Текст книги "Одна кровь на двоих"
Автор книги: Татьяна Алюшина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Совсем в другой, далекой жизни жила маленькая девочка Маша, до умопомрачения влюбленная в соседа восторженной, неподдельной, неконтролируемой девчоночьей любовью.
Он сказал: «Прыгнешь с того камня – возьму тебя с собой». И она, не раздумывая ни мгновения, пошла прыгать! А когда прыгнула, он поймал ее в воде, в последний момент, не дав удариться о подводные камни, выволок на берег и так орал на нее!
А Машка никак не могла понять – за что? Она же все сделала правильно – и прыгнула, и не побоялась!
Он орал, его желтые, тигриные глаза сузились, ноздри раздувались, и от крика напрягались жилы на шее. А когда до нее дошло, за что он ее ругает, то перепугалась ужасно, разревелась, а он ее утешал.
Маленькой Машке он казался... не сравнимым ни с кем, все мужчины и мальчишки в сравнение с ним не шли, тотчас блекли!
Рыцарь! Бог! Рас-кра-са-вец!
И старше ее на шесть лет!
Пропасть.
Маленькая Машка все считала и прикидывала – когда ей будет шестнадцать, а ему двадцать два – это уже не пропасть или еще пропасть?
И смотрела на него во все глазешки! Он был высокий, сильный, загорелый, плотно обтянутый мышцами, русые непослушные жесткие волосы, выгоравшие за лето, непонятной масти, и глаза...
Как у тигра! Машка видела тигра в зоопарке и заглядывала ему в глаза, под перепуганный крик папы. И были тигриные глаза точь-в-точь как у ее любимого.
Золотистые, с пятнышками – не карими, а более темными, как вкрапления золота другой пробы. И он их щурил, когда злился, или решал что-то важное, или собирался драться.
Щурил, как к прыжку готовился. Вот какой он был!
И она любила его до замирания своего маленького сердчишки, до наваждения.
А звали его Дмитрий Победный.
«Интересно, кто он сейчас?» – подумала Мария Владимировна, потягивая холодное вино.
Последний раз она видела его, когда ей было шестнадцать – тот самый возраст, который маленькая Машка оставляла под сомнением – пропасть это еще или нет. Для шестнадцатилетней Машки этот вопрос не стоял – она твердо знала, что теперь без намека на какие-либо сомнения ему подходит! Но возникло одно убойное обстоятельство – он женился!
Машка страдала ужасно!
И рыдала, исходя слезами, что, впрочем, никоим образом не повлияло на ее решимость завоевать любимого.
Подума-а-ешь, женится! Не сегодня же, а через три дня! Вот увидит ее, Марию, и передумает на чужих девушках жениться!
Маша потрясла головой, стараясь прогнать непрошеные воспоминания, выскочившие из ее сна.
Восемнадцать лет прошло! И каких лет! Что вспоминать девчоночьи влюбленности.
И все же интересно, каким он стал?
С отличием закончил училище, был морским офицером. Как сложилась дальше его судьба?
Как бы ни сложилась, одно она знала твердо: ни сдаться, ни сломаться и покориться обстоятельствам или невезухе или попасть под пресс раздавливающей, кромсающей анархии неокапитализма в стране он не мог!
Чем бы он ни занимался в данный момент и кем бы ни стал, его никто и ничто не смогло бы сделать проигравшим, ни на каком уровне, даже если он работает автослесарем на станции техобслуживания.
Убить могли.
Победить – вряд ли!
Машка поежилась. От мысли, что его могли убить, по телу пробежали холодные мурашки.
Холодей не холодей, а данный товарищ из тех, который если что решил, то пер к своей цели, и остановить его можно было, только пристрелив. А народу полегло в России в штормовых девяностых... как в небольшой локальной войне. Или в большой.
Маленькая двенадцатилетняя Машка чувствовала, понимала этот его характер, может, потому и выбрала его объектом своей любви.
– Да к черту, Маша! – возмутилась она, потревожив рассветную тишину. – Что ты вдруг вспомнила? Сто лет не вспоминала, запрещала себе, и забыть забыла, а тут на тебе!
Прав был Кирилл Павлович, когда отправлял ее в отпуск, отдыхать.
Вообше-то он был не ее непосредственным начальником, а вышестоящим, но у Машки с непосредственным начальством – как бы помягче определить?.. – не война, а противостояние негласное и озвученное единожды, когда после Машкиной защиты докторской он ей один на один в кабинете сказал:
– То, что ты, Мария Владимировна, защитилась, считай невероятной удачей. Повезло тебе. Я слышал, ты на звание метишь? Забудь! И не думай! Ты не одна здесь работаешь, есть и другие, более достойные. Надеюсь, ты поняла.
– Я поняла, – кивнула Машка.
И в этот же день подала все необходимые документы и бумаги для выдвижения на профессорское звание.
Так что рабочие вопросы она старалась решать с Кириллом Павловичем, невзирая на то, что это не принято и в их среде считается невозможным. Моветоном.
«Ай, да наплевать! Вы будете мне вредить, а от меня требовать, чтобы я улыбалась и ножкой шаркала!»
Она сопротивлялась – какой отпуск? Лето. Полевые работы. Раскопки.
С тринадцати лет, когда она первый раз попала на раскопки, Машка ни разу не пропустила ни одного сезона.
– Мария! – отчитывал Кирилл Павлович. – Я приказываю! В отпуск, и никаких полей! Сколько можно!
– А на Азове такое интересное... – принялась было доказывать Машка.
– Нет! Ты вон дошла совсем – зеленая, худая. Даже калифорнийский загар сполз с тебя от усталости! Ученый обязан отдыхать, иначе у него мозги коростой покрываются, и он перестает видеть с той ясностью, которая необходима. Ты в отпуске нормальном не была двенадцать лет! В полях ковырялась, стоя на коленках! Я прекрасно понимаю – и азарт, интерес, я, знаешь ли, в некоторой степени тоже ученый. Ты мне нужна к сентябрю здоровая, загорелая. С горящими глазами.
– Да я понятия не имею, как отдыхают, Кирилл Павлович! – ныла Машка.
– Вот и научишься! Все, это приказ, и обсуждению не подлежит! Давай мотай из Москвы в Турцию, в Грецию или там в Египет.
– Нет, в жару и к морю не хочу! Больше месяца, как приехала, а мне все солнце припекает.
– Еще лучше; В санаторий, дом отдыха или пансионат какой в глубинке, чтоб от раскопок твоих подальше, а то знаю я тебя – мотнешь, и все дела!
Машка пригорюнилась – куда она сейчас поедет? Да не купить вот так сразу путевку, в середине лета, в хороший дом отдыха, а в плохой или средний ей не хотелось.
– Ну, не печалься, – убрал начальственный металл из голоса Кирилл Павлович, поняв, что добился своего, – компьютер у тебя с собой, ты со своей группой все время на связи, если что уникальное раскопают, так и быть, можешь поехать. Но это вряд ли, денег нынче мало, работы то и дело останавливают, так что нечего тебе там торчать. – Он порылся в своем органайзере, достал визитную карточку и протянул Машке. – Вот, звони. Это хозяин «жирной» турфирмы, скажешь, что от меня, он поможет. И все – иди!
Чтобы я ноги твоей здесь не видел! – громыхнул напоследок.
Хозяин «жирной» фирмы помог, и вчера вечером Мария Владимировна прибыла в пансионат, надежно укрытый от цивилизации в глубинах России, сам при этом ярчайший образчик достижений той самой цивилизации, от которой удалось спрятаться.
Пансионат и усадьба по соседству, за высоченным забором.
Странное существо человек!
Старается убежать от людей, машин, грохота и суеты, ищет местечко тишайшее, чтобы нико-го-никого вокруг, дабы надышаться, подумать в неспешности чистой природы... И тут же окапывается, окружает себя полным набором достижений той самой цивилизации, комфорта, и с непременным пультиком под рукой.
Хорошо! Выехал на природу, подальше от людей!
«Чего умничаешь? – одернула себя Маша. – А сама-то! «Мне что-нибудь поглубже в природу, подальше от суеты, шума и по высшему разряду». Молчала бы уж! Небось на байдарках сплавляться не потащилась и в палаточку с костерком в ча-шобе непролазной комаров кормить не захотела. Сидишь вон в номере люкс, винцо потягиваешь, рассвет наблюдаешь!»
– И что тут у тебя происходит, Мария Владимировна? – спросила себя вслух. – То про детство вспоминаешь, то критике и философствованию предаешься. Сбрендила? Устала.
И не понимала, как сильно устала. А сейчас поняла.
Такой многолетней, закаменевшей, чугунной усталостью.
И хотя развод был легким, как-то между делом, но пять лет не скомкаешь, как ненужную бумажку, и не выбросишь в мусорник. Но она уговаривала себя, что за эти годы сделала о-очень много и о-очень многого достигла и можно сделать вид, что семейная жизнь – это незначимо, ее совсем как бы и не было – и тьфу на нее. Небольшая ошибка в процессе работы.
Но тьфу не тьфу, а она себя винила за то, что не разобралась в людях, позволила помыкать собой и не спорила – лишь бы не трогали, за то, что ни черта не видела и не замечала. Да за все винила!
И ей стыдно было перед самой собой и людьми, что так долго терпела и жила с чужим человеком. Весь месяц после развода она уговаривала себя: «Забудь. Прости всех, и себя в первую очередь, и забудь!»
И она старалась, старалась отпустить, забыть – вон в медвежий угол с пятизвездочным комфортом укатила.
Юра попыток поговорить не бросал – звонил с завидной настойчивостью и регулярностью, намекал на раскаяние и желание повиниться, Маша бросала трубку.
Кто-то засмеялся внизу у входа в корпус, она перегнулась через ажурную кованую решетку балкона.
Молодая парочка целовалась на выложенной камнем дорожке, ведущей в сторону пляжа.
Ну вот. Начался новый день.
Значит, так! Отдыхать будем активно! Плавание, длительные прогулки пешком, попробовать кататься на лошадях, на лодке обязательно, и... А «и» она придумает позже, по мере изучения предоставляемых услуг.
Все! Хватит лирики! Одеваться, собираться!
Давай, давай!
В расслабленной позе отдыхающего хищника Дмитрий Федорович раскинулся на удобном пляжном кресле-топчане, в тени большого зонта на краю деревянных мостков, отгородившись от мира темными очками.
Отдыхал, попутно загорая.
Отдыхал, впрочем, относительно – на столике, рядом с высоким, запотевшим стаканом со свежевыжатым соком, лежали два сотовых и кожаная папка с документами, которые надо прочитать.
Отдыхать так, чтобы не думать о делах, не изучать документы, не разговаривать по телефону, он не очень-то умел.
Но в данный момент расслабился. Удалось.
Папка с документами ожидала своего часа, телефоны тоже, сок нагревался, а он смотрел сквозь стекла очков на левый берег, где выше по течению местные мальчишки ныряли с высокой толстой ветки ивы, простертой над рекой, как рука просящего.
Мальчишки были маленькие, не старше десяти лет, смеялись, перекрикивались громкими звенящими голосами и конечно же матерились, подчеркивая свою «взрослость».
Обманчиво неторопливые воды реки далеко разносили их голоса.
Река была широкой, глубокой, лениво текла себе, но имела припрятанную обманку, в виде подводных быстрых ледяных, никогда не прогревающихся узких лент течений и стремнин.
Одна из таких лент выворачивала из середины реки, изгибалась петлей, резко уходила к берегу и так же резко ныряла в глубину, на середину реки, как раз на том участке, который омывал его, Дмитрия, пляж. Он попал как-то в эту петлю, когда плавал, осваивая личную территорию.
Сок нагревался, изморозь на стенках, объединяясь в капли, скатывалась, образуя озерца вокруг дна стакана, папка ждала, а он смотрел на мальчишек, полуприкрыв глаза.
Девушку Надю вызывать из Москвы не пришлось.
На следующее утро после его приезда позвонил губернаторствующий начальник местных широт, настойчиво приглашая посетить сегодняшний званый ужин в честь не то чьего-то юбилея, не то врученной непонятно за что награды.
– Вы же известный меценат и благодетель нашей области и, к прискорбию, так редко бываете в наших краях. Мы вас ждем, Дмитрий Федорович! Скучаем. А тут такая удача – вы на отдыхе, а у нас торжество! Приезжайте! Всенепременно приезжайте!
Он, конечно, и меценат, и благодетель, и многое еще что. С губернатором у них все давно договорено-оплачено, застолблено и подписано, и, рассылая друг другу улыбки тертых игроков в покер, они вполне мирно существуют, не деля берлоги.
Дмитрий Федорович дал себя поуговаривать, ровно столько, чтобы не перегнуть, и ответствовал, что всенепременно будет.
В губернском городе Н не то юбилей, не то вручение награды, или то и другое одновременно, отмечали на широкую ногу – с ломящимися столами, нужными встречами с нужными людьми, балетом, выписанной по случаю новомодной эстрадной группой и парочкой звездных певцов ч апогеем в виде фейерверков и раздачей «скромных» подарков на память.
Среди приглашенного местного и московского бомонда обнаружилась барышня модельно-натренированной внешности, жена одного уважаемого местного бизнесмена, «к сожалению отсутствующего», находящегося в командировке в Европе.
Губернатор представил Диме эту женщину самолично, подчеркнув тем самым статусность ее мужа.
Дамочка звалась Виолеттой, а по паспорту Викой, находилась в чудесном возрасте двадцати четырех лет, была матерью двоих сыновей, поблескивала все понимающим цинизмом в глазах, гармонирующим с блеском брильянтовой упаковки.
Мужа, старше ее на тридцать лет, называла «папулик».
– Ну, папу-улик! – капризно тянула она в трубку.
Разговаривая по телефону, она подыгрывала себе лицом, чтобы не забыть ненароком нужную мимику, надутыми губками умело изображая недалекость ума.
«Папулик», как и положено, позвонил утром любимой девочке, узнать, как она там, прервав на интересном месте неспешную утреннюю атаку Дмитрия, еще до конца не решившего, хочет ли он этого.
Ночью молодица старалась поразить его воображение изобретательностью, близкой к профессионализму, повышенной активностью и напором.
Поразить чем-то Дмитрия было трудно, и он подумывал после парочки добротных заходов, не вызвать ли Осипа и не отправить ли неугомонную дамочку домой к детям, и спокойно доспать оставшуюся часть ночи. Но молодица развлекала его не только буйством тела, но и веселыми рассуждениями. Ну ладно, пусть останется.
Да и мало ли – придется приехать без девушки, а в ближайшем губернском городе будет с кем время провести.
И не совсем глупенькая, смышленая, правда в одностороннем направлении. Его повеселили рассуждения о ее дальнейшем благополучии, застолбленном рождением сыновей, и продуманная масштабность планов.
– Ну, папу-улик, – тянула она, пошаливая пальчиками у Димы в паху, – ну что ты уехал и оставил меня одну-у? Мне совсем без тебя скучно! Давай, что ли, я к тебе приеду.
Она послушала ответ и сместила ручонку чуть выше, заговорщически стрельнув на Диму глазами. Он убрал ее руку.
– Ну тогда я в Москву поеду, чего мне здесь сидеть!
Дима встал и пошел в душ.
Мужа ее он пару раз видел и поражался – мужик толковый, с головой, бизнесмен грамотный, как это его угораздило так вдряпаться с женой? Или «имидж превыше всего»?
«Кто бы уж выступал, Победный! – одернул он себя, стоя под ледяными струями, впивающимися в тело, разморенное ночными утехами и началом утреннего заходца. – У тебя самого две раскрасавицы в женах числились, родные сестры этой!»
Дамочка потерлась полдня рядом с ним в усадьбе, поактивничала пару раз сексом, в перерывах между плаванием и обедом, и убыла.
– Поеду в Москву, что мне в нашей глуши торчать! Это тебе хорошо, ты отдыхать от столиц приехал, а я здесь скучаю.
«И слава богу!» – вздохнул с облегчением Дима, сдавая барышню на руки Осипу для отправки. Что-то муторное, темное ворочалось у него внутри, вызывая раздражение и недовольство собой.
«А что ты хотел?! Имиджа ради ты уже попробовал жениться дважды, а по каким-то иным причинам – это, как говорит мама, «не про нас»! Да и какие такие иные причины?!»
Он выкинул раздражающие мысли из головы привычным усилием воли и остальные полдня провел в кабинете за работой.
Но муторное недовольство ворочалась внутри, напоминая о себе, не давая покоя, разбудив среди ночи.
Поняв, что уже не заснет, он побродил по дому растревоженным шатуном, отмахнулся от бдительного Осипа, неслышной тенью заботливо помаячившего в дверном проеме.
– Все нормально, иди досыпай.
Что не все нормально – Осип знал, но ответ означал обещание, что Дима из дома никуда не сунется.
Налив себе виски в заполненный доверху кубиками льда пузатый стакан, Дима поднялся наверх, в маленькую мансардушку под самым козырьком островерхой крыши, с большим витринным окном.
Когда случалась бессонница от перегруза или необходимость что-то обдумать в тишине или – что совсем редко – доставала маета душевная, как сегодня, он поднимался сюда.
Прогретая, раскаленная задень солнцем комнатушка остывала ночью, умиротворяюще обволакивая запахом смолистой древесины, сухими травами, старательно разложенными в марлевых мешочках по углам комнаты заботливыми руками управляющего хозяйством Домины Льва Семеновича.
Дмитрий распахивал обе створки огромного, до пола, окна и устраивался возле ажурной решетки декоративного балкончика-обманки, не зажигая света, смотрел на открывающийся вид.
Участок дороги, за которой тянулось, взбираясь на небольшой холм, поле, стена дальнего леса на вершине холма, величавая дубовая роща в углу пансионатской территории, рядом с ней, чуть развернутый влево от параллели с рекой, один из корпусов. Диме нравилось это здание, небольшое, четыре этажа, с пятью балконами по фасаду, верхним пентхаусом, выдержанным в итальянском стиле – с огромными кадушками растений, с раздвигающимися до половины стеклянными панелями, создающими летнюю открытую террасу-сад, с маркизами на причудливо изогнутых фонарных держателях, выступающих из крыши, как реи парусника.
Он чем-то и напоминал старинный парусник – то ли светлыми льняными маркизами, в виде повисших парусов, то ли пузатыми ажурными балконными решетками. А профессионально оформленный ландшафт вокруг и начинающаяся за ним аллея старых лип поддерживали общий итальянский стиль.
В этом здании все номера были класса люкс и выходили балконами на реку. Ни одно из окон в корпусе не светилось. Слабо посвечивали приглушенные на ночь до слабого тления фонарики вдоль дорожек да немного более ярко фонарь над входом.
Он смотрел в ночь, прислушивался к звукам темнеющей реки, редкой несмелой перекличке. Где-то ухнула сова, плеснула рыбина и ушла на глубину, и постепенно стала отступать непонятная раздражительность, вытолкавшая его из постели.
Раз приказы, окрики и волевые усилия по изгнанию ненужных эмоций и мыслей не срабатывают, значит, надо достать это из себя, увидеть, осмыслить, понять, вычистить вместе с темной мутью.
И Дима заглянул в ворочающееся глубинное недовольство.
«Ну и в чем дело?»
Да ни в чем!
Все эти Нади, Вали, Тани, Кати одной денежно-расчетливой заинтересованности, одинаковости с лица и даже при наличии интеллекта и изюминки, если повезет, все равно из одного болотца, все той же заинтересованности и с четким следованием правил по достижению цели.
И так всю его жизнь! Вот всю жизнь!
Он женился в двадцать два, по окончании училища, на севастопольской девушке Марине.
Они познакомились на кадетских танцульках в его училище.
Севастопольские девушки, как, впрочем, девушки других городов, в которых имелись высшие военные училища, в советские времена – не все, естественно, были и исключения, но большинство – имели ту же целевую задачу, что и нынешние мармулетки, а именно: как можно удачней выйти замуж за хорошие деньги с перспективой на деньги большие.
Хорошие деньги в доисторические времена счастливого незнанием застоя светили только военным. Академиков, артистов, дипломатов и министров с их помощниками на всех не хватало, да у них были свои девушки, а для остальных – только военные.
Кадетские танцы в училище – это был верх экстрима!
Который начинался взятием штурмом дверей, ведущих к будущему благополучию. Что вытворяли девоньки для того, чтобы попасть в заветные врата, – это отдельная тема!
С таким же напором, азартом и ненавистью во времена глобального дефицита ломились в магазины за колбасой.
Маменьки и папеньки города-героя затачивали с детства доченек под одну цель – «за военного!». С ясным видением и пониманием их светлого будущего благополучия.
Марина тоже представляла эту категорию. Но она была премиленькой, клялась, что любит его до слезы в глазах, и прицельно шарашила таким убойным сексом, что он порой еле ноги волочил. К тому же без жены ехать к месту несения службы было никак нельзя. Если ты не хотел тронуться крышей, подвывая на одной из сопок, расположенных на самой дальней оконечности.
С Мариной как-то сразу было тяжело и нерадостно. Полгода пилила его, что затащил ее черт знает куда, а не воспользовался отцовскими связями или связями друзей отца, чтобы получить хорошее место назначения.
Комнатулька в офицерском общежитии, в которую их поселили, размерами больше смахивала на кабину грузового лифта и всегда находилась в захламленном состоянии, потому что, как выяснилось, его молодая жена хозяйкой была никакой.
Секс по-прежнему оставался хорош, и это единственное, что примиряло Дмитрия с семейной жизнью. Но одним сексом жив не будешь, и он сбегал с облегчением на свой корабль.
Когда, тяжело хрустнув хребтом, стала разваливаться, рассыпаться и разлагаться страна, Марина ее врожденным, впитанным с молоком матери расчетливым умом уловила перемены, первой ласточкой оповестив о смерти империи, – собрала вещи и уведомила Диму о своем уходе.
– Мне не нужен такой муж. И пусть ты десять раз капитан задрипанного кораблишки и раньше всех твоих однокашников получил и звания и корабль, но не приносящий зарплату и постоянно бухой! Я уезжаю к маме в Севастополь.
Он пожал равнодушно плечами и улегся спать.
А что тут скажешь?
Детей она категорически не хотела и в тайне от него, пока он был в рейдах, дважды сделала аборт, не сообщив ему о беременности. Ее не устраивали никакие его должности, карьерный рост. Без сомнения, единственный расклад, который ее устроил бы, – стань он адмиралом на Карибских островах, а она ждала бы его в отдельном частном бунгало.
В одном она была права – пили они тогда по-черному!
Потому что чувствовали себя брошенными детьми на заплеванном грязном перроне, которым родители приказали сторожить веши, ушли и забыли про них. А дети сидели на чемоданах, непонимающе лупали глазенками, по-тихому плакали и ждали, когда же придут родители.
Но никто не собирался возвращаться за ними и забирать.
И вещи, которые они так старательно сторожили, оказались никому не нужным старым халатом. Их обманули, и они это уже подозревали, но не могли уйти.
Вот они и бухали, заливая спиртом трещавшее по швам нутро, разрывающееся между чувством долга и бесполезностью какого бы то ни было геройства, стойкости и равнодушной ненужностью своей стране.
Он продержался еще год и ушел, наплевав на все заслуги-выслуги, воспользовался только тем, что его ценили и уважали, уговорив начальство продать ему в частную собственность списанный на металлолом буксирчик.
Уговорил уйти со службы в новое дело и своего механика Петра Алексеевича Иванова, мастера на все руки, гения и друга Лешку Демина увлек идеей. Втроем, крутясь так и эдак, договариваясь, выпрашивая, а порой просто откровенно воруя бесхозное, они за три месяца при помощи нанимаемых нелегально матросиков восстановили до красоты буксирок и чапали на нем туда-сюда, развозя, перевозя, буксируя, доставляя. Вообще не спали, жили на корабле, похудели до костей, просолились, задубели и, отмотав навигацию, сели, подбили бабки и обалдели – ничего себе!
Сумма вышла по тем временам для людей, никогда не державших в руках многочисленные денежные купюры, весьма внушительная. На себя-то они не тратили почти, только на еду да изредка на водку, о соляре с мичманами кораблей договаривались, с починкой Алексеич сам справлялся.
Сели они второй раз рядком, приняли спир-тику и важные решения: во-первых, создать компанию, придумать название, закрепить документально участие и долю каждого, во-вторых, двигать поближе к деньгам и большим городам, а это значит, в Питер.
Продали они свою «Аннушку», как назывался их буксирок, за хорошие деньги и в хорошие руки, всплакнули над ней, кормилицей, и двинули в славный град Петров, налаживать связи, контакты, бизнес. И закрутилось, завертелось...
А мужиков своих он потерял. Давно.
С Мариной к тому времени развелся и имел сведения о ее благополучном повторном замужестве.
На третьем этаже корпуса-шхуны в одной из комнат зажегся неяркий свет.
«Тоже кому-то не спится», – подумал Дима, радуясь, что можно отвлечься от нелегких, тягостных воспоминаний.
Он увидел силуэт вышедшего на балкон человека, подсвеченный из комнаты. При таком приличном расстоянии между домами было не рассмотреть, женщина это или мужчина.
Человек стал передвигать балконную мебель. В не замусоренной городским шумом, особенно звенящей предрассветной тишине, не тревожимой даже шелестением листьев в полном безветрии, звуки передвигаемых кресел разносились по округе свободным полетом.
«Женщина, – понял Дима и улыбнулся. – Мужчина так двигать мебель не будет. А не сходить ли за биноклем, посмотреть», – подумал он, мимолетно, бездейственно.
Не пойдет. Зачем?
У человека свои нелегкие мысли, не дающие спать по ночам, не стоит вмешиваться подсматриванием, ему-то самому ой как бы не понравилось, если б за ним подсматривали.
Дима почувствовал что-то вроде товарищеского участия к собрату по бессоннице.
Или как сказать? К сосестре?
Небо просветлело – скоро рассвет. Раздражение, муть душевная, потревоженные воспоминания притупились, улеглись, не будоража маетой.
«Ладно. Надо поспать, а то там Осип извелся», – решил Дима.
Осип эти его ночные сидения терпеть не мог! Нервничал, ворчал по утрам, как бы незаметно, себе под нос, но так, что Дима слышал:
– Ты ж там как мишень торчишь, Дмитрий Федорович! Даже для тупого, нерадивого снайпера – как ярко-красная мишень!
И потом полдня был не в настроениях, прохаживался по поводу пансионата:
– Ну он твой, и что! Они же вещи отдыхающих не проверяют! И захудалого металлоискателя не поставили! Проноси хоть винтарь, хоть гаубицу! Сколько раз говорил – рентген аэропортовский надо, а то друг друга постреляют и тебе опасно!
Дима отмахивался – если снайпер, то везде достанет – охраняй не охраняй! Надо работать так, чтобы снайпера не подсылали.
– Тогда в оранжерею, цветы выращивать! – предлагал Осип.
И то правда – тогда в оранжерею.
Осип, как обычно, ничем не выказал своего присутствия, но Дима, спускаясь по лестнице, сказал:
– Все, Осип, спать пошли.
Осип буркнул что-то из темноты справа, но так и не показался – недоволен.
Он проспал до утра, без сновидений, в одной позе – как лег, так и проснулся. После завтрака поплавал не в бассейне, а в реке, сделал пару важных звонков, прихватил срочные бумаги, поработать... и вот лежал, смотрел на ныряющих мальчишек.
«Что такого могло у той женщины случиться, что ей не спалось?» – неожиданно подумал он.
Победный сразу набросал несколько вариантов возможной жизни незнакомки, с проблемами, не дающими спать по ночам.
«А может, все проще – нет никаких трудных мыслей, а назанимавшись любовью до утра, она вышла посидеть, когда мужик заснул?»
Этот вариант ему не понравился, словно разъединил их ночную тревожную бессонницу.
Как сосиски от гарнира. Он, значит, со своими душевными муками, а она – остыть от любовных утех?
Нет, определенно, этот сценарий ему не понравился!
Территория пансионата потрясала огромностью, как сказочный лес. Сие открытие Маша сделала, изучая макет в холле главного корпуса, в котором располагались администрация, ресторан, несколько кафе, конференц-зал и кинозал. Наверняка там было еще что-то масштабное, но Маша не стала вдаваться в подробности, оставив выяснение на потом.
Макет был потрясающе красив, с мини-домиками, в точности повторяющими все архитектурные выкрутасы подлинников, с деревьями, речкой, бежавшей живой водицей, и маленькими лошадками возле конюшен на дальнем конце пансионата.
Мария Владимировна, привыкшая ко всему подходить с научной дотошностью, решила, что возьмет у администратора в своем корпусе карту, разобьет ее на квадраты, проложит маршруты, все обойдет и обследует.
Сегодня она наметила себе легкий променад над бережком и пляжное купание-загорание на первую половину дня, а там будет видно.
Прогуливаясь, она тихо улыбалась, ей нравилось чувствовать себя девушкой небедной, то есть не богатой, но и не малоимущей. Одетой не хуже встречаемых во время прогулки отдыхающих и, между прочим, проживающей в люксе!
Она и предположить не могла, что это может доставлять радость и что отдыхать – просто отдыхать – это приятно!
Она заработала в Америке ну не тысячи-тысячи-тысячи, но заработала и весь свой летний гардероб купила там же, даже в Нью-Йорк слетала во время коротких каникул и, не удержавшись, накупила там много чего, решив чохом избавиться от всего старого, раз уж начинает новую жизнь.
Ей невероятно нравилось ее белое платье, с длинной, до щиколоток, широкой юбкой, сшитое из кружев разного узора – летящее, легкое, прозрачное! И шляпка с маленькими полями, спереди загнутыми вверх, так подходящая к ее непослушной шевелюре.
И всю себя она чувствовала летящей, хрупкой, когда порывы ветерка подхватывали, раздували кружевной подол.
Немного портило полноту радости наличие большого числа людей, гуляющих, лежащих на пляже, играющих в теннис на двух кортах, под громкие крики болельщиков.
Мария Владимировна с удивлением обнаружила, что устала от людей, толпы, суматошности, необходимости общаться. Успокаивая себя, она решила, что заберется в самый дальний уголок пляжа, если таковой найдется.
Место на пляже она нашла, как по заказу!
Возле сетчатого забора, с художественным плетением проволочных узоров, а не банальной рабицы. Основная масса пансионирующих, посетивших пляж, располагалась намного дальше, выше по течению реки, там, где были расставлены лежаки, зонтики, устроена волейбольная площадка, ряд мостков, мороженные и квасные тележки, открытые кафе, – словом, поближе к предоставляемым услугам.
Пыхтя, Мария Владимировна перетащила для себя под самую сетку топчан-трансформер с поролоновым матрасцем.
За сеткой тянулась, как назвала ее про себя Машка, «нейтральная полоса», в несколько десятков метров, до ну о-очень высокого забора, на красоту которого архитектор не поскупился – разные по форме декоративные камни, столбики в том же стиле, в котором выдержана была усадьба, – словом, хороший такой забор! На пару метров заходящий в воду, отдавая ограждающие функции железной решетке, простой, без изысков. От решетки на несколько метров, до буйка, тянулась веревка с пенопластовыми цилиндриками, выкрашенными кое-где облупившейся красной краской, обозначая глубоко частную территорию.
