала.
Что ж она одно и то же произносит? Можно подумать, князьевы романы должны меня в неистовство приводить.
– Погоди, милая, – проговорила я торопливо. – Ты меня про Анатоля упреждала, что-де гадкий он человек, чтоб не прикипала я к нему сердцем. Князь обидел тебя?
– Обидел, – кивнула кузина, промокнув платочком тихие слезы. – Я была молода, Фимочка, и влюблена. А он…
– Что он?
– Девушкам о таком даже думать неприлично.
Она замолчала с видом оскорбленной добродетели.
Думать, значит, неприлично, а подсовывать улики ничего не подозревающей мне в самый раз?
– Почему он на тебе не женился? – спросила я деловым тоном. – В записке обещались повторные блаженства, значит, самые первые он от тебя уже получил?
– Старая княгиня вмешалась, – скривилась Натали. – Меня чуть не поганой метлой погнали.
– Ужасно. – В прихожей мне послышался шум, видимо, вернулись горничные. – Надеюсь, за десять лет Анатоль от бабушкиной опеки избавился.
И, закончив беседу сим оптимистичным предположением, я отправилась к Мартам. Вот не зря я не люблю с Натальей Наумовной время проводить, каждый раз умудряется кузина мне какую-нибудь неприятность озвучить. И жалко ее, и гадко, и не представляется, что мне по поводу этих неприятностей делать прикажете. Розовобумажный Анатоль!
Единственное, что меня обрадовало, то, что нянька осталась в гостиной.
Мамаев толкнул дверь с такою силой, что створка грохотнула о стену.
– Серафима?
Женщина повернулась от окна, ее высокая тонкая фигура нисколько на Серафимину не походила. Подробности облика скрывал яркий дневной свет из-за спины.
– Эльдар-р, – она тянула гласные и гортанное «р» также получилось длинным, – прибежал на зов, быстро явился.
– Имею честь быть с вами знакомым?
– Счастие, Эльдар. Ты имеешь счастие. – Женщина развела руки, с левой ладони свисала серебряная цепочка с кулоном-звездочкой. – Дверь-то закрой, холодно.
– Где барышня Абызова?
– Абызова? – Женщина тряхнула подвеской. – Бар-р-рышня Абыз-з-зова…
Длинными медленными шагами она пересекла комнату, до Мамаева донесся пряный запах духов, и сама захлопнула дверь.
– Садись, Эльдар, в ногах правды нет. С барышней твоей, ах, прости, к твоему сожалению, не твоей, все в порядке. Где именно она сейчас, не знаю, но уверена, что ничего блаженной Серафиме не грозит.
– Тогда откуда у вас?..
И тут Мамаев вспомнил, где видел раньше незнакомку. Она как раз повернулась от двери, глядя на чародея черными блестящими глазами. Глаза он помнил, а еще помнил, что волосы у нее, сейчас смоляными локонами обрамляющие скуластое личико, тогда были рыжими, задорно кудрявыми.
– Маша?
Она улыбнулась, и улыбка ее была такой же медленно тягучей, как и прочие движения.
– Меня зовут Сикера. – Пряный запах усилился, женщина шагнула, оказавшись лицом к лицу с чародеем. – Я навь и в притворствах чудо как хороша.
Что-то в ней было, в этой навье, возбуждающе-ужасное, смешанное в столь идеальной пропорции, что в голове Мамаева застучали кровяные молоточки.
– Огонь, – крылья точеного носика дрогнули, – слишком много, слишком ярко.
– Оберег верни, – велел Эльдар хриплым от желания голосом.
– Изволь. – Она вложила подвеску в его ладонь, их пальцы соприкоснулись, и Мамаев почувствовал ледяную сухость навьей кожи. – Потеряла его твоя Серафима, не уберегла.
Сикера отошла к окну и села в кресло, по-мужски закинув ногу на ногу.
– Подозреваю, что и не берегла особо, а еще… – Она вновь будто принюхалась, и указала подбородком на разоренную постель. – На ложе этом отнюдь не в одиночестве почивала. Полюбопытствуй, если твоя воля, уверена, отыщешь волосы на подушке. Светлый да темный.
Любопытствовать Мамаев не стал, шутовски поклонился и присел напротив навьи.
– Спасибо, добрая женщина, за оповещение. Теперь я уверен, что с Серафимой Карповной беды не приключится, Ваня любимую в обиду не даст.
Сикера покачала головой:
– Болит сердечко-то? Признайся, милый, мне можно.
– А ежели болит, то ты мне его залечишь, милая?
Навья потянулась по-кошачьи:
– Проста слишком для меня твоя, чародей, сила, нет в ней тонкого изящества, к которому я привыкла.
– Иногда и черный хлебушек жевать полезно.
Сикера рассмеялась:
– После пожую, если аппетит появится, сначала дело. Или ты думаешь, я в эту дыру тебя поблудить позвала?
Мамаев был уже рядом с ней, горячими пальцами гладил основание шеи, отбрасывал волосы, зарываясь в них лицом:
– Аппетит я тебе разбужу, а дела… после.
– Навьи-то у тебя никогда не было? – жадно отвечая на поцелуи, спросила Сикера.
– Не было, – просто ответил Эльдар.
Он расстегивал крючки платья, стягивал его, обнажая гладкую кремовую женскую плоть.
– Какая честь огненного чародея невинности лишить! – хихикнула Сикера и увлекла Эльдара на постель.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
в коей дни утекают водою сквозь пальцы, но не уходят разбойники из рук бравых сыскарей
Женщина согласна не слыть красавицей, съ условiемъ, чтобы ее называли утонченной; многиiе люди готовы сознаться въ томъ, что они ни богаты, ни знатны, зная, что ихъ утонченность вполнѣ замѣняетъ золото и гербы; наконецъ, и уму, и таланту утонченность необходима точно так же, какъ она необходима красоте, богатству и знатности. Поэтому, кто желаетъ навеѣрняка быть утонченнымъ, тотъ долженъ соблюдать самую изысканную вѣжливость въ своихъ свѣтскихъ отношенiяхъ…
Жизнь в свете, дома и при дворе. Правила этикета, предназначенные для высших слоев России.1890 г., Санкт-Петербург
Толпа посетителей в заведении «Жарю-парю» схлынула часам к девяти вечера. Уставшие половые довольно пересчитывали денежку, оставленную «на чай», и без довольства поглядывали на двоих сыскных чиновников, что сидели за столом у стеночки и харчевню покидать не собирались. Заказывали, правда, преизрядно, не съестное, а хмельное, и поначалу казалось, закидаются быстренько, да и пойдут с богом, пошатываясь на нетвердых ногах и не забыв на прощанье денежкой обслугу одарить. Но то лишь показалось. Тот, что пониже ростом, востроглазый, порывистый, Тришку-полового серьезно так упредил:
– Что хочешь себе, человече, придумывай, а мешать нам не смей.
Сам-то, рожа басурманская, зелена вина и не пригубил даже, квасом с приятелем чокался, зато второму все, что в сухую землю, шло. Оно и понятно, мужик здоровый, косая сажень, ему чтоб оглоушиться, ведра два выхлебать надобно. Басурманин и подливал, чтоб чарка не пустовала, и так на Тришку зыркнул, когда заметил, что тот ушки навострил, чтоб разговор, значит, подслушать, что половой убрался подобру-поздорову. Хозяину, правда, пожаловался. Время-де позднее, а чиновники все заседают. Хозяин в зал сходил, а вернувшись, строго так Тришке велел, чтоб никаких вольностей с теми господами парень себе не позволял и чтоб прислуживал, сколько потребуется, хоть до рассвета. Уже и с кухни последняя судомойка ушла, а Тришка-страдалец все подносил к дальнему столику шкалики да квашенину на закуску.
Эльдар отхлебнул квасу, поморщился, эдак скоро сам забродит от питья обилия, но Ваньке сейчас необходим собутыльник, и он роль эту исполнит. Эх, Семена бы сейчас сюда, чтоб втроем посидеть, как встарь. Семка захмелел бы быстро, куражиться начал, а Иван качал бы головой по-отечески, но расслабился бы, перестал все в себе держать. А теперь что? Молчит как сыч, только вздыхает да крякает, когда отрава горло дерет.
– Может, в кафе-шантан отправимся? – спросил Мамаев. – Девицы веселые, да и Жозефина про тебя третьего дня интересовалась.
– Точно! – обрадовался Зорин. – Клин клином! Пошли!
А сам подхватил с тарелки квашеный грибок и зажевал бессчетную уже чарочку.
– Прямо вот сейчас и пойдем. А чего? Что нас остановит?
– Меня ничто, – кивнул Эльдар. – А тебя не что, а кто. Барышня Абызова тебе живо рожу расцарапает.
– Она не сможет царапаться, у нее свидание.
– Ты поэтому не в себе? Ревнуешь?
– Ревную, – кивнул Иван. – Только не к Кошкину.
Мамаев посмотрел в несчастные глаза друга:
– Ко мне?
Зорин опять кивнул:
– Поначалу мне казалось, что ты Серафиму по привычке своей многолетней вниманием одариваешь, тогда не ревновал. Ты же у нас натура огненная, искристая, что твой фейерверк. Букашечкой направо, букашечкой налево. Ах, Серафима, позвольте вашей силы зачерпнуть!
– Так не убыло от нее.
– Так и тебе оно было без надобности! Ты узнать ее хотел, попробовать.
– Хотел. – Мамаев смотрел в свою кружку, будто там не постылый квас плескался, а прелюбопытную фильму показывали про полонянок неглиже. – Ну прости, не сдержался. Огонь очень редко женскому полу достается, интересно стало.
– Врешь. То есть что хотел, это правда, а про любопытство… Эльдар…
Иван запнулся, продолжил, будто преодолевая преграду:
– Ты ее любишь, Серафиму мою блаженную. И, кажется, для тебя это впервые. И вы так подходите друг другу, что я почувствовал себя злодеем, который мешает воссоединению. Вот какая у меня ревность.
Эльдар в этот момент испытал невероятное облегчение, не зря угрюмый половой шкалики к ним на стол таскал, попустило Ваньку.
– Зорин, дружище, ну что ж теперь, отдашь мне свою сновидицу по дружбе, чтоб мое разбитое сердце подлатать? Нет, знаю, что нет. И она того не захочет. Ну люблю, и что? Она мне вроде путеводной звезды в ночном небе – недостижимая, священная. Потерпишь, пока время меня излечит. И с детишками не затягивайте, дамы, которые в тягости, никогда меня не привлекали.
– Детишки, – мечтательно повторил Иван. – Пока мне в приданое упряжку сонных котов посулили, а про детишек сослались на изыскания бриттских ученых умов, кои указывают на затруднения в производстве потомства чародеев меж собою.
Мамаев посмотрел на друга и рассмеялся:
– Посуливший немного не представляет границы твоих сил.
– Он, то есть она, мечтает к учителю поскорее возвернуться, чтоб все тайны постичь.
– Хитрый старец озаботился, чтоб мечтательность поддержать. Не запри он ее сил, никуда бы барышня Абызова не возвернулась. Тайн и в столице хоть лопатой греби.
– Это да. – Зорин, высказав то, что жгло его изнутри, интерес к зелену вину утратил, отодвинул чарку, щелкнул сам себя по кончику носа, сложив пальцы щепотью, и подозвал полового: – Трифон, человече, отыщи-ка нам на кухне нормальной еды, мы покушаем, да и пойдем с богом, тебя более не тревожа.
В пустую чарку Иван Иванович положил парочку ассигнаций, приятность своих слов подкрепляя. И Тришка через недолгое время метнул чиновникам на стол разогретую тушенину в глиняных горшочках, половинку хлебушка и шмат вяленого мяса, которого в пост вроде не полагалось, но половой решил, что басурманину все едино будет.
– Мы ведь раньше даже предположить не могли, что навы могут помещать свою сущность в человеческие тела, – говорил Зорин, с аппетитом откушивая.
– Ну, мы знали, что их магия, в отличие от нашей, направлена на манипуляции с сознанием.
– Теперь надо выяснить, как эта мифическая навья снасть выглядит, чтоб была возможность простым осмотром…
– Никак, – перебил Мамаев с едва уловимым оттенком хвастовства. – Простым осмотром она не определяется, непростым, впрочем, тоже.
– Ты хочешь сказать… – Иван Иванович замер, не донеся ложки ко рту.
– Именно хочу! Раз вопросы любви мы, ко взаимному облегчению, обсудили, я очень хочу сказать о… не о любви.
Эльдар приосанился:
– Да жуй ты, не тормози. Я где угодно говорить могу, а Тришка наш скоро мышьяку тебе в тарелку сыпанет. Слушай! Помнишь, слухи ходили, что у Юлия Францевича в дому родственница дальняя проживает? Племянница?
– Яматайка?
– Папатайка! – Мамаев фыркнул. – Жуй! А помнишь, когда мы паука-давителя в гостинице брали, там девица нетяжелого поведения с нами страдала, андалузская прелестница Машенька?
– Это она племянница и есть?
– Точно. Только она не Машенька и не племянница. Сикера ее зовут, и она, представь себе, навь.
Тришка прислушивался изо всех сил, но без успеха. Басурманин тарахтел вполголоса, да еще на стол навалился, чтоб ближе к собеседнику быть. А тот, будто по волшебству протрезвевший, только глаза пучил да время от времени головой качал.
Через три четверти часа чиновники наконец засобирались, сунули половому денежку за груды, оделись. И последнюю фразу, сказанную у самого порога, Тришка услышал доподлинно.
– Эльдар, ты мне одно скажи, у нее там точно хвоста не было?
Вчера я посетила концерт, третьего дня побывала в театре, сегодня собиралась нанести визит княгине Кошкиной, бабушке Анатоля.
– Эти, пожалуй. – Ткнула я пальчиком в пару лайковых перчаток. – С меховой оторочкой я также возьму, и вон те, замшевые, упакуйте.
Зеленые глаза Евангелины Романовны прожгли во мне Дыру.
– Ежели меня за взятку, полученную в классе, понизят, вся вина на тебе, Серафима будет.
– Это если бы ты в обмен на презент услугу мне оказала, тогда да, тогда я бы первая на тебя доносить принялась. Но у нас презенты отдельно, а услуги отдельно, и никак они меж собою не связаны.
– Схоластика!
– Нет! Всего лишь три несчастные пары перчаток. Я, может, не умею иначе расположение показать, я, может, нелюдима и замкнута.
– Такая ты и есть, – ответила чиновница, а продавцу сказала: – Покупку я оплачу.
Погода стояла прекрасная, выйдя на улицу, я прищурилась от яркого зимнего солнышка. Время было обеденное, именно поэтому Геля смогла составить мне компанию по дороге к модисткам. Конечно, мастериц и на дом было возможно вызывать, но обстановка бобынинского родового гнезда настолько меня тяготила, что я пользовалась любым поводом из него ускользнуть.
– Тебе абсолютно необходимо в приказ возвернуться?
– Абсолютно. Но вечером я тебя не оставлю.
Попович поклонилась какому-то встречному господину. Из того, что поприветствовала она его первой, я заключила, что господин тот в чине выше надворного советника служит.
– Девица Мерло сегодня сызнова церковь Святого Демьяна посещала, – сказала Геля. – Ни дня не пропускает.
– Со стариком?
– Да.
Личность сего старца Евангелина выяснила еще третьего дня, расспросив Сухова. Бравый ротмистр исполнял при Анатоле ту же роль, что изображала при мне рыжая сыскарка, он был кем-то вроде дуэньи. Поэтому наши с князем свидания происходили вчетвером, и, пока я выслушивала пошлейшие комплименты либо пикировалась с кавалером, Павел Андреевич подвергался неявному, но тщательному допросу. Фамилия старца была Савицкий. Но его ни по фамилии, ни даже по имени-отчеству никто не называет. Говорят: старый пан. Геля предположила, что пан сей из Жечи произошел, отсюда и обращение. Годков ему преизрядно, может, сто, последние десять состоит обычным приживалом. За какие заслуги, Попович выяснить не удалось. Но, видимо, заслуги эти существовали в прошлом, потому что девицу Мерло определили старцу в сиделки. Лулу живет с ним в одной из гостевых пристроек и практически ни на минуту с ним не разлучается. Сухов рассказал, что с появлением бойкой гризетки старый пан своих покоев предпочитавший ранее не покидать, стал совершать долгие пешие прогулки в компании сиделки.
Услышав об этом, я испытала такую всепоглощающую ревность, что даже устыдилась. Что же эдакого рассмотрела моя ведьма в этой развалине? Чем он меня лучше? Так ее и спрошу при встрече. Именно этими словами.
Но скорой встречи не получилось. Караулить в церковном дворике Попович мне запретила, так что пришлось возложить надежды на визит в княжеский терем, то есть в резиденцию или дворец.
Может, он чародей, Савицкий этот? Но Геля, просмотревшая списки всех столичных чародеев, заверила меня, что нет, абсолютно рядовой обыватель.
Мы поравнялись с моей коляской, в которой нас дожидались горничные, прогулка заканчивалась, Евангелина собиралась вернуться на службу, а меня ждала примерка.
– До вечера, Серафима.
– Погоди. – Я придержала ее за рукав шинели. – У меня один вопрос имеется, который я тебе как бы и не задам.
– Про Зорина?
Пожав плечами, я горестно вздохнула:
– Как проводил меня третьего дня после… после всего этого ужаса, так и носа не кажет. Может, я обидела его чем?
Зеленые глаза Гели погрустнели:
– Вернется, этот вопрос ему адресуй. Нет его сейчас в городе, они с шефом на Руян отправились. Зачем, не спрашивай. Я попросту не знаю, меня, к прискорбию, сызнова из круга осведомленных удалили.
– А Эльдар Давидович?
– Предатель, – припечатала девушка. – Он-то вызнал что-то, красуется теперь, букашечками фонтанирует. Ладно, барышня Абызова, у меня дела, пойду… И главное, в отсутствие начальства себя главою приказа определил, а мы с ним и в классе и звании равны, но командует все равно Эльдар. А знаешь почему?
– Потому что мужчина и чародей?
– Слово в слово!
Геля досадливо топнула ногой:
– У меня своих дел по горло, я гризетку твою веду, так теперь еще убийство Ар… – Она быстро взглянула на ждущих неподалеку Март. – Ну ты знаешь, о чем речь.
Я быстро потянула чиновницу за руку, отводя подальше:
– Следствие все-таки ведется? Вы его так не оставили?
– Как можно? Не по закону это было бы, не по правде. Эльдар своих продавцов продолжает дергать, а про убийство поручил мне разобраться.
Я улыбнулась. Какой же все-таки молодец этот мужчина и чародей Мамаев, что меня вольным агентом в приказ определил. Иначе Геля ничего бы мне не рассказала и я продолжала бы взращивать свое разочарование всей берендийской сыскной системой.
– Далеко продвинулась?
– Изрядно, но теперь в стену уперлась, мне кузину твою надобно допросить. Но как я это сделаю, если о самом факте убийства сообщать ей не должна? Следствие-то тайное.
– Мы что-нибудь придумаем. – пообещала я. – Ступай, а то твой строгий временный начальник заругает. После службы домой не заезжай, время не трать, сразу ко мне.
– Думаю, старую княгиню удар хватит, ежели к ней в мундире сыскная чиновница явится.
– Моя гардеробная к твоим услугам будет. Не спорь. Это не подарки вовсе! А пока мы будем тебе достойный наряд подбирать, о делах потолкуем.
– Нянька?
– Я ее каждый день силою накачиваю, она редко в себя приходит.
– Жестоко, – решила Геля, – но действенно.
Она чмокнула меня в щеку, помахала горничным на прощанье и почти бегом отправилась в направлении приказа.
Платье ждало меня у модисток. Ткань, из которой кроилось и сшивалось это обманчиво простенькое одеяние, была драгоценнейшим паутинно-тонким шелком. От любого неловкого движения шелк грозил порваться, зато облегал тело прихотливым ажурным мерцанием.
Раздумывая о том, какая обувка достойна сего чуда, я наконец исполнила свою давнишнюю мечту о хрустальных туфельках. Разумеется, обычные сапожники либо обувщики мой заказ исполнить не могли, а приказчик чародейской лавки сообщил с почтением, что мастеров, которые смогут изогнуть хрусталь по размеру, он не знает. У него я приобрела изгибной аркан и семифунтовый кристалл, который, исходя из пыльного его вида, стоял в лавке с момента ее основания, лекала получила у сапожника. А после совместила все три компонента, влив в аркан толику огненной силы под восторженное аханье модисток и горничных.
Хрустальные туфельки стояли теперь, дожидаясь своего часа, в ногах платяного манекена.
Примерка заняла три четверти часа. Она была последней. Завтра наряд упакуют и доставят на Голубую улицу, с ним прибудет и платье Натали. Кузина выбрала себе салатный цвет, а подол велела украсить салатными же розочками. На мой вкус, выглядели зеленые розы точь-в-точь кочанчиками капусты. Но Наталья Наумовна настолько извела меня за прошедшие дни беседами о романах своих беспрецедентных, что я разрешила себе эту крошечную месть.
– Ах, Фима, – томно тянула она. – Какая это была страсть!
Я уже зачем-то знала, что слева от пупка его сиятельства есть родинка в форме полумесяца, а спать он предпочитает на животе.
Не пригодится! Пупок! Слово-то какое потешное!
– Ах, Фима, как счастлива могла бы я стать! Какое блаженство могла бы дарить этому человеку, оказавшемуся столь слабым и ничтожным…
Пупок!
Князем Кошкиным беседы не ограничивались, шкатулка была просмотрена до дыр, я уже, кажется, помнила назубок все имена-фамилии Натальиных кавалеров, все звания и даже прозвища. Рассказы ее в процессе несколько видоизменились. Кроме светлой грусти воспоминаний стали проскальзывать нотки мстительные. Наталья Наумовна, оказывается, обид не прощала. К примеру, господину Курицину, тому самому, с залысинами, она расстроила свадьбу с молоденькой купчихой, встретившись с нею в антракте оперного спектакля и открыв глаза на ветреность избранника. Вскоре выяснилось, что ни один из поклонников кузины воздаяния не избежал. Кто-то в любви пострадал, кто-то в делах – Наталья Наумовна, искусница, и это умела.
Самое для меня ужасное заключалось в невозможности избавиться от общества Натали. Газеты будто с цепи сорвались, живописуя мои похождения, и Геля потребовала от меня затаиться. Последней каплей стала заметка в зловредном «Чижике-пыжике», в которой развязно сообщалось, что барышня А. была замечена в компании жениха барышни Б., в нумере гостиницы, название которой сокращениями не скрыли.
Наталья Наумовна эту заметку тщательно в мой альбом наклеила и зловеще ее черными чернилами обвела. А после, пользуясь моим невольным заточением, принялась тянуть жилы амурными воспоминаниями. Не прощала она обид. До того меня довела, что свидания с князем я ждала с нетерпением.
Как же не хотелось мне возвращаться на Голубую улицу! Я бы велела кучеру ехать самой длинной дорогой, но горничных требовалось отпустить с поручениями. Агенты уже подыскали мне дом в столице, даже предложив несколько вариантов, и я хотела, чтоб Марты нынче же осмотрели предложенное.
Натали вышивала в гостиной. Подняв голову от пялец при моем появлении, она кивнула на свободное кресло:
– Как прошла примерка?
– Чудесно! Я поднимусь к себе, Маняшу проведаю.
– Оставь, – сказала кузина с нажимом. – Я навещала ее недавно, и получаса не прошло. И, Фимочка, не в обиду, мне отчего-то кажется, что твое общество на Марию Анисьевну не лучшим образом действует.
«Конечно, не лучшим, – могла бы я сказать, – примерно как навское зелье на твоего покойного брата действовало. Все время ей, притворщице, все больше и больше моей силы хочется. Силы-то мне не жаль, я лишь, памятуя предупреждения Ивана, опасаюсь Маняшино тело повредить».
– Неужели? – удивилась я фальшиво, устраиваясь в предложенное кресло. – Ну раз ты так считаешь, поберегу я ее, пожалуй. Или, может, лучше Маняшу подальше от меня переселить? Марты в ее комнату переедут, а она на первом этаже расположится?
– Маняша слаба и не сможет здесь мне помочь. Я вот о чем с тобою поговорить хочу, Фимочка…
И в словах простых и строгих Наталья Наумовна сообщила мне, что моя дружба с сыскной чиновницей ее печалит, что участвовать в развлечениях с князем Кошкиным должна вовсе не эта простолюдинка, а аристократичная моя родственница.
– Как возможно, Наташенька? – всплеснула я руками. – После того ужаса, которому тебя Анатоль подверг, я не смею тебя даже просить находиться в его обществе!
Тут выяснилось, что ужас был не столь уж ужасным, что прошлое осталось в прошлом и что она, Наталья Наумовна, зла на князя не держит.
Я осторожно поинтересовалась, почему и какого рода воздаяние остудило девичий гнев.
Натали возразила, что добра, аки лань кроткая. Но любопытство мое уже пробудилось, поэтому, не сказав ни «да» ни «нет», оставив тем самым ей надежду, я продолжила расспросы.
Кузина принялась что-то лепетать невнятное. Чтоб подстегнуть ее красноречие, я потянулась к шкатулке, но скатерть скользнула, ларец упал со стола, крышка хрустнула, слетела с петелек и разломалась.
– Прости! – присела я собирать реликвии. – Завтра же новый тебе у столяров закажу, видела на главной улице мастерскую.
Мои оправдания прервал звонок телефонного аппарата, и Натали отправилась к нему, оставив меня прибираться.
Меж шелковой обивкой и дощечкой крышки лежала еще одна карточка. Мужчина был высоким и очень худым, он стоял, глядя прямо в объектив, слегка опираясь на трость. Я смотрела на него, пытаясь понять, где могла его видеть, а когда заслышала шаги возвращающейся ко мне кузины, спрятала карточку за широкую ленту пояса.
– Павел Андреевич телефонировал, – сказала Натали. – Через четверть часа он заедет за нами.
– Мы ведь на восемь уговаривались! На вечер.
– Обстоятельства изменились.
– Я горничных отпустила! Даже платье сменить не смогу.
– В этом поедешь. Княгиня слаба совсем, его сиятельство опасается, что вечером принять тебя она не сможет.
– А Гаврюша?
– Он дома останется. – Кузина была непреклонна. – Хоть малость уважения к княгине Кошкиной проявить ты обязана.
– Что ж, – возражений достойных в голову не приходило, – тогда мне надобно его успокоить перед отъездом.
Взбежав дробно на второй этаж, не бросилась я вовсе к дремлющему на кровати коту, а выдвинула ящик с писчими принадлежностями. Уж не знаю, что за срочная надобность, но упредить нужно Евангелину Романовну. На скрип пера по бумаге наложился другой скрип – дверной. Из смежной комнаты вышла нянька.
– Кому строчишь?
Я смотрела на нее с ужасом. Фальшивая Маняша была облачена в шелковое черное платье самого барского фасона, на непокрытой голове высилась башенка прихотливой прически, запястья украшали браслеты, грудь – камея на атласной ленте. Навья перестала притворяться – тревожный сигнал.
– Куда собралась? – Я сложила записку.
– Барышень сопровождать. Вишь, как вырядилась?
Она покрутилась, будто чтоб я наряд ее сызнова рассмотрела.
– Чудесно! – кисло одобрила я. – А позволь мне лоб твой потрогать? Жар-то спал?
– В порядке все, – отпрыгнула нянька.
Снизу раздался дверной звонок и звук распахивающихся дверей.
– Гаврюша, – сказала я строго, – просыпайся, разбойник.
– Куда? – «Маняша» растопырила руки. – Не велено монстру с собою брать.
– Что ж я, совсем без политесных понятий? Выпущу его, пусть погуляет до моего возвращения.
– Долго же ему мерзнуть придется, – гнусно хихикнула нянька.
Сей смех я проигнорировала, хотя табун мурашек проскакал по позвоночнику.
– Фимочка! – позвала кузина снизу. – Мария Анисьевна!
– Ступай, – махнула я рукой. – Выпущу Гавра, поспешу следом.
– Только после барыни.
Ну что ж… Я почесала кота за ушком. Предупредить Евангелину Романовну не получится. Ну и ладно, сама справлюсь.
Распахнув балконную дверь, шлепнула котейку по мохнатому крупу.
– Гулять!
– Даже записку с ним передать не попыталась? – удивилась нянька.
– Ты, милая, видно, меж котами и почтовыми голубями разницы не уловила?
Я показала ей на ладошке скомканную записку, подожгла ее и сдула с пальцев пепел. Вот так! Знай, есть у меня супротив вашей шайки силы.
Ребячество, конечно, но мне как-то поуверенней, что ли, стало.
Ротмистр Сухов щелкнул каблуками при нашем появлении, а «Маняшу» прожег недовольным взглядом.
– Ах, какое волнение! – Натали щебетала, пока адъютант помогал мне одеться. – Столь ответственный визит!
В зеркало я видела, что ротмистр с навью многозначительно переглядываются.
– А Бобынина с нами зачем? – будто бы спрашивал мужчина.
– А что я, по-твоему, должна была ей сказать?
Примерно так расшифровала этот безмолвный диалог.
Мы уселись в запряженные тройкой сани, Натали рядом со мной, нянька напротив, спиной к вознице, тронулись.
– Ах, как все быстро происходит! – щебетала кузина. – Невероятно, нечеловечески, волшебно быстро.
«Маняша» крякнула, будто упреждая. Наталья Наумовна этого не заметила, продолжая восторги:
– Иван локти кусать будет, когда…
– Закутайтесь, барыня. – Нянька наклонилась, запахивая воротник кузининой шубки. – Мороз!
Помолчали, полюбовались на проносящиеся мимо дома и лавки.
Мне было страшно. Днем, на людной улице мне было страшно просто до обморока. Я не понимала толком, куда и зачем меня везут. А еще тревожило, что прочие о цели визита, кажется, знали больше моего.
У ворот резиденции стояли караульные, и еще один отряд у подъезда, к которому привела нас расчищенная от снега дорожка.
– Корсарка моя! – Анатоль был с непокрытой головой, но в гусарском мундире и даже с саблей на боку. – Серафима Карповна.
– Здорова ли ее сиятельство? – спросила я кротко. – Может, визит мой не ко времени?
– Она мечтает с вами побеседовать, – заверил меня князь.
Кузина защебетала приветствия, но князь едва на нее взглянул. Челядинцев было много, даже слишком, на мой скромный взгляд. Лакеи в напудренных париках, девицы с кружевными наколками в прическах, военные, штатские, всякие. Подумалось, что мое скромное дневное платьице обстановке княжих хором не соответствует, но внимание, коим одаривал мою будничную персону его сиятельство, мысль эту изгнало.
– Обождите, моя огненная Серафима, – сказал князь, когда нас сопроводили в нарядную гостиную, мебель в которой была обтянута голубым атласом, а по мраморным стенам змеилась позолота. – Я предупрежу бабушку.
– Ах, Фимочка, – пальчики кузины пробежались по краю резной столешницы, – какое великолепие!
Лакей, стоящий в дверях, смотрел на Наталью Наумовну с едва скрываемым неодобрением. А няньку нашу, кажется, ничто восхитить здесь не могло. Она уселась в ближайшее голубое кресло и замерла.
Анатоль вернулся быстро:
