Текст книги "Одна кровь на двоих"
Автор книги: Татьяна Алюшина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Юрик углубился в пространные объяснения на тему Машкиной несостоятельности как женщины, с намеком на ее фригидность и недальновидность, а она, откинувшись на спинку стула, потягивала шампанское и, не слушая нравоучительной проповеди, разглядывала его.
Не как мужа или родственника, которого знаешь давно, видишь каждый день, не замечая изменений во внешности, да и не видя внешности, как таковой.
Что ее замечать-то?
Привычное, близкое.
Сейчас в первый раз она рассматривала его как постороннего, как незнакомца, когда не знаешь, что это за человек и чего от него ожидать, поэтому и вглядываешься внимательно в детали, анализируешь каждое выражение лица, жест, произносимое слово.
Надменно-брезгливая, снобистская физиономия – приподнятая левая бровь, сжатые тонкие губы, заостренный кончик носа – мышцы, морщины, складки кожи годами удерживали эту маску, прочно зацементировав.
У Юры всегда было такое выражение лица, и если в молодости еще можно было что-то исправить, пока маска не устоялась, затвердев – улыбкой, переменой характера, – то теперь все! Словно из-под тяжелого железного пресса выскочила пластмассовая горячая отштампованная заготовка определенной конфигурации – на века!
Маше привез такую в подарок один коллега из Испании. Эти маски делали по старинной технологии, которую держали в секрете и передавали по наследству – от отца к сыну. Кожу выделывали особым способом до тонкости необычайной, столь же таинственным способом ее разогревали до определенной температуры и натягивали на заранее выструганную из дерева заготовку в виде человеческого лица, давали остыть, а когда маска затвердевала, сверху раскрашивали, предавая окончательный художественный смысл.
Маска Марии Владимировне не понравилась, у нее было жуткое страдальчески-устрашающее выражение, но сделана она была потрясающе! Маша повесила ее на стену в своем кабинете, но через пару дней сняла и затолкала в шкаф, – смотреть на нее было неприятно, мурашки бежали по спине от выражения кожаного лица.
Юра все говорил, надменно-назидательно, а она в первый раз рассматривала человека, именуемого ее мужем, – как говорит, как двигаются его губы, брови, тщательно скрываемую лысинку, пузцо, старательно втягиваемое при ходьбе и умело прикрытое дорогой одеждой, как и раздобревший «тыл».
Сытый, холеный, оплывающий телом, малоприятный надменный мужик.
Боже мой! Как он мог быть ее мужем?!
Пять лет! Не полгода, не год и даже не два – пять!! Это какой идиоткой надо быть, чтобы так долго терпеть рядом чужого неприятного человека и ничего не видеть, не замечать?!
Она приняла решение в Америке, что разведется, как только приедет, но намеревалась сделать все спокойно, не торопясь, объяснив ему свою позицию и то, что не хочет и не может больше с ним жить, – путем мирных переговоров. Но – спасибо утренней барышне! – приехав, поняла, что на фиг! Резать к чертовой матери!
«Он всегда был такой. Никто не виноват. Это ты больная, раз жила с ним, выслушивала весь бред, что он несет, и ничего не замечала!»
Может, не сработала иммунозащитная система?
«С иммунозащитной у меня, видно, было плохо целых пять лет! Пять лет каторжных работ давали при царях! О-хо-хо!»
Все это лирика. И незачем винить себя, – что было, то было! А что будет завтра, зависит теперь только от нее! Мария Владимировна Ковальская собиралась свое завтра сделать свободным и счастливым!
– Все! Хватит! – перебила она его обвинительную речь. – Торжественный ужин при свечах объявляю закрытым. Тебе пора, Юра. Мне надо выспаться.
– Что значит: пора? – подивился остановленный в красноречии муж.
– Тебе пора домой, к маме, по месту своей прописки. Вещи твои я собрала, как ты заметил, они стоят в прихожей. Я собрала все, надобности приезжать за чем-либо еще у тебя не будет.
– Мария, ты что, с ума сошла? – выпучил глаза Юрик.
– Да, сошла, пять лет назад, когда позволила вам с мамашей влезть в мою жизнь. Давай, Юрик, прощаться!
– Маша, что за бред?! Ты что там, в Америке, поднабралась феминистской ереси?
Так и сказал: «феминистской ереси», любил Юрик витиевато и вычурно выражаться, все его тянуло в пафос: «ересь», «сподвижничество», «спесь».
– Не глупи, Мария, – лениво изрек он сквозь усталый снобизм и неторопливо отпил шампанского из бокала.
Да уж! Такая вот тяжелая необходимость объяснять, воспитывать нерадивую прислугу! И что характерно – сколько этой бестолочи ни говори, как надо делать, ведь все равно что-то не так сделает!
Но ничего не попишешь! Обязанность такая – кто, как не барин?
Тяжело-о!
Машка усмехнулась, посмотрев на него, – нелегко Юрику придется!
– Юра, на выход! Я очень устала.
– Я никуда не пойду из своего дома! Если тебе необходимо изобразить возмущенную жену, можешь спать на диване в гостиной!
«Твой дом – тюрьма!» – вспомнила она па-пановское.
– А почему не на коврике в прихожей? – подивилась Машка. – Это не твой дом, Юр, твой у мамы.
– Маша! – осознав, что она всерьез собралась его выставить, прибег к разъяснениям Юрий. – Тебя не было полгода, и то, что ты застала здесь девушку, неудивительно, я все это только что объяснял. Ты сама виновата, надо было предупредить о приезде! Я понимаю, как тебе это неприятно, к тому же ты устала после длительного перелета и не совсем адекватна. Обещаю, что больше таких инцидентов никогда не произойдет и я ничем не оскорблю твоей нравственности и чувств жены!
– Со своей нравственностью и чувствами, обещаю тебе, я как-нибудь разберусь сама. А тебе пора.
В самый подходящий момент раздался дверной звонок.
– Кто это? – резко спросил Юрик, не удовлетворенный прерыванием своей речи.
– Это Саша, сосед, я попросила его зайти, помочь тебе перенести в машину вещи.
– Ты втянула в семейный конфликт постороннего человека?! – возроптала чиновничья душа.
– Ну какой же он посторонний? – подивилась Машка, вставая. – Он сосед, а соседи – это почти родственники. Посторонний здесь ты, Юра.
И пошла открывать. Она продумала и это, зная, что не расхлебается до утра, точно в омут затягиваемая Юриными обвинительно-поучительными монологами. При зрителях он выяснять отношения не станет.
– Сейчас, Саш!! – крикнула она в дверь и повернулась к Юре: – Завтра я не могу, занята, а послезавтра подам на развод. – Она взяла с тумбочки в прихожей ключи от машины, положенные Юрой на привычное место. – Привет, Саш! – радостно поздоровалась с соседом. – Я пойду подгоню машину к подъезду и открою багажник, а вы несите вещи.
– В один заход не получится, – оглядев чемоданы и пакеты, констатировал Саша. – Привет, Юр! – поздоровался с выходящим из кухни Юрой. Барин поморщился, он терпеть не мог панибратства от людей ниже его по социальному статусу.
Машка активно руководила загрузкой барахла в джип, когда перенесли последние пакеты, кинула ключи Юрику.
– Маша, подожди! – потребовал он, поймав ключи.
– Все, пока! – махнула она рукой и зашла в подъезд.
Убрала все на кухне, приняла душ и со счастливой улыбкой рухнула на постель.
Так и проспала всю ночь – улыбаясь.
Само собой, отделаться от Юры, просто выставив его за дверь, не удалось.
Кто же добровольно откажется от раба? Раб – это дорогостоящая собственность, которая не имеет права на недовольство и проявления чувств. Вон стол, например, или стул, или кухонный комбайн не возмущаются же, что они чья-то собственность!
И она права не имеет! Да еще так оскорбив его!
Всякая «феминистская ересь» и попытка бунта должны быть истреблены в зародыше!
Немедленно и беспощадно!
И вполне вероятно, что попытка истребить немедленно и беспощадно увенчалась бы успехом, если бы Машка бунтовала. Но это не был бунт.
Не-а!
Просто в один прекрасный день Мария Владимировна проснулась под добрым калифорнийским солнышком и вернулась к самой себе.
Пять лет была одинокой, брошенной всеми девочкой, упакованной в оболочку Марии Владимировны Ковальской, а от длительной транспортировки на другой континент и предшествующей ей пятилетней «кантовки» упаковка лопнула, и из образовавшейся щели стало выскакивать содержимое, оказавшееся мыльными пузырями, а не пудовыми гирями, как ей все время казалось.
Пузыри полетели ввысь, весело лопаясь в полете, упаковка сдулась, распалась за ненадобностью, и из ее остатков вышла настоящая Машка.
И подивилась – как хорошо-то!
А это кто? Что эти незнакомые, неприятные люди делают в ее квартире, в мыслях, почему закрепились в жизни синим штампом в паспорте, определяющим семейное положение?
Конечно, – а как же! – он позвонил на следующее утро, успев опомниться, придумать нужные слова, манеру и тон разговора и достойное наказание.
– Надеюсь, ты выспалась и пришла в себя!
Без ненужных приветствий, .недовольным, грозным тоном прокурора, только что подписавшим ордер на ее арест.
– Да, спасибо, – ответствовала Машка и с удовольствием потянулась всем телом на кровати.
Юру насторожил тон жены, не убоявшейся ни ордера, ни ареста, ни самого прокурора.
– В обед, в два часа, встретимся в нашем ресторане. Поговорим! – распорядился прокурор.
– О чем? – поинтересовалась вышедшая изпод контроля Машка.
«Сейчас скажет: «О твоем вчерашнем поведении!» – как школьная директриса притащенному за ухо к ней в кабинет набедокурившему ученику».
Ученику положено было проникнуться ужасом масштаба сотворенного им деяния, трепетать до дрожи в ожидании неминуемого сурового наказания и вызова родителей в школу.
Но видимо, такой сценарий укорота Машки-ной свободы не разрабатывался, и Юрик остался приверженцем прокурорской линии поведения.
– В два. В ресторане! – прогремел приказом и бросил трубку.
Ну, он может быть в два в ресторане или в восемь в Папуа – Новой Гвинее, а у Марии Владимировны есть свои насущные дела.
Когда она попивала кофе в кабинете своего академического начальства, рассказывая веселые истории из американской жизни, предварительно оговорив и решив все деловые, отчетно-бумажные и рабочие вопросы, «нетерпеливый муж» напомнил о себе звонком сотового телефона.
Извинившись перед академическим начальником, Машка нажала на мобильнике, разливающемся требовательными перезвонами, кнопочку с изображением зелененькой трубочки.
—Да.
– Ты опаздываешь, на полчаса! – огласил начало приговора заделавшийся на сегодня прокурором Юра.
– Я? – необычайно подивилась Машка. – Куда?
– В ресторан!! – громыхнул грозный муж.
Он никогда не позволял себе повышать голос – зачем? Интонаций недовольства и их вариаций в голосе вполне хватало для управления женой.
– А я должна быть в ресторане? – продолжала удивляться Машка, быстро зыркнув на академика Янсона.
Он смотрел на нее и внимательно слушал.
Академика можно было не опасаться. Кирилл Павлович любил Машу по-отечески, опекал, уважая ее талант, целеустремленность, настойчивость и колоссальный труд.
Так и говорил:
– Машенька, вы настоящий ученый, с большой буквы, с блестящим будущим. Потому что к таланту и интуиции прилагаете колоссальный упорный труд, без которого ученым не стать, будь ты хоть трижды гений!
А Юру не любил, не понимал его присутствия в Машкиной жизни, но с врожденным тактом и интеллигентностью не позволял себе нравоучений и обсуждений. За пять лет Машкиной семейной жизни лишь пару раз не удержался от комментария.
Однажды Юра зашел за ней на кафедру, где они тесным кругом, предваряя громкое официальное чествование, поздравляли академика Ян-сона с наградой. Юра зашел, неся себя и свое недовольство, надменно кивнул окружающим, сообщил, что ждет Машку за дверью, и вынес себя из помещения.
– И как это ты, Машенька, себе такого порт-феленосца отыскала? – грустно спросил Кирилл Павлович.
Он всегда чуть грустил, когда возле Машки шелестело напоминание о Юрике.
Еще один раз он не удержался на заседании научного совета. Она забыла отключить мобильный, Юра позвонил и что-то там требовал, отчитывал. Застигнутая врасплох Маша шепотом лепетала оправдания, прикрыв трубку ладошкой. Кирилл Павлович шел к трибуне для доклада, он остановился возле нее, сидевшей в крайнем кресле у прохода, положил ладонь на плечо, чуть наклонился и тихо сказал:
– Попросите его преувеличенное высочество позвонить чуть позже, – и величаво двинулся дальше.
– Мы договорились в два часа встретиться в ресторане! – отвлек ее от воспоминаний бушующий негодованием «портфеленосец».
– Ты ошибаешься, – спокойно возразила Машка.
Встала, кивнула, извиняясь, и отошла к двери – все-таки ей было неудобно перед академиком.
– Ты это специально сделала? Да? – сообразил Юрик. – Подчеркнуть свою независимость?
– Да бог с тобой, Юра! – остудила его Машка и быстренько глянула на академика. – Мне нет необходимости что-то подчеркивать и демонстрировать тебе. Ты распорядился, а меня твои приказы и распоряжения уже не касаются. Тебе надо в ресторан, ну и будь там! Я-то тут при чем?
– Ты выставила меня идиотом! Я сижу здесь жду! Это хамство!
Машка просто отключила сеть. Чего ради она должна выслушивать вопли и обвинения чужого человека да еще что-то ему отвечать?
Подумала и выключила телефон совсем.
– Машенька, – осторожно спросил Кирилл Павлович, – у вас какие-то нелады в семье?
– Нет! – радостно улыбаясь, сообщила Машка. – Теперь полные «лады»! Я вчера его выгнала с вещами из дома и из своей жизни!
Она вернулась и села на место. Академик помолчал недолго и спросил:
– Помощь нужна?
А Машка подумала, что помощь ей очень даже кстати.
– Да! Мне надо как можно скорее развестись! Вот прямо завтра, а лучше сегодня!
Кирилл Павлович засмеялся добрым, приятным смехом.
– Сегодня – это вряд ли, а на днях попробуем.
Он что-то записал на настольном перекидном календаре, которым пользовался вместо всяких там новомодных органайзеров в компьютере. Расписания в компьютере, конечно, тоже были, но в календарике академик Янсон делал пометки личного характера.
– Имущество делить надо? – продолжая писать, спросил он.
– А нет у нас совместно нажитого имущества! – веселилась Машка. – Квартира моя, досталась от родителей, евроремонт в ней тоже мой. Я бабушкину в Севастополе продала года два назад и все деньги ухнула на глобальное изменение интерьера! Мне очень повезло с дизайнером. Необыкновенная женщина Ольга Петровна – энергичная, талантливая, стройная такая, на девчонку похожа, и мудрая, как египетские пирамиды!
– Она про Юрика все сразу поняла и мои «мужу нравится это и вот это» мягко так, тактично задвинула. И настояла, чтобы квартиру, каждый уголочек, делали под меня. Дипломатично: «Вы ведете все хозяйство и много работаете, и дома работаете по ночам, значит, обстановка вокруг должна быть максимально комфортной и уютной для вас во всем, в каждой мелочи!» А еще она следила за финансами. Я предложила сразу снять со счета большую сумму и ухнуть в стройку. Но она объяснила, что это неправильно, и снимала со счета деньги копейка в копейку по смете и чекам. Я тогда спросила: зачем? А она загадочно отмахивалась: «Пригодится». Спасибо ей огромное, я ведь только в Америке доперла зачем! А вот как раз за этим! Сейчас у меня на руках, благодаря ей, все документы, подтверждающие, что ремонт и вся обстановка сделаны за мой счет! А прописан он у своей мамы, дабы не потерять собственность, мало ли чего!
– А что ж муж, чиновничьи доходы не вкладывал?
– Вкладывал! – радостно отрапортовала Машка. – В себя! Дорогая одежда, курорты, рестораны, развлечения, даже салоны красоты! Ейбогу, не вру! Добавил к оставшимся от ремонта деньгам свои сбережения, накопленные нелегким кресельно-кабинетным трудом, и купил джип. Вот скажите, Кирилл Павлович, зачем ему джип? Все его бездорожье – это одна колдобина на въезде к дому!
– Для престижу! – предположил академик, заразившись Машкиной развеселой бесшабашностью. – Давай-ка, Мария Владимировна, еще по кофейку, да с коньячком. – И заговорщицки подмигнул: – За твою Liberty, так сказать! – Отдал распоряжение секретарю по селектору и вернулся в разговор: – Значит, делить нечего?
– Денежку Юра считать умеет. Он же понимает, что присудят ему полмашины и оплатить половину ремонта и купленных вещей. Машину я и так ему отдам, а вредить «престижу» и «доброму» имени участием в судебных разбирательствах – ни боже упаси! Ни-зя-я!
– Да уж! – кивнул академик и спросил строго, перестав улыбаться: – Ты твердо решила? Может, вы поругались и ты обиделась?
– Я не могу на него обижаться, Кирилл Павлович, – посерьезнела и она. – И обидеться не могу, он чужой мне человек. Посторонний. Я это в Америке поняла, я там очень многое поняла про свою жизнь.
И она рассказала все Кириллу Павловичу – под кофе с коньячком и все отключенные телефоны очень занятого, невероятно занятого академика Янсона.
– Так... У меня есть замечательный адвокат, – выслушав, академическим тоном заключил Кирилл Павлович. – Великолепный прохиндей, как и положено в такой профессии. Он сделает все быстро: разведет и бумаги, какие надо, заставит твоего чинушку подписать, тем более ты говоришь, что скандалы могут попортить его салонное лицо.
А Машка чуть не разревелась – хлопала ресницами, разгоняя навернувшиеся слезы.
Какого такого вселенского одиночества она испугалась до умопомрачения тогда, пять лет назад?! Нет, не было никогда никакого одиночества!
А была обожаемая ею до полного восторженного погружения по самую макушку работа, и академик Янсон, и сама у себя она была!
А когда человек есть сам у себя, полностью есть – с набором уважения, любви, поощрения, поругивания за глупости и ошибки, балования себя, родного, такого, какой уродился, – то нет и быть не может никакого вселенского одиночества!
Юрик надрывался желанием вернуть в стойло взбрыкнувшую женушку, звонил, отчитывал, грозился, требовал немедленной аудиенции для разбора полетов, но Машка отключала телефон, не вступая в переговоры.
На следующий день, поздно вечером, ближе к ночи, открывая входную дверь, Машка услышала разливающиеся по пустой квартире трели телефона. Подозревая, кто это может быть, она, не торопясь кидаться к трубке, заперла дверь, сняла обувь, втайне надеясь, что звонившему надоест ждать.
Не тут-то было!
– Да. – устало отозвалась она на долгий призыв поговорить.
– Мария? Что у нас с дверью, я не мог попасть в дом!
За последние двое суток Юрик, видимо, подзабыл, что воспитанные люди здороваются, когда звонят.
– У меня с дверью все в порядке! – порадовала его Машка. – У меня надежная железная дверь!
Прошла босиком в кухню, включила чайник, прижала трубку с неугомонным мужниным голосом плечом к уху, доставая кофе и турку, – еще надо поработать, а спать уже хочется, вошла-таки во вкус здорового сна за полгода!
– Ты что, сменила замки?! – прозвучал в ответ потрясение-возмущенный полушепот. Юрик не поверил в такую возможность.
– Ну конечно, сменила! А то мало ли кто может прийти!
Новость была трудноперевариваемой для нежного организма российского чиновника.
– Это безумие! – выдавил ударник бюрократического труда. – Что с тобой произошло, Мария? У тебя стресс или что-то случилось там, в Америке?
«Со мной случилась Liberty, по кличке Свобода!»
И опьяненная этим вирусом Машка доброжелательно посоветовала Юрику:
– Ты возьми ключи у мамы, или у кого ты там сейчас живешь.
– У тебя точно что-то произошло с психикой! – медленно приходил в себя Юрий Всеволодович.
– Коллапс? – предположила, балбесничая, Машка.
– Мария! Ты не отдаешь отчет своим действиям! У тебя расшатались нервы!
Машке надоело! Сколько можно-то?!
– Юр, притормози! – сказала она жестко, с нажимом. – Не советую двигаться мыслью в данном направлении. У меня имеются справки, заверенные российскими и американскими врачами, о полной моей вменяемости 'и психической нормальности! Они, знаешь, американцыто, весьма в этих вопросах щепетильны. Это я на тот случай тебе говорю, если вдруг ты решишь, что можно меня в дурдом пристроить для дальнейшего твоего комфорта и благолепия! Привыкай и осваивай мысль о том, что мы разведены. Все! Меня больше нет в твоей жизни!
– Что ты такое говоришь! —. возроптал страдалец. – Я...
– Юра! – перебила Машка. – Пошел в жопу! – И выключила трубку.
Утром ее разбудили колокольные трели звонка в дверь. Машка сползла с кровати, кое-как разлепила глаза по дороге к двери и окончательно проснулась, посмотрев в глазок.
Прибыла тяжелая артиллерия в лице свекрови.
«Как это я про нее забыла?» – подивилась Машка и открыла дверь.
Владлена Александровна окинула критическим взором невестку с ног до головы. Похоже, босоногая Машка в коротенькой шелковой ночнушке с помятым лицом и буйной, взлохмаченной гривой волос ей не понравилась.
– Десять часов утра, Мария! Ты что, спала?
«Нет, блин, гусей пасла у стен дворца, в соответствии с призванием!» – влет раздражилась Машка.
Владлена Александровна царским указующим жестом отодвинула с порога невестку-пастушку и вплыла в прихожую. Брильянтово-шелковая, каблучно-голенастая, пластико-хирургически стройная, безморщинная, причесочно-уложенная, и все это в десять непастушкиных часов утра.
– Женщина не имеет права так расслабляться! – двигаясь по направлению к кухне, одаривала она мудростью нерадивую молодежь. – Прибери себя! Нельзя же так!
Ошеломленная неожиданностью нападения, Мария напряглась, но сразу опомнилась.
«Да уж! Пятилетняя дрессировка не проходит так быстро, знаете ли!» – сообщила она кому-то про себя.
Она всерьез обдумывала, не предложить ли бывшей свекрови присоединиться к сыну в походе в том направлении, которое она ему вчера указала.
Ну, не до такой же степени, одернула себя Мария Владимировна, не до такой! Хотя бы из уважения к ее морщинам...
«У Владлены нет морщин. Изведены за невозможностью быть у данного социального класса. А засим уважение к ним проявлять не требуется!» – пришла мысль.
Проигнорировав предложение «прибрать себя», Машка потащилась за свекровью в кухню, где та уже «царила». Провела указательным пальчиком по столешнице, брезгливо его порассмат-ривала на предмет обнаружения грязи,"смахнула большим пальцем увиденное.
Обнаружила или нет, было непонятно.
– Свари мне кофе, – повелела императрица.
Машка не шелохнулась, стояла, привалившись
плечом к стене.
– И оденься, будь добра!
– Зачем? Вы уйдете, а мне еще поспать надо, – ответила непокорная пастушка.
Владлена на открытый бунт отреагировала приподнятой аристократической бровкой.
– Не надо так явно демонстрировать хамство, Мария. Я пришла поговорить.
«Ну да! А я думала – пожелать мне доброго утра!»
Она расстроилась от неизбежности общения и невозможности остановить сабельную атаку свекрови. Пришлось одеться, сварить кофе и подать к нему сыр и нарезанный прозрачными кружочками лимон, сесть напротив и подождать, когда свекровь сделает глоток, оценит мастерство варки, качество продукта и приступит к изложению цели своего визита.
Понятной и без изложения.
– Юра мне все рассказал, – приступила к делу Владлена, мимикой оценив кофе где-то на троечку по пятибалльной шкале.
– А именно? – подтолкнула репликой течение разговора Машка.
– Что ты приехала из Америки, не в себе, с расшатанными нервами, устроила ему неприличную сцену и выставила из собственного дома!
Машка вдруг развеселилась, как от хорошей комедии, – искренне и беззаботно, откинулась на спинку стула и отпила кофе из своей чашки.
– Это недопустимо, Мария! Если у тебя расшаталась психика, то ее надо подлечить! Я утром созвонилась с одним моим знакомым, специалистом в этой области, мы обсудили твою симптоматику. Он готов тебя принять, назначить курс реабилитационного лечения. Нельзя же так! Женщина обязана сохранить семью, заботиться с муже и не имеет права опускаться до вульгарных скандалов! Ты и так-то с трудом справлялась ее своими обязанностями, а Юра терпел. Но вести себя столь неподобающим образом!
Машка уже не задавала себе безнадежно не продуктивных вопросов одной тематической направленности: «Как это ее угораздило вляпаться в эту семейку?» – а раздумывала над более насущными в данный момент вопросами.
А именно: послать Владлену сразу, рубанув по-рабоче-крестьянски, подтверждая многолетние свекровины подозрения в Машкином ха-бальском тупоумии, или вступить в диалог и как-то интеллигентно всей ей растолковать?
Послать сразу не позволяло воспитание, но и затягивать визит, выслушивая весь этот бред, тоже не хотелось.
– В конце концов, ты сама во всем виновата!
О как!
Видимо, Машка пропустила какую-то существенную часть обвинительно-наставительной речи, приведшую свекровь к данному утверждению.
– Конечно виновата! – увидев Машкино веселое удивление, повторила свекровь. – Ты бросила мужа на целых полгода, а он молодой, здоровый, интересный мужчина с естественными желаниями. А как ты думала? И ты не имеешь права его осуждать!
– Это все?
– Что за тон, Мария?!
– Ближе к делу, Владлена Александровна, вступительную речь я оценила!
Владлена посмотрела на Машу как на сумасшедшую:
– Да, Юра прав, у тебя что-то с психикой!
– Значит, действовать мы будем так! – распорядилась Маша, поднимаясь со стула. – Вы сейчас уходите и навсегда забываете номер моего телефона, адрес и, желательно, мое имя. Вам с Юриком всех благ!
Увидев, что Владлена собирается ответить очередным возмущением, Машка поняла, что спокойные объяснения, попытки донести свое мнение для этих людей, как говорят ее студенты, «не канают!», и если она хочет навсегда и разом от них избавиться, есть только один способ – напугать, пригрозить чем-нибудь, лучше всего потерей денег и скандалом на Юриковой работе. Она оперлась двумя руками о стол:
– И еще! Я не советую вам и вашему сыну не только пробовать, но и обдумывать возможности как-то мне навредить, даже намекать на мою невменяемость! Если вы не знаете, то сообщаю вам, что я ученый с мировым именем и имею такие связи, вплоть до администрации президента, которые вам с Юриком не снились в самых радужных мечтах! До сегодняшнего дня у меня не возникало необходимости подключать эти связи.
Хотите рискнуть и попробовать, что получится, если я к ним обращусь?
Никаких таких связей у нее не было, но Машка завелась и пугала с огоньком, вдохновенно, акцентируя каждое слово. А что? Пригрозить так пригрозить! Если другого языка не понимают!
Владлена, сразу растеряв надменность, перепуганно хлопала искусственными ресницами. О-очень хорошо! Стало доходить, значит!
– Если до меня или моих знакомых дойдут хотя бы намеки на сплетни, исходящие от вас, первым делом я зашлю к вам – лично к вам, Владлена Александровна! – судебных исполнителей, которые затребуют возврат денег или конфискуют все ваше имущество в счет уплаты. Последние три года оплата вашей квартиры производилась с моего личного счета, на что у меня есть юридические документы. Я доходчиво объясняю?
Владлена пришла в себя, опомнилась, вернула лицу привычное надменное выражение и, приподняв бровь, собралась ответить.
– Владлена Александровна! – угрожающе повысила голос Машка. – Я предупредила, и не шучу!
Владлена внимательно всмотрелась в Машки-но лицо. Что она там для себя высмотрела – осталось тайной, но ответить не рискнула. Величаво поднялась и столь же величаво удалилась из квартиры.
Через десять дней Маша имела на руках крепенькую, радующую новизной и необтертостью бумажку – свидетельство о разводе и подписанные Юриком документы об отсутствии у него материальных претензий к бывшей жене Марии Владимировне Ковальской.
Ему приснился жаркий Севастополь и плачущая Машка, уткнувшаяся ему в живот.
Открыв глаза и все успокаивая глупую дивчину в меркнущем, пропадающем, как мираж, продолжении сна, он потрогал ладонью живот.
Пресс был сухой и горячий, без каких-либо следов слезной влаги.
И проснулся совсем.
Про девочку Машу он больше не думал с того дня, когда ушла жена, а прежде вспоминал сто лет назад, на заре другой его жизни – тогда он, молодой офицер, прибыл со столь же молодой женой по месту несения службы, хрен знает куда, на крайние задворки советской империи – в небытие.
Он выбрался из кровати, пошел в душ, встал под упругие струи. Смывая с себя приснившуюся севастопольскую жару и все остальное, приказал выбросить эту ерунду из головы.
Он мастерски умел выбрасывать из головы мешающие ненужные чувства, эмоции, мысли, освобождая сознание для продуктивной работы по поддержанию и упрочению его благосостояния, его собственного, а заодно и тысяч людей, работающих на него.
Что-то он устал. Маетно-тяжело устал.
Такое с ним бывало редко, но случалось.
Может, повлияли две тяжелейшие сделки, следовавшие одна за одной, масштабные, которые месяцами подготавливала его команда – собирали информацию, давали взятки, перехватывали инициативу у конкурентов, занимались контрразведкой, искали лазейки в юридических документах, и все это в режиме стратегической секретности. И все это многотрудное и хлопотное дело последним ударом, красивыми, филигранно оточенными маневрами в переговорах, завершил сам хозяин.
Естественно, победив. Он же Победный. Дмитрий усмехнулся своим мыслям и вышел из душа. Не вытираясь, прошлепал в кухню, оставляя мокрые следы на элитном паркете. Достал из холодильника бутылку минеральной французской воды, скрутил железную крышку одним движением и, сбивая дыхание колющими взрыв-чиками лопающихся пузырей, опустошил до дна. Устал.
Он всегда чувствовал, когда подкрадывалась эта, предательски до поры накапливающаяся, усталость. Как простуда – к вечеру ты чуть хлюпаешь носом и вроде грудь заложило и сил нет. И точно знаешь: что бы ни предпринял в спасительной акции под названием «нет болезни!», какие бы лекарства ни пил на ночь – к утру будет бездыханный нос, больное распухшее горло и полная тоска!
С чего это оно навалилось? Ну, сделки-договоры непростые – так не в первый раз, бывало и покруче! Или сдавать стал? Может, возраст? Да ладно!
«Нормально все!» – сказал Дмитрий себе.
Он победил, еще бы! Все нормально.
Ему всегда говорили, начиная с детского сада, воспитатели, потом школьные учителя, тренеры, педагоги – все:
– Ты обязательно победишь! С такой фамилией и не победить!
И он побеждал. Почти всегда, за редким исключением.
А до него так говорили отцу – Федору Федоровичу Победному.
